И мы будем рядом

При слове «отпуск» ассоциации у каждого возникают разные. Кто-то воспринимает положенные им дни отдыха как нечто обыденное и не стоящее особого внимания, иногда — как повод закрыться в собственной квартире и не показывать носа до самого начала рабочих дней. Такие люди обычно проводят отпуск без спешки и суеты, не против зацепить с собой пару рабочих задач и чаще всего отлеживаются дома, восстанавливая силы. Арсений таких людей очень любит сравнивать с котами и своей придумкой очень гордится. Ну а что? Те едят, отдыхают и отсыпаются вдоволь, не обременяя себя лишними заботами, и в этом определённо есть что-то кошачье. Он бы, наверное, и был бы более чем рад перенять эту ленивую неторопливость, но сам относится к абсолютно противоположному типу людей: такие не терпят безделья, а потому не прекращают вечного движения, проводя отпуск в десятки раз насыщеннее рабочих будней, будто бы отыгрываясь за вынужденную ограниченнось прошедшего года. С наступлением отпуска его тело и голова абсолютно не хотят сотрудничать, и даже когда усталость от месяцев непрерывной работы берёт своё, просто позволить себе погрузиться в свободное ничегонеделанье он не может. Иррациональное чувство беспокойства, настигающее Арсения уже на второй день заслуженного отпуска, каждый раз толкает его на покорение новых (а иногда и давно уже привычных) мест, оставляя в кошельке внушительные дыры по своему окончанию. Любовью к излишним тратам он не обладал никогда, но отказаться от путешествий каждый раз оказывается не в силах. Однажды он даже настолько достаёт своим нытьем Антона, что тот просто вздыхает и предлагает оплатить Арсению грядущий отпуск из своего кармана. На это он, конечно же, получает достаточно однозначный отказ, однако подобная забота оказывается на удивление приятной. Его покрасневшие щёки Антон предпочитает проигнорировать, и Арсений за это более чем благодарен. Да, он находит богатство сексуальным, и не испытывает по этому поводу никакого стыда. Ладно, может только самую капельку. Впрочем, даже эти глубокие размышления не подталкивают его к решению внезапно возникшей проблемы. А заключается она в том, что Антон, конечно же, относится к первому типу людей. Да и не просто к первому: он, блять, практически полное олицетворение домашнего кота, и не вылазил бы из дома целыми днями, будь у него такая возможность. А в последнее время такой возможности ему не выпадало, и именно в этом кроется главная загвоздка. Когда Антон вернулся из офиса злой и уставший, Арсений ничего не сказал. Подобные вечера — далеко не редкость, потому он просто привычно подлез к практически сразу завалившемуся в кровать Антону под руку и обхватил за талию, положив голову на напряжённое плечо. Они провели в полной тишине несколько минут, когда Антон наконец подал голос: — Арс, ты это, — казалось, что тот тщательно выбирал слова, и Арсений невольно напрягся, — сможешь освободить январь? — Что? — скрыть удивление не получилось, и Арсений перевёл взгляд на профиль Антона: чёрт, с этого ракурса даже его профиль выглядел напряжённо. — Если у тебя нет планов… На отпуск, я имею ввиду. — Поправил себя он, — в общем, я остаюсь. Тут. Подумал, что ты можешь остаться со мной. Если захочешь. Слова доходили очень медленно, и Арсению потребовалось несколько долгих секунд, чтобы уловить основной смысл. — Что? — повторился он, скривившись от банальности, — в смысле, как? А как же?.. — Неважно, Арс. Всё… Сложно. Но можно. Если ты, конечно, за. — Ты шутишь? Конечно я за, Шаст, что за вопросы. — Наверное, ему стоило подумать, прежде чем давать такой однозначный ответ. Наверное, это бы избавило его от внезапно свалившейся на его голову проблемы. Но Арсений думал об этом в последнию очередь — если думал вообще. И теперь ему приходится разгребать последствия. К собственному сожалению, ни гениальным стратегом, ни великим мыслителем Арсений назвать себя не может. Нет, с его самооценкой всё в полном порядке, однако за прошедшие дни он ни на шаг не приближается к умному решению, и его самоощущение стремительно скатывается к маленькой, зелёной картофелине. Ну, той самой, которая вся в глазках и валяется где-то на самом виду, умудряясь выглядеть настолько жалко и неказисто, что её обходит стороной даже слепая бабка, принимающая хурму за апельсины. Сравнение выходит настолько душещипательно точным, что Арсению даже становится себя жаль. А вот жалеть себя Арсений умеет просто отменно, и собственно этим самым он и занимается на протяжении последнего часа, сосредоточенно глядя в потолок. Антон, залипающий в телефон на соседней стороне кровати, поглядывает на него всё напряжённее с каждой секундой, и, наконец, не выдерживает спустя ещё несколько шумных, драматично обречённых вздохов. — Арс, кончай, — хрипло бормочет он и отбрасывает телефон в сторону, подтягиваясь на кровати повыше. — А как же прелюдия, Шаст? Романтика? — Шутить у Арсения получается лучше всего, и сейчас он как обычно решает заняться именно этим. — Ой, не выëбывайся, Арс. — огрызается Антон, пытаясь безуспешно прогнать из голоса волнение, — я же вижу, что что-то не так. Так что не тяни. Почему никто не придумал руководства на подобные ситуации? Арсений чувствует себя будто маленьким ребенком, который устроил истерику на ровном месте и даже осознаёт это сам, однако извиниться перед родителями не в силах. Отчего-то именно сейчас не дающая покоя проблема начинает казаться совершенно глупой и незначительной. В конце-то концов, он же взрослый человек. Взрослый, и вполне осознанный для собственных лет. Так почему он вообще подумал, что провести один из многочисленных отпусков вне привычного ритма — такая большая проблема? Особенно, если рядом будет Антон. Арсений, конечно, романтик, но фразу «с любимым рай и в шалаше» раньше к себе считал неприменимой. Однако сейчас он явно в шаге от пересмотра собственных ценностей. Антону спокойный отпуск намного важнее, а он и перетерпеть может: возможно, немного отдыха пойдёт на пользу и ему самому. Любые аргументы против и вовсе стремительно испаряются из его головы, оставляя после себя лишь белый шум. Он любит Антона больше всего на свете, и это не подвергается сомнениям. Так в какой момент одного этого факта перестало хватать, чтобы перевесить незначительные для него неудобства? В одну секунду Арсений хочет стереть из памяти все предыдущие сомнения, однако это будет нечестно по отношению к самому Антону в первую очередь. Набравшись смелости, он наконец открывает рот. — Я просто думал, — вкрадчиво начинает он, — об отпуске. — На этих словах Антон переводит на него до боли обеспокоенный взгляд, и Арсений спешит его успокоить, — нет, Шаст, всё в силе. Я просто не думаю, что смогу просидеть в квартире всё свободное время — я же просто взорвусь. Не пойми неправильно, я ради тебя готов взорваться и заново собрать себя по кусочком, но будет глупо отрицать, что я переживаю по этому поводу. Я знаю, как давно ты хотел нормальный отпуск, а ещё невероятно люблю тебя, и поэтому просто не смогу отобрать у тебя такую долгожданную возможность. Однако всё же немного боюсь… К концу предложения дыхания перестаёт хватать, и Арсений шумно хватает ртом воздух, прерывая свой монолог. Почему никто не говорит о том, что серьёзные разговоры — это всегда так же сложно, как и в первый раз? Немного отдышавшись, он переводит взляд на задумчиво замершего Антона и открывает рот, чтобы продолжить, но Антон хватает телефон и что-то сосредоточенно печатает, жестами прося его немного подождать. Не сказать, что Арсений понимает причины резкого перерыва, но спорить, конечно же, не собирается. Он лишь подбирается на кровати и пересаживается поближе к Антону, согнув ноги под каким-то странным углом: поначалу хочет и вовсе привычно улечься головой на Антонов живот, но тот выглядит занятым, и отвлекать его он совсем не хочет. Пауза затягивается, и это начинает напрягать. Антон всё ещё не смотрит на него, и он меняет позу несколько раз в безуспешных попытках умоститься поудобнее. В конце концов он находит компромисс: положение не очень удобное, но вполне терпимое — ему этого хватает. Антон бегает глазами по экрану ещё пару минут и наконец-то откладывает телефон в сторону, очевидно удовлетворившись результатом. — Это было что-то настолько срочное? — Арсений, вообще-то, истерить не очень любит, но сейчас сдерживаться не выходит. Он, кажется, в шаге от того, чтобы превратиться в типичный образ недовольной недостатком внимания жены, и немного морщится от прозвучавшей в голосе претензии. Ну, Антон, по крайней мере, прекрасно знает обо всех его недостатках: Арсений чистосердечно предупреждал его не один раз, но тот очевидно пропустил все предостережения мимо ушей. — Знаешь, я вообще-то… — Я взял нам билеты в Амстердам. Они начинают говорить практически одновременно и тут же замолкают, не желая перебивать. В воздухе вновь повисает неловкая пауза и Арсений хочет продолжить, но… Подождите, Антон сказал Амстердам? — Что? — Сегодня вечером он повторяется слишком часто, но вина целиком и полностью лежит на Антоне: тот из раза в раз заставляет его чувствовать себя так, будто его баллы айкью кратно уменьшаются с каждым сказанным словом, и Арсению приходится серьезно напрячься, чтобы обработать последнюю сказанную Антоном фразу. — Я взял нам билеты в Амстердам, — повторяет Антон и нервно закусывает губу, будто бы только сейчас понимает, как это звучит. И… Ладно, звучит это действительно внушительно. Хочется язвительно сказать, что Антон повторяется, но у Арсения хватает сил только на то, чтобы несколько раз по-глупому открыть и закрыть рот. — Арс… Слишком? — Наконец интересуется Антон, так и не дождавшись от него внятного ответа, — ты просто говорил, что ни разу не был в Нидерландах, но очень хотел, и я подумал, что… — Антон, — Арсений хочет похвалить себя за то, что нашел в себе силы прервать этот словесный поток, но быстро продолжает, пока Антон не успел загнаться ещё больше, — это, во-первых… Просто охуеть, а во-вторых… Это оно как вообще? Удерживать лицо от безграничного вытягивания получается с большим трудом, и Арсений ругает себя за дурацкое составление предложений: что это за манера речи как у пятилетки? Он поглядывает на нервно теребящего край растянутой футболки Антона и ободряюще — ну, как получается, — улыбается. Антон наконец-то немного светлеет и начинает говорить: — То есть, ты согласен? — Бормочет тихо и полувопросительно наклоняет голову — выглядит до невозможности очаровательно. И, господи, как же эти слова хорошо звучат из уст Антона: Арсений бы отдал всё, чтобы услышать их в другом контексте, но благоразумно сдерживатся от любых комментариев. Антон, кажется, думает о том же, потому что краснеет щеками и откашливается, скашивая взгляд в сторону. — Конечно согласен, Антон, — его голос звучит слегка задушенно, и он продолжает уже погромче, — ты же это всё ради меня… Я не просто согласен, Антон, я очень хочу поцеловать тебя прямо сейчас. Кажется, Арсений слышит хруст Антоновой шеи — настолько быстро тот поворачивает голову. На его лице наконец появляется несмелая, но до невозможности яркая улыбка. Арсений любит её больше всего на свете. — Так чего ты тогда яйца мнешь, а? — Усмехается Антон, очевидно почувствовав себя увереннее. И уверенность явно идёт ему намного больше, чем волнение — это уж точно. — Ничего я ещё не мну, — смеется Арсений и добавляет уже хитрее, — но если ты будешь хорошо себе вести… Договорить ему не дают: Антон резко обхватывает его за талию и прижимает к себе, мягко касаясь губ своими. Те уже успели покрыться тонкой коркой после того, как Антон искусал их от волнения, и Арсений нежно проводит языком по шершавым ранкам, расстворяясь в долгожданном поцелуе. Хочется совсем уж позорно застонать, но Арсений сдерживается, прижимаясь к Антону как можно ближе: притирается к бедрам и заваливается чуть дальше, практически полностью укладываясь сверху. Положение не самое удобное, — у него сто процентов затекут ноги, а Антон и вовсе не сможет поднять голову вверх без тянущей боли в шее, однако им обоим плевать. Даже когда они превратятся в совсем уж дряхлых старичков, просто возможность быть рядом — как можно ближе, тело к телу, как два кусочка пазла, — будет гораздо важнее больных суставов, это уж наверняка. И блять, как же он любит целоваться с Антоном. Страстно и резко, нежно и совсем уж чувственно… Или как сейчас — лениво, но до ужаса трепетно, так, что по ногам проходит предательская дрожь. Антон, кажется, разделяет его мысли. Хотя ещё бы, не разделял, когда они буквально плавятся в руках друг друга, цепляясь как можно крепче. Однако тихий стон, который всё же вырывается из горла Антона, когда Арсений мягко оттягивает его нижнюю губу и практически вылизывает доверчиво приоткрытый рот, он всё равно воспринимает как лучший комплимент. Время растягивается, словно горячая карамель: Арсений только и успевает податливо сплетаться языком с горячим Антоновым, судорожно хватая носом недостающий воздух. Это феерия, финиш, полная капитуляция — каждый поцелуй с Антоном ощущается как маленькое перерождение даже спустя столько лет. Арсений готов лично поспорить с каждым, кто заявляет, что любовь живёт только три года, потому что их — только усиливается с каждым новым поцелуем, разделённым на двоих. Когда Антон наконец отрывается от его губ, чтобы оставить несколько легких поцелуев на линии челюсти и нежной коже шеи, Арсений не чувствует себя человеком. Он просто какое-то жалкое подобие, и Антон вертит им как хочет, полностью укладывая на себя. Он натягивает на них тонкое одеяло и крепко обнимает Арсения, запирая в плотном кольце из собственных рук. Чувство защищённости топит в себе с головой, и Арсений наконец прикрывает глаза, вдыхая родной запах, окруживший со всех сторон. Нерешённые вопросы всё ещё вертятся где-то на краю угасающего сознания, но Антон гладит его по волосам так нежно и мягко, что сил на распросы не остаётся вовсе. У них ещё есть время, думает Арсений и быстро проваливается в сон, до последнего ощущая фантомные поцелуи в лохматую макушку. Всё происходит… Достаточно быстро. На следующее утро они выбираются на съемки совсем рано, не успев даже нормально позавтракать: привычно заказывают два разных такси и перебрасываются лишь парой фраз, никак не упоминая предстоящий отпуск. Возвращаются оба как обычно поздним вечером, и, несмотря на усталость, всё же садятся за назревший «серьёзный разговор». К большому удивлению Арсения, Антон всё ещё не может поверить в то, что он согласен на поездку, и переспрашивает несколько раз, точно ли он в этом уверен. Ему не хватает только пушистого хвоста за спиной — точно бы завилял, словно щенок лабрадора при виде вернувшегося с работы хозяина. Арсений даже хочет возразить, что это он должен уточнять: не ему же придётся добровольно обрекать себя на не самое приятное времяпрепровождения вместо заслуженного отдыха, однако решает не спорить — подобный обмен любезностями в их случае точно прилично затянется, а время, к сожалению, так и не приобрело способность становиться резиновым, когда это действительно нужно. И если до этого момента Арсению и так казалось, что он любит Антона больше жизни, — сейчас он точно в этом уверен. Арсений никогда не признает этого вслух, но то, с какой лёгкостью Антон говорит о всех серьёзных этапах подготовки, делает с ним что-то невероятное. Вот Антоновы губы шевелятся, когда он разъясняет что-то про Серëжу, шенген и перелёт, а Арсений не улавливает и половины сказанного: в его голове эти губы вытворяют с его телом что-то невероятное, и ему приходится переспросить ещё раз, незаметно сглатывая накопившуюся во рту слюну. Это пошло и, возможно, совсем незрело, но ему нет никакого дела: потом он воплощает в жизнь все свои фантазии и ни капли об этом не жалеет. Готовятся же они долго. В какие-то моменты мандраж от предстоящей поездки и вовсе накрывает с головой, а оставшиеся дни кажутся не более, чем несколькими секундами, которых для подготовки абсолютно точно недостаточно. Антон успокаивает его и постоянно обзывает параноиком, однако Арсений прекрасно видит, что тот переживает в два раза больше его самого. Тем не менее, такая забота невероятно греет душу, и Арсений старается отдавать в ответ ещё больше — иначе никак нельзя. В последние оставшиеся дни напряжение достигает пика: они в конец разругиваются со Стасом, и Антон целыми днями ходит нервным и чересчур уж серьёзным. Арсений же и вовсе решает не остсвечивать: претензии Шеминова волнуют его меньше всего, а вот состояние Антона, который продолжает держаться только на честном слове и его посильной поддержке, становится главным фокусом в последнюю перед новым годом неделю. К «дню отлëта», как заранее обозвал его Антон, Арсений не может вспомнить ни одного дня, когда они проснулись без волнения, будто бы пропитавшего воздух вокруг. Всё кажется настолько рискованным, что не отменить все планы к чёртовой матери помогают лишь тëплые объятия и привычные полуночные разговоры, перемежающиеся с нежными поцелуями и заверениями о том, что они со всем справятся. Трясти Арсения начинает ещё на моменте выезда в аэропорт. Они, если говорить совсем честно, поступают слишком рискованно и, наверное, недальновидно, однако другие варианты выглядят очень уж непривлекательными. Короче говоря, взвесив все «за» и «против», они решают лететь вместе. Арсений, на самом деле, до последнего считает эту затею невероятно глупой, но одна мысль о том, что перетерпеть такой нервный перелёт в одиночку будет сродни пытке, заставляет его согласиться. Утром в аэропорт их подкидывает Дима. Договариваются они об этом без особых разногласий: раскидывать вещи по разным машинам не хочется совершенно, а ехать в одном такси — для них точно не вариант. Арсений всю дорогу сидит — или больше полулежит, — скрючившись на заднем сиденье, и сжимает потную ладонь Антона в своей, поглаживая выступающие костяшки большим пальцем. Стоит ли говорить, что всё это время он молится о том, чтобы в аэропорту их никто не узнал? Впрочем, эту жизнь они явно выигрывают, потому что удача на их стороне: оба рейса они летят в практически пустом бизнесе, а все люди поблизости не слишком уж заинтересованны другими пассажирами. Арсений поначалу хочет поинтересоваться, во сколько обошёлся Антону этот перелёт, однако решает не лезть: всё равно знает, что дорого, и от этого в груди теплится какое-то урчащее удовлетворение. Сам полёт занимает… Не слишком много времени. Однако они теряют несколько часов в пересадках и оказываются в Амстердаме ближе к вечеру несмотря на то, что вылетали утром. В остальном всё проходит достаточно штатно, но Арсений всё равно чувствует себя полностью выжатым этим днём, и плетется за Антоном по аэропорту больше по инерции. Когда Антон перехватывает ручку чемодана в другую руку и притягивает его поближе, обхватив за локоть, Арсений дёргается и озирается по сторонам, широко распахнув глаза. Однако натыкается лишь на незаинтересованно опущенные головы людей, спешащих куда-то по своим делам. Потому что всем плевать, держатся они за руки, обнимаются или просто идут рядом друг с другом, лишь слегка соприкасаясь плечами. И от этого на глаза наворачиваются непрошенные слезы. Одна мысль о том, что они могут жить вот так: не скрываясь и не переживая о каждом своём шаге и взгляде, отдаётся в его сердце неприятной тянущей болью. Однажды, думает он, и обхватывает руку Антона в ответ, ускоряя шаг. Однажды они смогут именно так, и никто им не помешает. Антон несмело улыбается, скосив на него немного печальный взгляд, и Арсений понимает, что тот думает о том же. Добираются до отеля они на такси: с их знанием английского ткнуть в точку на карте — максимально приемлемый минимум, на который хватает их знаний и оставшихся после полёта сил, и уже через 20 минут они оказываются на месте. Антон выглядит невероятно мило, когда объясняется с девушкой на рецепшене на своём ломанном английском. К собственному удивлению, Арсений всё ещё не очень понимает половину сказанных им слов. Интересно, это Антон настолько прокачался, или же просто он уже всё забыл? Была бы его воля, он бы наблюдал за этим процессом целую вечность, однако тот решает все вопросы достаточно быстро и возвращается к нему с до невозможности довольным видом. — Ну поздравляю, добытчик, — не удерживается от подколки Арсений, наблюдая, как вокруг Антоновых глаз собираются маленькие счастливые лучики. — Ой, Арс, не пизди, — усмехается он, подхватывая один из чемоданов, — если б не я, то тебе бы пришлось ночевать в холле со своим «Лондон ис зэ кэпитал оф Грэйт Британ». Что же, английский он, вообще-то, знает достаточно сносно, но на самом деле, здесь возражать особо не на что, — практики ему действительно не хватает, — однако Арсений — птица гордая: — Да я между прочим английский лучше тебя знаю, просто даю отстающим возможность попрактиковаться, — он даже хочет по-детски показать язык, но сдерживается: сейчас, когда они наконец решили все вопросы, в теле появляется невероятная лёгкость, толкающая дурачиться и улыбаться совсем без причин. Антон лишь качает головой и легонько пихает его в плечо, показательно уходя к лифтам. Ему же остаётся только схватить оставшиеся вещи и бодро посеменить следом. Они заваливаются в номер, кое-как свалив сумки в углу, и падают на кровать прямо в одежде, успев стянуть только куртки. Арсений может быть и побухтел бы — где они только в этой одежде не лазили за сегодня, — но Антон обхватывает его всеми конечностями и вслепую тычется губами везде, куда может дотянуться, заставляя Арсения выпустить какой-то до ужаса смущающий задушенный писк. И если всё это какой-то лихорадочный сон — он точно не хочет просыпаться. Арсений пытается извернуться в плотном захвате, но Антон только сцепляет руки сильнее, зарываясь носом в его волосы. — Ну хорош, родной, — бормочет он, щекоча арсово ухо тёплым дыханием, — давай полежим так ещё чуть-чуть, успеешь потом набегаться. Возможно, когда-нибудь Арсений бы обязательно возразил, потому что дела нужно делать до того, как завалишься отдыхать, однако эйфория от осознания того что они провернули отнимает у него любое желание спорить. Если честно, в то, что они действительно справились, верится с большим трудом. Отчего-то Арсению кажется, что завтра он проснётся в постели совсем один, а воспоминания о сегодняшнем дне останутся не более, чем призрачным миражом, который сотрется из памяти уже через пару дней. Но сейчас думать об этом не хочется. Тёплый и такой родной Антон ощущается слишком реально, чтобы быть всего лишь плодом его воображения, а если вдруг так — с этим будет разбираться будущий Арсений. Настоящий же Арсений сейчас невозможно счастлив. Он очень хочет остаться в этом чувстве навсегда. the end.