Я не могу говорить иначе

Кашин топчется голыми стопами на промерзлом полу застекленного балкона и выпускает сизый дым из полуоткрытых губ наружу. Лунный свет, пробиваясь сквозь листья дерева, растущего невероятно близко — протяни руку и и сможешь докоснуться — самыми причудливыми, светлыми пятнами разбегался по лицу Дани, смешиваясь с россыпью его маркерных рыжих точек, количество которых удвоилось с наступлением июня. В воздухе стояло совсем тихо: четыре утра на часах как-никак. Легонький ветерок обдавал лицо Кашина приятной прохладой, пошевеливал сонные листья и разносил тонкий аромат бережно высаженных соседкой цветов у подъезда. Впервые появилось ощущение свободы; дышать беспрепятственно сделалось настолько возможным, что Даня вбирал в себя весь свежий воздух, обменивая его на сигаретный дым. Возможно, это была не совсем равная тому цена, но по крайней мере, дым и уносимый невесомыми порывами летнего ветра пепел — это все, что Кашин мог отдать, не пожалев. Дверь балкона открывается под чужим напором, спиной Даня чувствует каждое движение и каждый издаваемый звук, будь то шорох подошвы по застеленному линолеуму или глубокое дыхание. Всякой клеточкой тела Кашин ощущал присутствие другого человека и исходящую от новоприбывшего гостя сонливость. Громкий зевок стал тому подтверждением. — Че ты не спишь опять? — Руслан не выглядит встревоженным, но Кашин своими необъятными глазами ловит взгляд родных шоколадных радужек с расширенными черными зрачками и отчетливо видит где-то на дне литры невысказанных переживаний за собственное здоровье. Тушенцов моргает несколько раз и не позволяет Дане и дальше высматривать множественные тайны Руслана. Со временем все всплывет наружу, сейчас — слишком рано. — Да чет сон кошмарный подбил, пришлось стресс снимать. Теперь вот, как видишь, — Кашин дергает запястьем, обозначая наличие палочки с табаком, зажатой меж пальцев. Руслан хмурится, вынимает ее и безжалостно тушит о пепельницу на подоконнике, оставляя там же бычок. Даня фыркает, отворачивается и сквозь ворох листьев любуется ночным небом, на котором красуется полная луна. Тушенцов, укутанный в белоснежное теплое одеяло, подходит ближе и устраивает свою голову на чужом плече, косвенно пытаясь обратить на себя внимание. — Может, обратно в кровать? Мне без тебя тяжело засыпать. — Иди, я щас, — отвечает Даня. И еле слышно добавляет: — Замерзнешь, Русь, — Тушенцов улыбается и блаженно прикрывает веки. Стоять вот так, вместе, наслаждаясь предутренней тишиной, было замечательным вариантом совместного времяпровождения. Но пальцы ног нещадно немели, поэтому Руслан утыкается носом в чужое плечо напоследок, слыша свойственный Кашину запах с примесью дотлевшего окурка. Даня ласково тянет ладонь к чужому лицу и обращает на себя внимание; трепетно поглаживая большим пальцем левой руки тушенцовскую щеку со следами от перьевой подушки, Кашин не произносит ни слова, потому что его утомленные, но такие внимательные глаза буквально шепчут Руслану в самое ухо самые обыкновенные нежности, от которых Тушенцова передергивает из-за бурлящего чувства счастья в груди. Подзамерзшая подушечка указательного пальца в одно мгновение оказывается на его шее, на чернильном крылышке изображенного животного — Руслана мгновенно бросает в озноб от взволнованности и смятения. Даня по-доброму ухмыляется, а Тушенцов своими подслеповатыми ото сна глазами улавливает, как чужие рыжие веснушки удивительным образом превращаются в множество крохотных «оранжевых карликов», о которых Руслан вычитал в какой-то онлайн-энциклопедии несколько месяцев назад. Еще тогда в голову сразу пришла мысль о Кашине — он такой же маленький по сравнению с числом населения на планете Земля, как и вышеупомянутые звезды главной последовательности K-типа по сравнению с остальными космическими объектами Солнечной системы, но он для Тушенцова — невероятно яркий до слезливости глаз, горячий до пылающих ожогов. И самый что ни на есть значимый. У Руслана в волосах путаются искры из даниных проницательных глаз, похожих на два зеленых авантюрина с вкраплениями холодного голубого, которым Кашин безучастно и неохотно разбивает человеческие сердца. И Тушенцов испытывает все, что могут преподнести ему оттенки таких любимых, но потаенных и неразгаданных глаз. Одно он знает точно: Даня никогда не посмеет сделать ему больно. Потому что руслановы шоколадные глаза с окутывающим нежным взглядом заменяют Кашину ритуал в виде кофе и курева по утрам, вошедший в привычку; касания Руслана заменяют кипяток, льющийся из-под крана в ванной и скатывающейся каплями по обмякшему телу в завершении тяжелого рабочего дня; искренние слова и смелые поступки заменяют сон, в котором Даня пытается убежать от проблем беспощадной взрослой жизни и в котором от него не требуют принимать решений на каждом шагу. И это, возможно, похоже на слащавое и преувеличенное «он заменяет мне воздух, которым я дышу», но Кашин такое не произнесет ни в жизнь — терпеть не может ложь, презирает это в других и отсекает любые попытки таких людей выйти с ним на контакт. Он, на удивление, Руслана просто любит. И, что важно, должно не теряет рядом с ним собственной энергии — лишь получает новые для себя эмоции и направляет их в творчество, которым он неустанно горит. Дане кажется, что искусство в разных его проявлениях — его стихия; его главная цель, которая никогда не будет достигнута в полной мере, потому что Кашин будет требовать от себя большего, однако выше головы не прыгнешь. Но Даня безусловно обретет должную известность в широких кругах, перестанет гнаться за поисками смысла жизни и будет отдавать всего себя любимому делу. Обстоятельства обязательно сложатся благополучно, и он, возможно, будет счастлив. Но ничто из этого никогда не будет иметь для Кашина такой же значимости как Руслан. «Никогда не говори никогда, Даня», — печально усмехается Тушенцов на подобные размышления Кашина вслух. «Я не могу говорить иначе, пока ты еще дышишь со мной одним воздухом, ходишь по одной земле со мной и изредка пялишь на те же звезды, что и я, Русь», — отвечает он. Все тот же балкон и то же время суток — не меняется ровным счетом ничего, кроме течения времени. Оно непримиримо сочится песчинками сквозь пальцы и жалеет для тебя секунды на передышку — в могиле отдохнешь. — Я жду тебя в постели, ладно? — Тушенцов кладет свою ладонь поверх чужой тыльной стороны кисти и поглаживает аккуратными движениями, своеобразно прощаясь. Кашин на это лишь коротко кивает и целует Руслана до дрожащих густых ресниц и легкого головокружения, по-хозяйски языком вылизывая каждую губу и ряд зубов — совсем как рыжий мартовский кот. Одеяло спадает с чужих заостренных плеч и пушистым облаком приземляется на пол, но дабы сохранить накопленное тепло, Даня крепко прижимает к себе бренное тело Руслана, уже никак не поддающееся власти Тушенцова по его — Кашина — вине. Шепчет в самые губы: — Добро, — и вновь припечатывает к ним такое своеобычное обещание прийти через пару минут. Улыбку Руслана Даня чувствует сразу же, потому что на нее незамедлительно отзывается сердце, вопиющее и негодующее из-за своей несвободы. «Я хочу, чтобы ты вложил меня ему в ладони, разве ты не слышишь?» — «Подарю тебя ему на семидесятилетие, заткнись».