Лютики

***

Часы сменялись сутками. Он не знал, сколько их прошло, только все выдались дождливыми. Пытался читать, но слова не желали складываться в предложения, хотя время от времени отдельные из них просто прыгали со страницы в глаза и кричали. Вина. Предательство. Такие вот слова. Днями он всё в той же мешковатой рубашке, просиживал на диване и под шум телевизора смотрел, как дождевая вода размеренно капает с крыши. Ночами лежал на скрипучем диване без сна чуть ли не до рассвета, слушая, как с каким-то своим ритмом стучит по карнизу та же вода, словно кто-то застенчиво просил открыть дверь и пустить на ночлег. Слишком много думал о Янке. Начал представлять, что она каким-то образом осознает происходящее, наблюдает за разворачивающимися событиями из убогой могилы и получает удовольствие. —Тебе нравится, как все обернулось, Илюш?— Обязательно спросила бы она, если бы только могла —Этого ты хотел? Она не ушла. Она всё ещё караулит у общаги. Только от неё больше не пахнет ягодным кизасом который теперь служил заместо спускового крючка, заставляя в любой момент начать разбрызгивать желчь направо и налево, совсем не из злости, хотя может и теплилась где-то внутри её едкая толика. Сладкий аромат какого-то ягодного месива теперь заменен тошнотным запахом крови и чего-то сладковато-отталкивающего. Выглаженное белое платьице с невесомыми рюшами украсило клюквенно-красное пятно в пол реберной клетки. Наверняка остался бы шрам. Такой же глубокий, какой Яна оставила на сердце. Он не заживает, сочится мерзким гноем, высасывает ещё оставшиеся силы и прожирает душу как какая-то аскарида каждый всё дальше и дальше с каждым днём. Время идёт. Даже не то что идёт, а уже несётся чёрной тройкой, топча под оглушающе громко лязгающими копытами всякого, кто посмел зазеваться. Этот лязг, замаскированный под глухое тиканье стрелок часов мерзко капает на мозг. Хочется выть. Хочется пить. Хочется кричать наподобие Володи Высоты: «Чуть помедленнее кони! Чуть помедленнее!». Ещё немного и он выпотрошит этот блядский тикающий блин на стене, разобьёт стекло и вырвет с корнем вечно куда-то бегущие стрелки чтобы наконец ощутить тишину. Такую же мгновенную тишину, как тогда. Когда все гости пренебрежительно затихли, увидев как, выйдя из авто и прикрывшись букетом желтых лютиков, она начала осторожно приближаться. Тогда показалось, что несмотря на то, что она улыбалась, на сердце кошки не то что скребли, а уже ощутимо драли. Лицо её было бледным, словно она никогда не видела солнца. Не прошло и пары секунд, как мир рухнул вместе с ставшим в один момент таким тяжёлым телом. Даже, казалось бы, оглушающий хлопок «Макарова» тогда был заглушён адским звоном в ушах, точно вот-вот барабанные перепонки лопнут как снежноягодник под школярским каблуком. Внутри, не веря, завизжало, закреблось и тут же замерло что-то важное, когда оклейменная багровой кляксой, она распласталась по асфальту, приминая таким худеньким телом букет свежих лютиков. Её ноги-спички рефлекторно дёрнулись, будто она хотела убежать от боли, но дальше ничего не последовало кроме мелового контура на изгвазданном асфальте и одинокого букета. Не было там ни гранаты, ни камеры, ничего. Только лютики. Конечно на грохот по-несушечьи приковыляет Тома. Примется неуклюже кудахтать вокруг и убирать осколки мерзопакостной машины. Не так. Не так всё должно быть. Тому видеть не хочется. Ни сейчас, никогда более. Она была права, как бы ни было стыдно это признавать. Этот её конфетно-букетный период закончился так же быстро, как и Янкин пульс вытянулся в ниточку, неприятно торчащую из рукава. Она бы сейчас так вымораживающе не кудахтала, села бы рядом, по плечу погладила невесомо, начала бы что-нибудь мурлыкать. Прикосновения Томины жгут невозможно. Хочется закрыться под алюминиевый клош, огородить себя от этого подобия средневековой пытки, впрочем не менее болезненного. Если тогда, в уютном ресторанчике, это ещё было приятное, пикантное перечное покалывание, то сейчас это уже откровенное жжение, оно смолит кожу, прожигает как бычок об запястье. Плохо. Кровь тоненькими клюквенными струйками бежит с рассеченного кулака. Пепел на старый ковёр сыпется. Визжит ребёнок будто свинья резаная. И то ли плакать хочется, то ли биться об стены, настолько доконало. Не надо ему ничего этого. Когда она пыталась научить его банальному вальсу, Илья всегда оттаптывал носки и через пару минут обучения сдавался. Какой танец выйдет если прямо сейчас станцевать на осколках? Может быть и было бы очень романтично взять и начать кружиться в подобии вальса или чего получше, игнорируя кровоточащие стопы, в которых уже до кости вошли прозрачные, буквально сахарные остатки от циферблата. Только вот кроме присядки ну или как максимум казачка он ничего особо и не умел, а это уже выглядело бы скорее комично. Пачкая пол и шаркая босыми ногами, поплелся на балкон. Достал практически пустую пачку, нащупал в кармане коробок с красным вертолетом, который так не вовремя подвёл. Спички отсырели. Первая тут же погасла, вторая сломалась. Сраная сигарета с верблюдом, когда он обращается к ней в поисках хоть какого-то утешения, отказывается зажигаться. Поросячий визг детёныша прекратился вместе с хлопнувшей входной. И уже не важно, Тома ли это куда-то смылась прихватив с собой это проклятье, или же грабители решили не мучаться и забрать что-то, что хоть можно достойно продать. Честно, он даже имени этого ребёнка не помнил, не то что беспокоился за его сохранность. Лениво оглянувшись, и через стекло балконной двери оглядев часть ненавистной хрущёвки обрадовался, что на несколько минут останется в одиночестве. С ней же надо о чем-то говорить, а говорить не хочется, да и не о чем. С Яной даже молчать было хорошо, спокойно так. Не брось он её тогда, может и не выжирали бы сейчас черви каштановые глазки, не гнила бы она в деревянном сейфе под толщей чернозема. Если бы не та треклятая бутылка молока в сумке, если бы не этаж под несчастливой цифрой. —Ты шантажируешь директоров фирм?! —Но я с ними не сплю. —Это статья, Яна! —Подумаешь! Ни один из них в милицию не заявил. И не заявит,— Уверенно сказала она. —Я знаю, что я делаю. —И на эти деньги мы отдыхали на юге?! Какая ему была разница? Зачем было начинать этот базар? Есть деньги, так радуйся, пока можешь. Упивайся дорогим бурбоном, а не северной землей. Купайся в тёплом море, а не в фонтане. Загорай на гамаке, с коктейлем и книжкой на коленях, вместо того, чтобы горбатиться на родительской даче, выкручивать глазки у картошки да выковыривать грязь из под ногтей. Так она говорила? На похороны он не явился, не смог. К тому же никто и не звал. Ну кто в здравом уме позовёт на похороны дочери предполагаемого убийцу? Да даже если бы позвали, всё равно не смог бы. Не смог бы поднять глаза и посмотреть на её спокойное бледное лицо, не смог бы навсегда проводить под землю деревянный макинтош, не смог бы горсточку бросить. В сознание навсегда впечатался хлопок, стремительно растекающееся по груди багровое пятно, холодные руки, контур на асфальте. Может так нужно? Как там говорится.. с глаз долой из сердца вон? Жаль, что вторую часть этой пословицы выполнить не так легко, как первую. Кто-то говорил, что время лечит. Может и лечит, но почему тогда так херово? Почему эту пословицу больше хочется применить к той, кто вписан в графу «семейное положение»? Почему так болит? Тут бы подошла фраза, которую мамы говорят когда мажут какой-нибудь мерзопакостной мазью ободранную коленку непутевому ребенку — Болит, значит заживает. А может он всё сделал правильно, только никак не может осознать? Вся эта история с шантажом шишек фотографиями и записями не привела бы ни к чему хорошему. Такая же схема как с игровыми автоматами, сначала тебе везёт, играешь больше, начинаешь замахиваться на призы покрупнее, может иногда даже получается, но потом не можешь вытянуть ни билетика сколько бы бабла ты не втюхал в эту игрушку дьявола, только вот остановиться ты уже не можешь. Рано или поздно ей бы точно аукнулось с процентами, да так, что пришлось бы либо отрабатывать натурой либо купаться в кредитах до пенсии. А может она и не любила вовсе? Игралась от скуки? Для чего были эти её странные подарки в виде непонятных свитеров и ещё невесть бог чего? Для чего был весь этот спектакль? И пускай. Пускай он не знает что большие ладони грели теплее южного солнца на пляже, пускай не знает что ради него могла бы с концами бросить этот глупый шантаж и в принципе работу, только бы по утрам гладить золотые завитушки в которых играются лучики света, только бы знать что рядом, под боком, протяни руку — возьмёт, не исчезнет, не растворится как сказочный мираж в пустыне. Пускай не знает, как в каком-то посредственном кафе её чуть ли не рызрывало изнутри от ядреной смеси эмоций после попыток убедить Тамару в том, что она ему не пара. —А ты знаешь, что Илья мой любовник?— Яна закуривает, выдыхая куда-то в сторону. Если бы могла, то плюнула бы в это пухлое, несуразное и так вымораживающе улыбающееся лицо. —Знаю, что был.— Рыжая девушка, подперев подбородок, улыбается с какой-то непонятной эмоцией и этим ещё больше злит. То ли в груди то ли в голове начинает бурлить желчь. —Ты же понимаешь, что он ко мне вернется? Знаешь как ему было со мной хорошо? Ты вообще знаешь что ему нужно? —Знаю. — Рыжий колобок продолжает глупо улыбаться, но при этом смотрит куда-то вовнутрь будто видит насквозь. Ещё и говорит таким тоном, будто познала какой-то дзен. Если бы существовал прибор, измеряющий степень злости, то у Яны бы его показатели сейчас зашкаливали. Нельзя же быть такой спокойной как какой-то монах-буддист, ей богу! —А тебе не надоело, что на тебе женятся исключительно из за денег? Что сама по себе ты никому не интересна? Ты посмотри на себя в зеркало. Ты же старая и толстая. А через пять лет ты будешь вся в морщинах, вся седая и обрюзгшая и он будет от тебя бегать каждую ночь, тебя это устраивает?— Пытается задеть, оттолкнуть, а Тома всё так же улыбается лишь иногда покачивая головой. Стрелочка на приборе пробила корпус. — Да не будет с тобой Илья! Никогда-никогда. Это мой мужчина, не надо его трогать. Мне всё равно, я тебя предупреждаю, ты выйдешь из своего дома и никогда в него больше не зайдешь, ты меня поняла? И твой папка тебе не поможет, поняла? — Каждое последующее слово Яна выплевывала всё быстрее и с всё большим напором, под конец она уже просто тараторила, грозясь сорваться то ли на крик то ли на плач. —Дурочка. — И опять эта улыбка. Пусто. Пускай он не знает, как несмотря на всю ту напускную гордость, по кухне по-киношному клишированно разлетались осколки с голубыми каемочками, опухали глаза и пропитывались солью рукава какой-то обыкновенной домашней рубашки, совсем не свойственной её стилю. Он почти не видел её плачущей, мало того, и представить не мог как она, захлебываясь дыханием и жалко скуля, может рыдать навзрыд, сжимая в ниточку и без того тонкую линию губ, сглатывая слезы, в надежде, что они растворятся и исчезнут, не оставив следов на раскрасневшемся личике. Прохлада стекла приятно холодит лоб, а плитка - ступни. Он морщится, когда старая краска опять сыпется на голую шею и за шиворот. Плевать, что рамы давно рассохлись, а краска пошла пузырями. Спецназ раньше чувствовался как призвание. Почему всё изменилось? Работа стала вдруг неприподъемной тяжестью. Когда-то стремительные ритмы смертельного танца и адреналин, источаемый каждым новым заданием, возносили над землей, давали ощущение какой-то важности. Но сейчас, он лишь захлебывается в бесконечной пустоте, проклиная весь этот бесполезный хаос. При виде очередного шахида хочется привязать себя к его же смертническому поясу вместо того, чтобы пытаться что-то доказать или донести. Снова вспомилось как допытывался в тот день следователь. — Ну и что? — Да так. Хочу понять, почему же вы бросили такую женщину, как Янович? — Полюбил другую. Что тут непонятного? — Да все мне понятно! И не только мне! Всем понятно! Богатый папа, владелец солидной фирмы. Напомните, что он вам презентовал в качестве свадебного подарка? Трехкомнатную квартиру в спальном районе Москвы, элитный дом, улучшенная планировка? Сколько бы такая квартирка могла стоить? А? Он устал от этих бесконечных «А». Устал от правды, от себя устал. И ведь сам не помнит какая термоядерная струя ударила в голову когда на вопрос ведущей церемонии он отвечал «да». Не хотел. Не любил. Помнит как сидел в камере и пытался осмыслить, что же сегодня произошло. Страха не было. Ни перед сокамерниками, ни перед тюрьмой. Он прекрасно знал, что сделать с собой ничего не даст, будет грызться до конца. Жизнь кончена, а сил еще осталось много. По крайней мере точно хватит на то чтобы сжать намертво пальцы на чьем-то горле. Только никто его и не трогал. Помнит как сидел и думал, думал, думал… Вспомнил всё, каждую блядскую мелочь вплоть до того как открывал коробочку с холостыми. — Ну, как вы не можете понять, что я не убивал Яну?! — Не выдержал и сорвался на отчаянный крик. — Все видели, как вы стреляли! — Следователь тоже перешел в другую тональность. — Даже те, кто пытается вас выгородить, не могут отрицать того, что в ваших руках был пистолет Макарова! — Но патроны в нем были холостые! Я уже сто раз повторил! Хо-лос-ты-е! — А зачем вы вообще стреляли? Тишина длилась недолго. По ушам мерзко ударил звонок телефона и требовательное жужжание, словно кто-то запер в прикроватной тумбочке пчелу. На маленьком тусклом экранчике высветилось ненавистное «Гришин». Раздражающе поорав где-то с минуту раскладушка предсмертно пикнула и, к счастью, разрядилась. У арки во двор виднелась бабушка, разложившая на пожелтевших газетёнках букетики каких-то таких же жёлтых полевых цветов. Что-то дерёт, душит изнутри, ревёт нечеловеческим плачем, умоляет отвернуться, закрыть глаза, не смотреть. Больно. До чёрта больно. Хочется как в детстве скрючиться где-нибудь на полу, забиться в угол, обхватить себя же руками дабы хоть на мгновение ощутить тепло, которое не будет сопровождаться чередованием позывов то ли помыться, то ли содрать кожу целиком. Опять бьется стекло.

***

—Земсков. Илья невольно вздрогнул, потом поднялся. —Я. —На выход.