Pale Light

      — You came      

            — You called      

Sandman      

      Я люблю тебя, Чонгук       Ты такой милый       А где Тэтэ, Чонгукки? Ты прячешь его в шкафу?       Чонгук жует пирсинг в губе, проматывая бесконечный поток комментариев к эфиру. Кажется, где-то промелькнула парочка с аккаунта Хосока, но он их упустил в море сердечек и фанатских воплей.       Наш золотой маннэ самый лучший       Чем займёмся сегодня, Гук-а?       Чонгук, женись на мне!       пока ты не начал пить забери меня из деревянного дома       Он резко прекращает болтать о какой-то очередной ерунде, возвращая ленту назад парой резких движений. Заметившие его нахмуренный лоб фанаты написывают ещё активнее, и приходится удерживать сообщение пальцем, чтобы прочесть целиком:       пока ты не начал пить забери меня из деревянного дома       захвати второй шлем       Чонгук обалдело таращится в экран, вызывая этим восторг у пяти с половиной миллионов человек, которые его сейчас смотрят, несмотря на чёртову половину второго ночи в Сеуле. Хрен его знает, который час вообще в других странах. Меняющиеся цвета проектора окрашивают комнату — и его самого заодно — то в зелёный, то в фиолетовый, то снова в зелёный. Мелкие неоновые точки скользят по стенам и потолку. Бам на кухне потрошит игрушку, цокая когтями по полу, когда прижимает её лапой — чтобы удобнее было отрывать детали.       Да ему, блядь, показалось!       Словно в ответ на эту мысль загорается экран личного телефона — на столе за пределами угла обзора камеры. В пуш-уведомлении видно кусок карты с пином — геолокация. Чонгуку локация нахрен не нужна, он этот адрес наизусть знает. Деревянный Дом — любимый бар Юнги. Куда сложнее в принципе поверить в происходящее, потому он так неистово тормозит, вызывая дикий ажиотаж на трансляции.       — Прошу прощения, мне сейчас нужно уйти. Ничего страшного не случилось, просто я вспомнил, что уже середина ночи, и нам всем пора бы ложиться спать. И вы тоже идите спать, пока-пока.       ПД-ним за это завтра настучит по голове, но Чонгуку плевать с высокой башни. Он натягивает куртку прямо на домашнюю футболку, в которой сидел перед камерой, и выбегает из квартиры, едва не забыв ключи. Из-за двери ему вслед несётся глухой, растерянный «гав».       В половине второго улицы свободны и можно выкрутить скорость побольше, лишь бы не попасть на камеры. Бледный свет фонарей превращает асфальт в поверхность луны — такую же выцветшую и покрытую белым налётом космической пыли. Чонгук зажимает акселератор, ускоряясь на трассе. Фонари за тонированным стеклом сливаются в сплошные светлые полосы, как в видеоигре. Ветер шумит в ушах, выбивая из-под шлема пряди отросших волос. Непрогретый весенний воздух едва уловимо пахнет цветами и морозной свежестью.       Подъезжая к Стеклянной Башне, Чонгук ищет, где развернуться, и глазами — знакомую фигуру поблизости ко входу в Хаятт. Похер, что в полумраке на таком большом пространстве отыскать хоть кого-то — мало реальная задача. Запарковавшись внаглую прямо напротив отеля, он снимает шлем и видит Юнги практически сразу. На хёне знакомый шелковый голубой бомбер с драконами, матово блестящий в свете неоновых огней. Рядом еще несколько человек, скорее всего — из его команды.       Юнги тушит сигарету о подошву кроссовки и, не попрощавшись, направляется к Чонгуку, безошибочно опознав — то ли мотоцикл, то ли Чонгука. Скорее всего — и то, и другое.       Чонгук тянется к кофру, вынимая второй шлем.       — Сам застегнёшь? — спрашивает не без лёгкой насмешки, прилипнув к хёну жадным взглядом.       — Поехали на набережную, — хрипло отвечает Юнги, защёлкивая фастекс, и ловко забирается на мотоцикл позади Чонгука. Тепло его тела начинает быстро просачиваться через куртку, когда хён прижимается со спины.       Чонгук очень надеется, что не спровоцирует аварию из-за выпрыгнувшего под колеса собственного сердца.       Вечерняя прохлада заползает в рукава и под распахнутые полы куртки, прижатые к животу руками Юнги, оседает на коже липковатой плёнкой и колет тонкими иголочками. Когда они останавливаются на светофоре, Чонгук чувствует, как хён укладывает на него тяжелую голову, упираясь в позвоночник гладкой поверхностью шлема. Если бы можно было застрять в этом моменте, будто муха в янтаре или изображение на фотографии — смазанные контуры, застывший свет, замершее рычание мотора под ним и тёплый Юнги, распластавшийся по спине — Чонгук бы многое за это отдал.       Вранье. Чонгук бы отдал за это всё.       Он проезжает парковку Чамвон и останавливается у самого ограждения, почти под мостом. Выбраться отсюда потом будет сложно, но так больше шансов, что на них никто не наткнется. Главное — не попасться на глаза патрулю, это пешеходная зона, вполне могут впаять штраф. Хотя Чонгуку, если рассудить, и такое не страшно. Присутствие Юнги вообще обычно отбивает у него последние остатки стыда, совести и каких-либо страхов.       — Ты сбежал с эфира, — говорит Юнги, демонстрируя экран с открытым приложением WeVerse и застывшей надписью «трансляция закончилась 27 минут назад».       — Ты позвал, — пожимает плечами Чонгук, стараясь унять дрожь в руках. — Двадцать семь минут. Я думал, что доехал быстрее, дороги ведь пустые.       — Такси доезжает почти за пятьдесят, — Юнги смотрит на него темным, нечитаемым взглядом. — Даже в два часа ночи.       — Ты пил, хён? — осторожно интересуется он, глядя исподлобья, слегка насторожено.       Чонгук не очень любит, когда Юнги такой — непонятно, что от него ждать. Это нервирует и, вместе с тем, заставляет замирать в предвкушении неизвестно чего.       — Нет, Гук-а, я не пил, — Юнги прячет телефон и руки в карманы бомбера, слегка поежившись. — Если бы пил — я бы вызвал такси.       Огни стоящих над рекой небоскребов бросают на чёрную поверхность воды длинные, лениво шевелящиеся отблески — яркие и призрачные одновременно. Юнги, глядя на них, протягивает руку, словно хочет погладить. В результате — просто ведёт по воздуху, перебирая пальцами, как свои любимые клавиши.       — Где ты находишь смелость просто быть, Гук-а? — спрашивает задумчиво. — Вот таким, как есть, берите или проваливайте.       Опершись о перила ограждения рядом, Чонгук снова пожевывает пирсинг, прежде чем ответить.       — Наверное, вы научили меня этому. Каждый раз, когда я предстаю перед выбором, кто-то из вас — чаще всего ты, хён — проноситесь в моей голове. Я думаю, что бы ты сделал, как бы ты ответил, что бы ты решил. За все поступки нужно отвечать самому, но я могу обратиться ко всему, что слышал от вас. И принять решение, исходя из того, что от вас есть во мне. Не то, чтобы ты стремился брать, Юнги-я.       Последнюю фразу Юнги игнорирует, даже голову к нему не поворачивает.       — И ты никогда не жалеешь о принятых решениях? Если бы можно было вернуться и что-то изменить, ты бы принял их повторно или сделал бы другой выбор?       — Если бы я выбрал что-то другое, мои решения не привели бы меня в эту точку, я был бы другим человеком. Мне нравится быть собой. Именно таким. Ты о чём-то жалеешь, хён?       — Пытаюсь понять, изменилось бы что-то, решись я раньше.       Чонгук смотрит на его профиль, ещё более бледный в холодном ночном сиянии города, и пытается понять.       — Ты никогда не просил меня ни о чём, — говорит тихо. — Ты пообещал никогда меня ни о чём не просить. И ты никогда не нарушаешь обещаний.       — Я нарушил слишком много данных обещаний, в первую очередь — тех, что дал самому себе. И однажды зарекся их нарушать. Возможно, во многом это была необходимая ложь, в которую я сам не смог поверить.       — Юнги, — Чонгук, не удержавшись, тянется к его запястью и аккуратно сжимает пальцами. — Хён, я не понимаю. Тебя что-то тревожит? Это из-за грядущего тура? Из-за армии? У тебя снова депрессия? Объясни, пожалуйста, я беспокоюсь и мне не нравится…       Юнги накрывает его пальцы своими, холодными и длинными. Красивые пальцы музыканта, создавшие больше сотни треков и однажды — чуть не оборвавшие жизнь своего владельца.       — Я знаю, ты не любишь не понимать, Гук-а, — спокойно говорит хён, разворачиваясь к нему. — Если бы я сам толком понимал, что происходит у меня в голове, я бы приложил все усилия, чтобы объяснить как следует. Но я не могу. Я только… — он протягивает руку, и Чонгук замирает от прохладного прикосновения к щеке. — Сейчас я просто хочу тебя поцеловать. И поцеловал бы, если бы мы не стояли посреди Сеула.       Кажется, он таки отрубился в середине эфира, и его ждёт выговор от всей команды и ПД-нима на десерт. Лишь бы только отключили трансляцию, прежде чем он начнёт пускать слюни на стол. Хотя, не то, чтобы нечто такое могло испортить его репутацию, честно говоря…       Юнги придвигается ближе и прислоняется своим лбом к его, прикрывая глаза. Для этого ему приходится немного запрокинуть лицо — Чонгук всё равно выше, даже пригнувшись.       — Всё новое всегда так пугает, иначе мы бы уже давно колонизировали Марс, — шепчет Юнги хрипло и как-то устало. — Гораздо естественнее ему сопротивляться. Нужно иметь смелость, чтобы сдаться, а я себя смелым никогда не считал. Зато всегда считал смелым тебя, Чонгукки.       Чонгук, рассудив, что раз уж ему всё просто снится, то ничего страшного не произойдёт, прижимает хёна к себе, сцепив руки на талии. Лучший сон в его жизни. Пусть не заканчивается подольше.       — Глядя на тебя, я надеюсь отыскать смелость в себе.       — И как, получается?       — Пока не понял, — тёплое дыхание касается губ Чонгука, когда Юнги тянется потереться своим кончиком носа о его. — Покатаешь меня ещё? Если бы можно было ехать куда-то вечно…       — Ты не хочешь ехать вечно, хён. Ты хочешь найти ответы. Для этого обычно хватает куда меньшего времени, чем вечность.       — Мы больше не посреди Сеула, — говорит Чонгук, бросая ключи на тумбочку, и невнимательно поглаживает вылетевшего из кухни на звук замка Бама. Цокот когтей, наверное, слышали все соседи на этаже. — Ты всё ещё хочешь меня поцеловать?       — А ты хочешь? — спрашивает Юнги, укладывая свой шлем рядом со шлемом Чонгука.       Отросшие тёмные волосы влажные у корней и спутанные на концах от долгой езды. Чонгук зарывается в них пальцами, всё равно диалоги из снов не запоминаются толком, какой смысл говорить?       От Юнги пахнет сигаретным дымом, воздухом ночного города и слабым, почти выветрившимся ароматом Инвиктуса. Но больше всего — им самим, его теплом и его скрытыми внутри силой и светом. Целовать Юнги — будто глотать этот свет, проглядывающий сквозь многочисленные трещины в нём. Японцы верят, что трещины и сколы делают всё особенным, уникальным. Их заливают жидким золотом, обращая разбитое и покалеченное в истинно прекрасное.       Истинная красота Юнги — в его сомнениях, метаниях, ошибках, раскаяниях, уязвимости, неуклюжих словах, не облеченных в них смыслах, бесконечном диалоге с миром и с самим собой. В каждом расколе, из которого льется бледный свет, освещая миллионы чужих жизней. И немного — Чонгука.       — Ну что, я вернулся, — негромко говорит Чонгук, подсвеченный одним только мерцанием экрана в тёмной комнате. — Извините, что так резко ушёл. Я ненадолго, просто хотел пожелать спокойной ночи. Пусть вам приснится что-то очень-очень хорошее.       Он удерживает телефон рукой на весу, улыбаясь мгновенно посыпавшимся комментариям.       На его плече, не попадая в кадр, тихо сопит во сне Юнги.