милосердие с тремя собачьими сердцами

бог состоит из глаз

и играет на скрипке

...и если бы у города была голова, она разрывалась бы от воплей. Громадный цельнометаллический шар висит прямо в небе. Он больше полуразрушенных высоток и уж точно больше, чем хрупкий человеческий разум способен осмыслить. У него идеально гладкие, сверкающие бока, в которых не выйдет отыскать собственного отражения, потому что шар висит слишком высоко. Тысяча или другая километров. На такой высоте летают самолёты. Но самолётов больше нет, потому что Пришествие стёрло не только половину континента, но и всё, что работало от электричества. Теперь есть только шар и трущобы зарастающих руин. У Хёнджина рёбра состоят из арматуры, потому что его сердце – это спектральное отражение города. Он разглядывает городской скелет с крыши, пока жуёт стебельки синецветника. Трава ядовитая, вообще-то, и вызывает галлюцинации; но сноходцам можно. Хёнджин и так неважно отличает явь от иллюзий. Город, например, напоминает ему животное: мутировавшее и многолапое. Зелень ползёт по кирпичной шкуре, как лишай. Дома просматриваются насквозь. Из них торчат кости – балки, пруты, железобетонные рамы. Чем ближе к небу, тем больше кажется, что по городу прошлись расчёской. Всё, что оказалось выше зубцов, просто снесло. А Минхо город напоминает вскрытую могилу. Но Минхо оператор. У них никогда не бывает порядка с головой. Определять время по солнцу Хёнджин научился в двенадцать. До этого пользовался старыми мамиными часами: механическими, с треснувшим стеклом, болтающимися на неприлично худом мальчишеском запястье. Мама научила Хёнджина многому из того, что спасало ему жизнь. Ориентироваться по звёздам. Ходить по канату. Взбираться по стенам. Выкручивать запястья и выбивать суставы, чтобы пролезть в узкое пространство. Потом вправлять обратно. Она была циркачкой, его мама: воздушной гимнасткой. Хёнджин не знает, что это значит. Он родился уже после Пришествия. Ступеньки осыпаются под подошвами, потому что лестница похожа на поражённую остеопорозом кость. Такое нормально для города. Никто не взбирается выше второго этажа. Чем дальше вверх – тем сильнее раскалывается голова. Это из-за шара, вроде как. Его влияние. Хёнджин способен доползать до пятого. На третьем его всегда мутит, а на четвёртом отпускает. Череп раздваивается; Хёнджина таким не удивишь. Однажды он провалился в червоточину в пограничье, и его позвоночник отделился от тела. Спина разложилась. Хёнджин почти разучился бояться. Он спускается, перепрыгивая через щели в ступеньках и на ходу поправляя кофту. Запястья, овитые защитными амулетами, звенят. В волосы вплетены пластиковые бусины. Обереги. Голая стена первого этажа по-больному рябая. На остатках штукатурки надпись:

«ВЕКИ ВЕДУТ К ГЛАЗАМ»

Снизу уже мельче:

«Фирра видит тебя.»

Хёнджин не столь религиозен, как большинство жителей. Им голову сносит от Фирры – иногда буквально. Огненный. Многоглазый. Многокрылый. Сотня ртов и по десятку зрачков в каждом глазном яблоке. Шея в сверкающих металлических кольцах, крутящихся по кругу, но, возможно, эти кольца и есть сам Фирра. В его честь расписывают стены. Заживо жгут дичь, сбивают колени в молитвах, режут по горлу. Подвеска из цветного стекла на шее у Хёнджина – глаз Фирры. Защищает от зла внутри и извне. Никто ни разу его не видел, но каждый уверен, что без сомнения узнает при встрече. Фирра милосерден. Всепрощение – его фирменный почерк. Они уверены: Фирра однажды придёт и искупит. И вода снова станет чистой. И кровь превратится в вино. И пить можно будет прямо из вены – без страха и боли. А то, что он ни разу ещё не спустился на землю – ну так люди сами виноваты. Разве может нечто столь безгрешное марать взгляд о гниль человеческого сердца? Стекло липнет к коже. Город оживает потихоньку. Хёнджин выползает на улицы, поглощённые зеленью, половина которой может тебя убить. Если неправильно приготовить или неправильно прикоснуться. Жители привыкли. Нужно всего лишь быть осторожным. Примешься насмехаться над природой – и тебя сожрёт Кайно. Собачье божество. И если Фирра – это огонь искупления, то Кайно – это тьма с сотней каменных зубов. Из другой тьмы – беззубой и беззвучной – вываливается тень. — Погода дрянь, — Джисон выруливает из проулка. — Давление за семьсот семьдесят, поднимается. Я даже сначала решил, что у меня барометр сдох. — Да вроде солнце... — Не верь глазам своим, — он что-то решительно всовывает в Хёнджинову ладонь. — На, пожуй. Минхо предупредил: нырок сегодня будет несладким. Плавного погружения можешь не ждать. Он весь в рисунках и отметинах, этот Хан Джисон. Как книжка с картинками. Запястья исполосованы хной, ногти синеватого оттенка, веки в угле, разводы чернил на шее, как будто у Джисона чёрная кровь. Язык ярко-оранжевый. Джисон абсолютный псих, как на первый взгляд. Он даже волосы умудрился чем-то выжечь до ржавчины. Но Джисон сноходец седьмой год. Это дольше, чем когда-то можно было вообразить. Когда Хёнджин нырял первый раз два с половиной года назад, его предупреждали: дольше пяти лет плавать не получится. Сны сводят с ума. Сны расчленяют сознание. Хорошо, если удастся поймать момент, когда мозг перестаёт отличать сон от реальности, и успеешь остановиться. Иначе можно остаться в пограничье с концами. И никому не известно, что случается со сноходцами, которые не просыпаются. — Они растворяются в Океане. — А? — Джисон вертит головой, как лопастью. — Ты сказал чего-то? Хёнджин ломает на зубах пластинку жвачки, выданной Джисоном. По горлу стекает прохлада. — Я говорю – Океан в последний раз был каким-то странным. Как будто... гуще, чем обычно. Джисон принимается кивать: — Ага, ты тоже заметил. Я ещё думаю, померещилось или правда? Мне иногда кажется – всё, мои часики затикали. Видится всякое наяву. Вчера чуть в трещину не сиганул, показалось, что там деревья снизу. Минхо меня еле выловил. Потащил сразу к Чонину, этот смотрит, говорит: реакции в пределах нормы. Отклонений не наблюдается. Я ему отвечаю – дорогой, я во сне слышу писк. И когда просыпаюсь, тоже слышу писк. Только в нырке не слышу. А он мне: так сходи проверь слух, головой может стукнулся. А я все углы собираю с двенадцати лет, что мне какой-то ушиб? Вот выдаст ведь!.. Язык немеет, и в дёснах мерещится копошение. Хёнджин облизывает резец. Тот холодный и гладкий, прямо как конфета. И сладковатый на вкус. Это игры разума. Хёнджин ещё не отошёл от предыдущего нырка, но у них слишком мало рук. Слишком мало голов. — Видел завихрения в облаках? — Их взбило. Я наблюдал такое пару раз, года три назад, — Джисон вдруг делается пугающе серьёзным; предупреждает. — Будь внимательнее сегодня. Если у нас давление растёт – значит, там снижается. Может быть шторм. Не приближайся слишком к Океану. Хёнджин косится, но не спорит. Если Джисон что-то советует – его нужно слушать. Он пережил в пограничье такие вещи, что любой другой отказался бы продолжать нырять, даже если бы выбрался. Город разделён, главным образом, на две секции. Жилые трущобы занимают три четверти, а ещё одну – научный центр. Они называют его Утробой, потому что здесь рождается будущее: опасное и заведомо искалеченное. Как ребёнок с генетическим дефектом. Утроба сплошь состоит из маленьких кирпичных коробочек, по которым расфасованы сотрудники. Математики, химики, врачи. В восточной секции работают психофизики. Изучают бессознательное и моделируют его. Пытаются, вернее. Ни у кого ещё не получилось. Джисон смело берёт вправо. — Минхо сегодня за показателями? — уточняет Хёнджин. — Ага. Чонин ассистирует. Минхо – главный оператор. Он работает в лаборатории столько же, сколько и Джисон. На его счету меньше всего трупов, хотя он только за последний год погружал больше сноходцев, чем Чонин за всю карьеру. И Минхо встречает их с восхитительно-мрачным лицом. У него лезвия в глазах. До чего прекрасное утро. — Половина команды свалилась с головной болью, — возвещает с порога. — Учтите: если я сейчас у вас обнаружу хотя бы намёк на давление, обоих не допущу до нырка. Слышите? В пограничье такой ветер, что снесёт, даже если на секунду отвлечётесь. Джисон подмигивает: — Я в пограничье в такой ветер сёрфигном занимался. — Завязывай дурака валять. Комната ожидания забита хламом: старые сиденья-скамейки, раскладушка для отдыха, низкие письменные столы, сотрудники. Пол химически-чистый. Окно зашторено, как если бы они прятались здесь от чудовища. Они действительно прячутся, но чудовище находится в другом месте. Хёнджин падает на пыльное кресло. Из ординаторской вываливается Чонин. — Как просыпались сегодня? Он тощий и похож на мышь. Такую, которая способна перегрызть тебе горло, как тканевый шнурок. Он обнажает светочувствительные глаза, надвигая очки на лоб. Хёнджин неторопливо кусает ноготь. — Понедельник. Как ты думаешь, какие ощущения от пробуждения в понедельник? — Не язви, пожалуйста, — цыкает Чонин. — И закатай рукав. Полный беспорядок, Кайно вас побери. Вместо дюжины отправляем двоих. Так не то, что план не выполнить – скоро вообще весь город встанет. Плакала моя премия. Осмотр перед погружением – любимая часть Хёнджина. Потому что ничего не нужно делать. Знай себе: сиди да смотри, как другие работают. Джисоном занимается Минхо, а Чонин измеряет показатели Хёнджина. Температура, давление, рефлексы. Реакция на внешние раздражители. Хёнджина уже давно ничего не раздражает – он работает бок о бок с Джисоном два с половиной года. Иммунитет. — Что с остальными? — интересуется между делом. Жвачка скатывается в ком и пружинит о зубы. — Сияния, — отвечает Минхо, светя Джисону в глаз зеркальцем. — Чанбин вернулся из нырка позавчера, а Крис плавал больше суток. По-хорошему, их и так сегодня нельзя было пускать, но... вы знаете. Да. Людей и так мало. Сноходцев с каждым днём всё меньше. — Они же давно ныряют? Сияния – болезнь новичков. Хёнджин хорошо помнит свои сияния в первые месяцы нырков. Сознание как будто переплавлялось. Галлюцинации начинались в любой момент, совершенно неожиданно. Поглощали зрение. Яркие цветные пятна вскрывали роговицу, хотя существовали исключительно в мозгу. Хёнджин, бывало, падал прямо там, где стоял, и пару раз чуть не свалился с крыши. Нырять с сияниями категорически запрещено – велик риск не вернуться. Чонин вслух негодует: — Ты наш рабочий план видел? У нас информационный контакт день через день, а ещё исследования. Мне иногда кажется – легче вас вообще не возвращать. Однажды мы не вернёмся, думает Хёнджин. Половина сноходцев тонет. Их команда слишком одержима работой, чтобы вовремя остановиться. Вместо этого он уточняет: — Кто на контакте сегодня? — Джисон, — отвечает Минхо. — Джисон, открой рот. Шире. Спасибо. Хёнджин, на тебе сбор сведений. Держишься на побережье, дальше Скалы не уходишь. Наблюдай за состоянием океана, береговой линией, рыбами и воздухом. Услышал? — Услышал. Итак, сноходцев отбирают по двум признакам: устойчивость к зависимостям и память. Устойчивость нужна, чтобы выдерживать влияние препаратов, которые вызывают погружение. Первые сноходцы двадцать лет назад умирали, как щенки, от передозировок и побочек. Подсаживались на стимуляторы и эйфоретики, пробирались в лабораторию по ночам, обкалывались. Заканчивались кто от остановки сердца, кто от разрыва сосудов в мозге. Сразу после Пришествия смертность среди сноходцев близилась к ста процентам. А память необходима, потому что основная работа сноходцев – передавать информацию. Свою и чужую. Города изолированы, отрезаны друг от друга сотнями километров пустоши, и единственный способ сообщить о чём-то – нырнуть в сновидение, и встретиться там с другим сноходцем. В коллективное, всеобщее бессознательное сновидение. Порождение психоделического разума. Или, как считают некоторые, царство Фирры. Для тех, кто верит в Фирру, сноходцы не просто ныряльщики. Они жрецы. Волхвы, допущенные на землю бога. Хёнджин никакого бога никогда не видел, хотя ныряет больше двух лет. И никогда не слышал, чтобы его видели другие. Ни огненного, ни собачьего. — В одиночку трудно будет, — вздыхает Джисон. Ему, наконец, позволяют закрыть рот. — Поэтому мы и отправляем вас. Других бы не пустили. Святой Фирра, вот это доверие. У Джисона на венах нет живого места. Он выносливый до одурения. Там, где Хёнджину нужна неделя отдыха, Джисон способен плавать чуть ли не через день. Хёнджин иногда подскакивает по ночам от воспаления, потому что следы уколов болят. Кажется, что кожа расслаивается. Джисону хоть бы что. На нём все заживает, как на собаке. Минхо инструктирует, пока они заходят в кабинет: — У нас договорённость с северной делегацией, они ждут нашего сноходца в третьем градусе. Мы обещали троих, но... в общем, ладно. Джисон, ты читал утреннюю сводку? Славно. Представитель – Чунмён, и, умоляю, не нужно добавлять к отчёту ничего от себя. В прошлый раз они чуть было не решили, что шар сдвинулся. — Думаю, если бы шар сдвинулся, эту информацию трудно было бы понять превратно, — вставляет Хёнджин. Его любимая койка – с одной короткой ножкой и кожаной обивкой – пустует. Чонин принимается доставать препараты. — Не недооценивай Джисона, — фыркает Чонин. — Он мёртвого заговорит. — Зато я ничего не упускаю, — Джисон падает на койку у окна. Солнце рассекает ему переносицу и пробивает зрачок. — Если бы ты ещё авторские комментарии оставлял при себе, цены бы тебе не было, — Минхо закрепляет жгут выше локтя. — Ты будешь один, контролировать тебя некому. Пожалуйста, не заставляй меня потом публично приносить извинения за то, что пустил тебя в нырок без сопровождения. Джисон клацает улыбкой: — Хёнджин моё сопровождение. — Хёнджин остаётся у Скалы. Растянувшийся на койке Хёнджин достаёт изо рта жвачку. — Почему мы всё ещё занимаемся этим? Никакого толка ведь. Они ищут что-то возле Белой Скалы уже пятнадцать лет. Первое поколение сноходцев считало, что там спрятан ключ к сути Пришествия. Второе – что Скала и есть источник бессознательного, по которому плавают сноходцы. Третье верит, что Скала – это сердце Фирры. Но их поколение вообще слишком много верит. И слишком мало сомневается. — Нас лишат финансирования, если мы не будем заниматься исследованием, — напоминает Минхо; Джисон, как верный щенок, тянет ему искусанный иглами локоть. — Хёнджин, у тебя два узелка. Погода меняется, возможно, ты заметишь что-то странное. Запоминай всё, даже если тебе покажется, что это глупые мелочи. Цвет воды, положение тени, рельеф Скалы. Если что-то изменится даже на кроху – мы обязаны об этом знать. Помнишь? — В Океане нет воды, — Хёнджин покорно разглядывает, как Чонин наполняет шприцы. — Он состоит из облаков. Два узелка... Вы собираетесь выводить нас к вечеру? Не уверен, что этого хватит. — Даже раньше, если потребуется. Прости, но я не намерен вами рисковать. Будьте готовы, что я потащу вас наружу в любой момент, если мне покажется, что что-то не так. Джисон прикладывает свободную ладонь к виску: — Так точно, товарищ главный оператор. Когда Хёнджин только решил стать сноходцем, его предупредили: вероятность, что ты умрёшь своей смертью, стремительно близится к нулю. Возможностей необычно (и необычайно) скончаться море: можно увязнуть в сновидении, можно рухнуть в червоточину и не выбраться, случайно насадиться на что-нибудь глазами, страдая от Сияния, разорвать сознание при неудачном вхождении, раскурочить себе запястья кухонным ножом от побочек или не вынести воздействия препаратов и словить передозировку. Словом, выбор прелестный. Не море, даже, а... Океан, да. Они называют научный центр Утробой, но в нём проще найти трупы, чем надежду. Концентраты жгут вену. Хёнджин вдыхает поглубже, чтобы не шипеть. Откидывается затылком на койку. В этом месте по протоколу должен быть стандартный инструктаж погружения, но они все слышали его столько раз, что скорее забудут собственные имена. Хёнджина тошнит то ли от количества формальностей, с которыми они вынуждены мириться, то ли от эйфоретика. Он необходим, чтобы вхождение прошло успешно. Без него в сновидении не очнуться. Сияния, кстати, тоже случаются из-за него. В черепе, который весит, как целое здание, тяжело перекатываются мысли. Грохот стоит невозможный. Хёнджин краем сознания – воспалённого, расслаивающегося, липкого и болезненного – ощущает руку Минхо на своей шее. Минхо оператор, его задача – контролировать состояние сноходцев от вхождения до пробуждения. Но иногда Хёнджину мерещится, что Минхо собирается их задушить. — Стадия три. Чонин, считай пульс. — Шестьдесят. Пятьдесят восемь. Пятьдесят пять. Сорок шесть. Тридцать. — Запускаем их. Пусть Фирра бережёт вас... Веки светятся. Разноцветные лужи протекают на роговицу. Хёнджин хотел бы растереть их, но не может – у него нет рук. Как и глаз. Как и тела. Скомканные размышления мучительно давят на то, что некогда было мозгом. Царапаются о скальп. Органы перемешаны: сердце внизу живота, печень, забившая пищевод, селезёнка давит на горло, глазные яблоки на языке. А язык застрял в рёбрах. Вхождение – это переломы в сознании, которые никогда не срастаются правильно. Хёнджин слизывает костяную пыль, которая оседает на скомканной грудине, и волевым усилием распарывает веки. Ресницы прокалывают зрачок. Если неаккуратно вдохнуть – сновидение может разорвать тебе скелет, состоящий из нейронных сигналов и мысли. Пограничье пахнет сахаром. Он всегда выныривает в одном и том же месте – на пляже в полутора километрах от Скалы. Умиротворяюще-розовое небо давит на психику. В нём плавают рыбы: потоки и потоки рыб, десятки хвостов, сотни плавников, глаза по всему телу, голографическая чешуя, жабры, раздувающиеся от воздушных вихрей. Рыб так много, что им приходится пожирать друг друга прямо на ходу. Они очаровательны. Похожи на сверкающие леденцы. Кучерявое облако, скатавшееся в гребешок, едва не задевает руку Хёнджина. Волны больше и выше обычного. Беззвучные, потому что сновидения – это вакуум. Океан не охотится за тобой, но может поймать и уничтожить. Хёнджин едва успевает откатиться; от страха и холода. В пограничье всегда холодно. Иначе оно расплавится и примется карамелизировать всё живое. Песок скрипит на зубах и забивается в уши. Он почти белый, на ощупь как мелкая соль. На вкус как мука. Если жевать долго – склеятся дёсны. Если слишком глубоко вдыхать, забьётся трахея. Море необычайных способов, ну. Хёнджин поднимается кое-как. Ему всё ещё кажется, что суставы не встали, куда нужно. Плоть субъективна. Она тает под пальцами, и продолжит, пока Хёнджин не возьмёт себя в руки. А Хёнджин только пялится на Океан и пустой пляж. Джисона поблизости не видно; он умеет нырять почти в любую точку на острове, и наверняка уже двинулся в сторону квадрата Альфа, где его должна ждать делегация северного города. Всё ровно так, как говорил Джисон: их взбило. Облака, из которых состоит Океан. Прикасаться нельзя, но выглядит, как сливки, взбитые с кровью. Красноватые разводы на завитках похожи на роспись. Обычно в океане больше синюшного – в противовес пунцовому небу, – но сейчас он проливается алым. И кажется гуще. Даже песок у береговой линии склеивается сильнее обычного. — Минхо будет в восторге, — выдыхает Хёнджин. У его голоса нет ни цвета, ни громкости. Рыбы, заполонившие небо, хлещут хвостами. Белую Скалу видно из любой точки острова – главным образом потому, что кроме неё, собственно, ничего нет. Остров состоит из равнины, окружённой океаном, и выдающегося ребристого позвоночника. Сама Скала – тоже абсолютная загадка. У неё нет пещер, нет разломов, на ней ничего не растёт и в ней никто не обитает. Просто гора спрессованного минерала, определить который практически невозможно, потому что мало кто из сноходцев разбирается одновременно в нырках и химии. С них хватает одной смертельно опасной науки. Работа Хёнджина простая: сегодня он сборщик. Это значит: ходи себе по острову, наблюдай за пограничьем, подмечай всякое изменение и запоминай. Память сноходцев обязана быть почти безупречной. В нырке Хёнджин проведёт всего два узелка – снаружи Минхо с Чонином будут барабанить полную смену без сна и отдыха до самого вечера, пока не придёт время выводить Хёнджина с Джисоном из сновидения. Здесь, в пограничье, время относительно. Оно больше похоже на жидкость, чем на единицу измерения. Его отсчитывают в узелках – нитки повязаны на запястье, и самопроизвольно распускаются. Так работает сновидение. Когда развяжется второй узелок – Хёнджин начнёт пробуждение. До тех пор его основная задача – не вляпаться во что-нибудь хрупким рассудком. Хёнджин бредёт вдоль берега к Белой Скале. Путь в полтора километра превращается в путешествие, потому что там, где нет времени, секунда равна месяцу, а год легко укладывается в полчаса. Хёнджин много раз пытался вынырнуть куда-то поближе, как это делает Джисон; но упорно приходит в себя на одном и том же месте. Здесь можно пить воздух – он похож на кисель. Волосы немного закручиваются от влажности. Океан скребётся по пляжу, оставляя розоватые шрамы-разводы, а рыбы теснятся, давя друг друга сверкающими боками. Скала возникает прямо перед Хёнджином так же неожиданно, как далеко до этого стояла. Хёнджин предполагает, что она состоит из того же белого песка, которым заполнено побережье. Возможно, остров возник из Скалы. Она – центр всего пограничья, потому что как бы сноходец ни погружался и сколько бы ни умел, он всегда будет выныривать где-то возле неё. Ближе или дальше; но всегда рядом. Она статична. Среди всего сновидения Скала – единственная вещь, которая никогда не меняет своей формы и никуда не двигается. Если и существует константа, вокруг которой возникает сновидение, то Скала – самый вероятный кандидат. Вот почему её так одержимо изучают. А сама Скала – это сосредоточие апатии и безразличия. Повредить её невозможно, взобраться на неё – тоже. Она идеально гладкая к верху, лишена разломов, трещин и пещер, совершенный каменный массив. Лишь у основания есть зазубрины. Хёнджину единственному удавалось взобраться метра на два-три, но дальше ползти некуда. Цепляться за желания – это прерогатива научного центра; Хёнджину нужны выступы. Поэтому у ужаса, укусившего в сердце, такие острые зубы. Аорту рвёт за мгновение. Хёнджин чувствует, как из разрыва заливает внутренние органы. Они влажные. В Белой Скале зияет расселина. Однажды Хёнджин провалился в червоточину. Разрыв в ткани пограничья, где сновидение лопается, скатывается и начинает пожирать само себя. Там нет пространства, а сознание сворачивается до загустителя. Выбраться из червоточины самостоятельно невозможно, но Хёнджину повезло – его выплюнуло обратно в пограничье прямо перед тем, как червоточина свернулась. Расселина, вскопавшая лицо Белой Скалы, как шрам от ножика для мяса, напоминает ему червоточину. Кости болят от любопытства и страха. Темнота, вытекающая из разлома, пахнет почему-то шерстью. И палёными нитками. Что-то очень знакомое и в той же степени пугающее. Как угол комнаты, в котором в детстве мерещилось маленькое чудовище. С ним хотелось подружиться. Его хотелось убить. Хёнджину нельзя входить внутрь без разрешения оператора. Конечно, ему нельзя. Что, если к следующему нырку разлом исчезнет? Копошащиеся в небе рыбы принимаются давить друг друга мясистыми телами. Звуков нет, но Хёнджин уверен, что они вопят. Он поднимает к ним лицо, когда глаз вдруг обжигает. Капля ползёт до щеки. Как слеза. В пограничье не бывает дождя. Тогда почему между рыб протекает вода, стекающая по вакууму? Ужасающее тепло мочит щёки. Скребётся по лбу и подбородку. Хёнджин сжимает губы плотнее, потому что не знает, можно ли пить воду, капающую в пограничье с неба. Сновидение, кажется, сходит с ума. Святой Фирра, Минхо умрёт от восторга. Если, конечно, Хёнджин не умрёт раньше. Что разлом, что дождь – шансы, что что-то из этого может быть абсолютно безвредно или смертельно опасно, примерно одинаковы. Любопытство – это болезнь, которая только и ждёт, чтобы отравить мозг. Метастазы идут прямиком в сердце. Это лихорадка. Хёнджин был бы паршивым сноходцем, если бы чурался любопытства. Он заныривает в разлом прежде, чем психофизический голос Минхо, которым вещает рассудок, успевает разнести черепушку. Внутри темно. Фирра, как же внутри темно. Не видно ни собственных рук, ни мира. Как будто Хёнджину перемесило глазное яблоко карманным лезвием. Чернота до того оглушительная, что перекрывает грохот собственного пульса. И тепло. Почему-то в сновидении тепло... Но Хёнджин шагает. Бредёт, как слепая собачонка. И он пахнет собачонкой, и язык нащупывает во рту зубы, которые по форме безупречно собачьи. Впереди мерещится тявканье. Пёсьи лапы скребут по камню, а облезлые хвосты хлещут по меховым телам. Свора встревожена. Свора взъерошена. Свора пропадает ровно в тот момент, когда Хёнджин входит в пещеру. Она полупрозрачная. Светится... да, сама по себе. Никакого другого выхода, кроме коридора загустевшей черноты, из неё нет. Замкнутая сама на себя, как плазменное ядро – пещера надсадно гудит пустым брюхом, протекает стенами, осыпается хилым потолком. Собирается погрести под собой. Могила – очень точное слово. А единственный мертвец обвязан цепью и сидит в центре. Белые волосы, чёрные волосы. Он двуликий, двумордый. Сердец тоже несколько, поэтому пульс троится. Собаки боятся его и обожают – как хозяина, способного свернуть шею. В тело ребёнка замотан гигантский рассудок. Издалека Хёнджин видит щенячью морду, насаженную на шею мальчишки. Цепи обмотаны так плотно, что почти вросли в мясо. Поднимается подбородок – и на Хёнджина смотрит совершенно человеческое лицо с глазами из серебра. Цельнометаллические шары в глазницах. Зрачка нет, но Хёнджин уверен, что животный взгляд катается ровно по нему. Собаки, растворившиеся в стенах, превращаются в уголь. Тлеют. Вот, почему жарко. Рот роняет слова: — Ты выглядишь, как материя. Хёнджину чуть сознание не разносит. Рвёт виски и перемешивает органы. Он сглатывает страх, и тот оказывается – действительно – вещественным. — Ты выглядишь... болезненно, — отвечает Хёнджин. Хочется сказать – как жертва. Или как божество. В детском теле костей больше, чем мяса, а Хёнджин отчего-то уверен, что влюблён в этот вид. Что он в ужасе. Мальчик плачет, потому что его щёки в разрезах, и разрезы появляются от слёз. Хёнджин хотел бы сбежать, но делает шаг вперёд. — Тебе холодно? — Мне пусто. Горло... изорвано. На нём ни следа повреждений, но это чувствуется: вместо глотки там месиво. Раз слёзы способны рассекать плоть, то если их сглотнуть, должно быть, трахею разрежет. — Ты сноходец? — Хёнджин замирает в полуметре. — Что с тобой случилось? Ты провалился в червоточину? Мы провалились в червоточину? — Я Феликс, — отвечают вместо этого. Хёнджин не хочет, но признаётся: — А я Хёнджин. И от улыбки, попавшей на рот, распухает сердце. Он присаживается рядом. Пол пещеры усыпан всё тем же белым песком, но он чернеет возле того, кого зовут Феликсом. Точно... обугливается. Хёнджин испуганно смотрит. Хочет протянуть руку, но боится. Хочет убежать, но тоскует. Любой шаг в сторону от Феликса – это самоубийство. — Кто это с тобой сделал? — Хёнджин кивает на цепи. Феликс поднимает одну руку, разглядывая монохромными глазами узлы из железа. Звон из костей громче. — Не помню. Я играл со щенками, когда... Нет. Не помню. Ничего не помню. Кожа белая, как мел. Там словно нет крови. В венах пусто и сухо, и поэтому рот весь в трещинах. Разломах. Разрывах. — Я могу как-то помочь? — и Хёнджин – правда – хочет. — Ты... тебе больно? Феликс тяжело бьёт взглядом по глазам. Хотя выражение лица у него нечитаемое. А голос как будто бы даже... сочувствующий. — Нет, — извиняется он. — Это тебе больно. И в этот момент Хёнджин понимает, что его кости перемолоты в пыль. Мышцы расслаиваются на нитки. Они – это пряжа, в которой распустился узелок. Сновидение ирреально, у тела здесь нет ни нервных окончаний, ни нейронных дорожек. А всё-таки оно горит. Больно. Фирра, до чего ему больно... Одно из воплощений Феликса робко предлагает: — Поцелуй меня. Так что Хёнджин утыкается в его рот не то от отчаянья, не то с надеждой. Целоваться с Феликсом – это как целоваться с родным братом. Ни намёка на романтику, но любовь такая огромная, что плавит рассудок. Затем анестезирует. Боль застывает в сосудах, замораживается, обезображивается. Превращается в лёд, который звенит под кожей. Хёнджин весь дребезжит, как фигурка из стекла и фарфора. Вдруг понимает: если бы Феликс не был здесь закован, он бы раздробил мироздание. А Феликс гладит его по лицу пальцами, которые на ощупь как горячие угли. На лице расцветают ожоги. Если бы не цепи, Феликс сжёг бы тут всё. Не специально – просто не смог бы остановиться. — Сними их, — просит Феликс, поглаживая обожжённый Хёнджинов затылок. — Я так устал сидеть здесь... Хочешь, я останусь с тобой навсегда? Если снимешь. Хёнджин хотел бы умереть возле Феликса. — Не стоит. Ваши жертвы мне... не нужны. Отвратительны. Он хотел сказать – отвратительны. Странно, как легко мысли перетекают из одной головы в другую. Хёнджин вцепляется в цепи пальцами, которые состоят из осколков и пепла. Звенья скулят. Разжимать их руками – значит ломать себе кости, но в Хёнджине и без того многовато целого. Он игнорирует вылетающие суставы, пока Феликс выдёргивает измятое мясо из-под железа. Плоть порочна, но дух – безгрешен. Всегда безгрешен. Хёнджин слышит мелодию. Человеческий голос и голос совершенно нечеловеческий. Собаки воют, а огонь цокает языком. Звукам не нужна масса, чтобы раздавить. Вакуум уплотнён. Белая скала резонирует, медиатор – Хёнджинов скелет. Хёнджин слышит пение Феликса, слышит грохот разрушающегося острова, слышит, как шар рушится на город. В пограничье больше никому не холодно. В цепях есть сосуды, поэтому кровь заливает пол пещеры, покрытый песком и пеплом. Феликс исполняет обещание и обнимает изломанного Хёнджина со спины, прижимаясь бесцветной щекой к загривку. Маленький и тёплый. Феликс милосерден. Всепрощение – его фирменный почерк. Поэтому он не злится, когда Хёнджин спрашивает, сплёвывая через горло: — Кто ты такой? Только целует в затылок, проваливающийся до мозга. И искупает. Кровь, стекающая с Хёнджиновых пальцев – это вино. — Ваши люди зовут меня собачьим божеством. Или Фиррой. А потом добавляет, гладя по размозжённому виску: — Но я предпочитаю имя Феликс.