immortel

— сохранив москву, россия не сохраняется от войны жестокой, разорительной. но сберёгши армию, ещё не уничтожаются надежды отечества, — многие на совете были поражены не столько этими словами, сколько тем, что они были произнесены барклаем-де-толли, поистине великим военачальником и бывшим главнокомандующим русской армией. за столом поднялись возмущённые голоса, в открытую критиковавшие предложения сдать москву без боя. эта мысль была сродни безумию. бросить первопрестольную столицу в лапы наполеона означало оставить россию без сердца. — за что ж мы кровь лили под бородином?! — стоя выступал беннигсен, с жаром расплёскивая руками, — прикажем солдатам отступать и встретим сопротивление, непонимание, а после они и вовсе лишатся духа боевого. сейчас биться нужно, пока ярость в армии не утихла! — армия истощена, леонтий леонтьевич, — возражал толь, — она не готова к столь же масштабному бою. многие командиры выведены из строя ранениями. убито немало. — нужно набраться сил и встретиться с подкреплением. — дав бой здесь, мы проиграем! — предлагаете отступить? что ж тогда с россией-то станется?! один за другим сыпались возгласы генералов. старый крестьянский дом, казалось, трещал от напряжения. ведь здесь, за этим гниющим столом, в сумерках, решалась дальнейшая судьба не только москвы, но и всего отечества. — верно одно, — тяжело, с усилием произносил кутузов, — с потерей москвы не потеряна вся россия. — неужели вы, михаил илларионович, после этого сможете ему в глаза смотреть? он не умрёт, однако страшно представить, что с ним сделает наполеон, когда мы предоставим французский армии все условия. — господа, неужели вы думаете, что благополучие личное он поставит выше, чем спасение всей страны? — тихо отвечал кутузов, опустив глаза в пол. — да что ж вы так уверены, что этим шагом мы спасём страну?! а если наполеон на москве не остановится? где будем давать повторный бой? уже под петербургом? — чуть ли не кричал ермолов, будучи сторонником позиции беннигсена. — скажите мне, неужели я один здесь, будучи рождённым в германии, считаю москву святыней святынь? — молвил беннигсен, вглядываясь в лицо барклая-де-толли. повисло затяжное молчание. это была неопределённость. время работало против них, и тревожность удушливо окольцовывала всем глотки. было понятно одно: если дать сражение сейчас и проиграть его, россию не спасти. почему же тогда большинство военачальников ратовало за защиту первопрестольной столицы? ответ прост: потому что сдача москвы казалась в каком-то роде предательством родины, бесчеловечным и антиморальным. к дому кто-то подъехал. послышались звуки лошадей и крик извозчика. неизвестно, кого могла нелёгкая принести сюда, на тайное собрание, в столь поздний час. все, кто был приглашён, уже присутствовали. скрипучая дверь с шумом распахнулась без стука. морозный воздух ворвался внутрь, потушил несколько свечей и сдул со стола бумаги. в проёме появилась фигура незнакомого офицера. все взгляды были обращены на него. он источал молчаливость и невозмутимость, пока отряхивал свою треуголку от снега и стягивал шинель. мундир его был увенчан эполетами, означавшими высшее воинское звание. все, кто сидел за столом, поднялись. один лишь михаил илларионович остался на своём месте. глаза его блестели странным блеском. оправив воротник, мужчина со странной, невоенной причёской прошёл вглубь избы, устало кивая и жестом руки прося присутствующих садиться. сам он пододвинул к себе хлипкую табуретку и занял место аккурат посреди комнаты, прямо напротив заседающих. — господа, прошу прощения за вторжение, — мелодичный голос прорезал тишину, а острый взгляд медленно обводил каждого сидящего за столом человека, — я хотел бы осведомиться о сути совещания. стоит ли говорить, что большинство военачальников находилось в сильном замешательстве? новоприбывшего господина никто никогда не видел в рядах армии, воевавшей под бородином. — прошу прощения, ваше высокопревосходительство, не изволите ли представиться? — подали голос из темноты. — изволим. князь московский, михаил юрьевич, — встретив неуверенность и смятение в лицах напротив, он кивнул себе и добавил, — москва. кто знал, что настанет момент, когда это имя вызовет столько смешанных чувств? никто не подозревал, что таилось в душе у молодого златовласого юноши, являющегося олицетворением великой белокаменной москвы. нельзя было найти наверняка нужных слов в его присутствии. более того, было страшно сообщить ему о предмете обсуждения на этом проклятом военном совете. — миша, много ли знаешь ты о бородине? — спрашивает генерал-фельдмаршал твёрдым голосом. — достаточно, чтобы понимать степень затруднительности настоящего положения вашего, — отвечает москва с вынужденной, непонятно для чего сделанной улыбкой. — битва была великая, спасибо за отвагу. — не нужны мне твои благодарности. я хочу сдать твой город без боя и отступить по направлению к рязани. миша любил кутузова. за честность, за твёрдость руки, за преданность россии. их разница в возрасте насчитывала столетия, но отчего-то прислушиваться к старику-полководцу он счёл нужным ещё с аустерлица. что для миши москва? всё. а что для него россия? всё и чуть больше. — отходить лучше на нижний новгород. там, если наполеон развернётся на петербург, перекроете ему дорогу. московский видел дальше вытянутой руки. воевать с французами больше было нельзя. их следовало брать обманом и хитростью. для этого требовалась некоторая жертва. — как вы можете так с собой, ваше высокопревосходительство? — проговорил беннигсен срывающимся голосом. — неужто не жаль вам народа вашего? — у вас в москве осталась семья, генерал? — в приглушённом свете огня одинокая сгорбленная фигура михаила в центре комнаты казалась судимым страшным судом преступником. — а у меня семья в петербурге. пропустить наполеона через москву означает отдать эту семью ему на растерзание. как вы считаете, вправе ли я это сделать? — не получив ответа, он продолжил, — вы все ещё пригодитесь россии, господа. уходите. кутузов, отдай приказ. просьба была тверда и безапелляционна. главнокомандующий русской армией встал — за ним поднялись все, кроме сгорбившегося на табуретке москвы. приказ был отдан. выходя из избы, каждый счёл своим долгом остановиться подле михаила и сделать глубокий затяжной поклон. комната опустела. в ней остались двое с разбитыми только что сердцами. михаил илларионович отлил в стакан какой-то сомнительной спиртовой жидкости из стоящей на столе бутылки и залпом осушил его. затем сделал это снова. повторив процедуру несколько раз, он лёг лбом на стол и, спрятав лицо в локтях, заплакал. мише пришлось пересесть за стол. он принюхался к содержимому бутылки и, поморщившись, откинулся спиной к стене. на сердце у него было тихо. да, оно щемило, но это была правильная, нужная боль. — ты же полководец, кутузов. постоянно людскими жизнями жертвуешь. чего же сейчас расклеился? больно ли смотреть на главнокомандующего армией, который рыдает, заведомо его, мишу, хороня? безусловно. ему и самому хочется себя пожалеть, вот только слёзы все давно уже вытекли... когда-то во времена орды. — семья-то у тебя — романовы, что ли? — спрашивает хрипло кутузов, вытирая мокрое лицо рукавом мундира. — сашка. миллион раз готов это имя повторить. что ему целая империя, когда дамоклов меч висит над петербургом? над самым родным, самым дорогим, самым любимым. — какова ж любовь должна быть, чтоб вот так запросто врагу отдаться ради него? — не знаю. я, может, для убедительности про семью сказал, а самому орден со звёздочкой хочется. у него получается заставить кутузова улыбнуться. мише не хочется горевать. он представляет, как хорошо будет, когда они французов отсюда погонят и до парижа дойдут. москва в лапы бонапарту не дастся, а о петербурге он даже думать скоро забудет. — да я тебе тысячу таких выпишу, ты только выживи, миша. — говоришь так, будто я не бессмертен. — что ж ты делать собрался? москва ещё не знает. он обязательно придумает. — поспи. завтра тебе в путь выдвигаться. а я ни минуты терять не могу, — миша поднимается, за ним тяжело встаёт и генерал-фельдмаршал. столица подходит первым и крепко обнимает старика, таким образом выражая свою поддержку и лояльность. выходит из дома он с лёгким сердцем, веля сидящему в сенях извозчику не медлить и запрягать лошадей. ночью будто все мысли выстраиваются в единую, кажущуюся единственно верной картину. человеческий долг перед государством и его долг — не одно и то же. москва не умрёт, поэтому может творить с собой самые страшные вещи. не станется ведь хуже, чем с ордой? а сашенька поплачет, зато жив и здоров будет. не существует самопожертвования ради самопожертвования. они выбирают: всё или ничего против твёрдого "ничего". если же в конце истории их ждёт какое бы то ни было "ничего", они честно пытались и не сдались. миша просит извозчика обождать, а сам торопливо выводит на бумаге кривые строчки. трясущимися от холода руками помещает написанное в конверт на имя романова александра петровича (вот только печати именной с собой нет) и отдаёт кутузовскому адъютанту. — направишь с почтой в санкт-петербург. только попробуй не исполнить. — слушаю-с, ваше высокопревосходительство. залезая в кибитку, москва морщится. какой же пафосный чин. *** сашенька, если ты читаешь это, то москвы уже нет, будь уверен. прошу тебя оставаться сильным и не позволять себе печалиться. мы с тобой одно дело делаем и россию любим одинаково, а потому не отягощай душу и борись дальше. с нами бог. многое прошли вместе и столько же пройдём. дождись. люби. м. александр прячет своё лицо в обрывке листа, насквозь пропитывая его слезами. то ли с десятого, то ли с шестнадцатого прочтения ему стало казаться, что бумага пахнет гарью. — что? — с придыханием спрашивает вошедший в кабинет император. ему только что сообщили о первых вестях из-под москвы шестидневной давности. — сжёг себя миша. скажите народу, чтобы не оплакивали, что огонь этот священный и возродит всю империю. начиная с москвы.