То утро

Вальтер кружился в танце. Темно-русые волосы цвета кофейных зёрен подпрыгивали, двигаясь за покачиванием головы начальника внешней разведки. Мужчина покачивался из стороны в сторону, согнув руки в локтях, и щелкал тонкими белыми пальцами в такт сумасшедшему джазу. Музыка «стреляла» из магнитофона яркими, резкими пузырьками шампанского. Бордовый халат стыдливо прикрывал, а точнее, старался прикрыть подтянутое, юношеское тело Шелленберга, все время норовя при этом слететь с острых плеч. Штирлиц обомлел. Бригадефюрер попросил его занести отчёт сегодня утром. И с самого начала Отто смутили несколько деталей: адъютант звонил непосредственно из дома Шеленберга, что уже было необычно; у юноши дрожал голос, а на фоне орал все тот же джаз, который сейчас оглушал штандартенфюрера в спальне его же начальства. Дальше всё «лучше»: мальчишка попросил Штирлица ехать немедленно, причём отчаянно просил, будто на кону стояла его жизнь. Фокусы Бригадефюрера СС знали все, кому не лень. Отто был свидетелем и причиной этих фокусов: дурная ревность застилала белесые глаза Вальтера, стоило Штирлицу пошутить или хотя бы дружелюбно ответить ещё совсем зеленым адъютантам, пытаясь хоть как-то подбодрить тех. А на следующее утро он видел трупы этих невинных — в той или иной степени, — юношей, лежащих у его ног. А рядом стоял довольный как кот Шелленберг и все причитал да бросался шутками в сторону Отто. Впрочем, вернёмся к монологу Августа (так звали этого бедолагу), который в конце своей речи сказал штандартенфюреру непременно захватить с собой пачку излюбленных сигарет их начальника — «Camel». Вот сейчас бедный Макс стоял, в край оторопев от сие кадра, танцующего на ковре, и держал (мял) в руках эту обещанную вещицу. Разведчик думал о том, в какой же момент он свернул не туда в доме, который знал — как ему казалось, — на-и-зусть. — Ох, мои сигареты! — вылетело из середины комнаты сквозь какофонию трубы, пианино и, кажется, контрабаса. «Заметил все же», — отметил Штирлиц и как-то туманно, отстраненно — видимо от шока, — повёл взглядом по знакомому орлиному носу. «Красный. Значит… Пил?» — Мой незаменимый! Не вздумайте анализировать Вашего начальника в лице, конечно же, меня, — на этом слове Вальтер качнул бедром и изящно указал расслабленными кистями рук на себя: то ли на грудь, то ли на ключицы, — в моем собственном доме! Проходите, раздевайтесь. Сегодня я освобождаю Вас от всех дел! А после, как и следует любому человеку, склонному к театральности, бригадефюрер закрутился и вновь пустился в пляс.

***

Штирлиц ещё долго будет вспоминать это утро. И его шинель, которая пропахла сиренью и табаком; и дорогие итальянские занавески, развевающиеся на огромных окнах замка начальника внешней разведки службы безопасности. Светлое игристое, которое щекотало нос и нервы вовсе не готового к такому Отто. И, наконец, Шелленберга, который после кинулся в его объятья, окончательно перевернув и без того шаткий мир Штирлица с ног на голову. В то утро Вальтер рыдал в голос, крича от отчаяния и боли, разрывающих лёгкие и сердце. В то утро Вальтер узнал, что он болен. Смертельно. Болен.