Я должен был быть твоей жертвой

Аластор стоял посреди руин их поля битвы. Тела ангелов и трупы навсегда почивших демонов из города каннибалов валялись тут и там: некоторые выглядывали из-под обломков, другие были на виду, остальные же похоронены под завалами огромного здания. Он и сам истекал кровью. Огромный порез от секиры Адама наискось прорисовывался на его груди, однако если не приглядываться, был почти не виден. Кровь слилась по цвету с костюмом и была почти незаметна. Но сейчас плевать — рана его уже не беспокоила. Возможно, из-за адреналина оставшегося в той крови, что еще текла по его прогнившим венам, а может быть, он потерял слишком много и перестал слышать крики собственного тела. Конечно, одним порезом не обошлось: он понял, что не может свободно опираться на одну из ног, из-за чего шатался, даже стоя на одном месте, а одна из рук особенно странно торчала из сустава… Собственные ладони дрожали, когда он посмотрел вниз, сжимая в руках две части микрофона. Свою поломанную пополам жизнь, ведь… Он глухо рассмеялся, вскидывая глаза на Адское алое небо и часть пентаграммы, видимую его глазам. Гран Ме предупреждал его, что ему стоит быть осторожным, беречь этот посох как свою жизнь. Но Аластор возгордился — да и кто бы не стал?! Когда в твоих руках есть мощь, способная сравниться с самим Первым человеком. Микрофон был ему дорог, несомненно, однако жизнь была для него дороже — он отгородился от смертельного для себя удара и потерял тот единственный источник власти. Он отдал свою душу в обмен на силу. И сейчас… Сейчас он лишен и этого. У него нет ничего: ни его черной истлевшей душонки, ни его сил, а лишь жалкий огрызок, похожий на жизнь. Который, несмотря ни на что, он ценил превыше всего. Выше собственной свободы. Он бросил бесполезный сейчас микрофон так далеко, как только смог единственной целой рукой. Радио Демон почувствовал, как дрожат его губы, сейчас натянутые в подобии улыбки — оскал сверкал на его лице, в то время как мир в его глазах становился нечетким. «Слезы, — вдруг подумалось Аластору. — Я не пустил за свою жизнь ни одной слезы. Не будет этого и сейчас». Он проморгался, глубоко вдыхая воздух, успокаивая свое угольное сердце. Прислушиваясь к своим чувствам, он ощутил теплый металлический запах чужой крови, пыль и песок на корне языка, но главное, благодатную тишину. Аластор смог неловко развернуться, чтобы увидеть остальных. Все демоны, оставшиеся в живых, — включая жителей отеля, начинали собираться воедино со всех концов побоища. Среди них Аластор увидел белое пятно — шесть крыльев Люцифера, расправленных над его неширокими плечами. Король Ада вернул свой прежний облик: сейчас на его голове перестали возвышаться демонические рога, змеи не украшали его голову нимбом плода Познания. Он был немного помят: совсем чуть-чуть, по сравнению со всеми остальными. Радио Демон, конечно, не был удивлен. Если бы Люцифер пожелал — Аластор, будь он сейчас даже на пике своих сил, моментально распрощался со своей никчемной жизнью. Радио Демон на этой мысли сжал кулаком пиджак в области сердца. Все еще трепыхается. Видимо, что-то живое в нем точно есть. Но человеческое ли?.. Или всё внутри него безвозвратно прогнило?.. Аластор не сводил кровавых глаз с Люцифера. Чистая красота. Божественное создание. Хоть и падшее, это не умаляло его красоты, это не ставило его в один ряд к Аластору — отмороженному ублюдку с гнилой душой, которая Аластору и не принадлежит уже. Божий сын. Любимец Всевышнего, скинутый в эту помойную яму. Жестоко обруганный своими братьями и сестрами. Демон прикрыл глаза и не мог сдержать смех. Люцифер удивленно обернулся на него: — Аластор? Ты в порядке? — Серафим, кажется, на секунду захотел приблизиться к нему; грешник смог заметить, как нижняя пара крыльев сделала несмелый взмах, но Люцифер остался стоять на месте. — Ты ведь сражался с Адамом… — Знаешь… — Демон ухмыльнулся и покачнулся особенно сильно, едва стоя на ногах. Перед глазами возникло лицо его матери. Пожалуй, единственный человек, который искренне любил Аластора, и был любим им в ответ. Матушка сейчас на небесах… Он возвел глаза на далекий клочок Рая, чувствуя ужасную насмешку над собой. Его мать ужаснулась бы, узнав, во что превратился её дорогой сын. Она бы… Она бы умерла еще раз, если бы узнала, как много он успел сделать. Его матушка была глубоко верующей. Водила его в церковь по воскресениям, пока была жива. Она говорила ему, что они все — дети Господа, и Аластор — тоже сын Божий, и что Господь любит его, и непременно пошлет ему любви. Но Аластор знает, что он далеко не сын Божий, стоя рядом с истинным Божеством. Он мерзкий, гнусный, отвратительный даже для самого себя. Аластор не дождался любви. Его тошнит, ему хочется наложить на себя руки. Но он слишком любит жизнь. Возможно, даже посильнее, чем свою матушку. Он кривит рот, обнажая зубы в новом оскале. Аластор вспоминает, что будучи живым, случайно попал в компанию Вуду шамана. Разговоры матери о Боге, Адаме, Еве и прочей идиотской лабуде вылетели из него как из трубы. Бонди стал его новым идолом. Если бы этого не произошло, жертвенный ягненок — агнец, которого он купил днем раньше, был бы мертв. Аластор смог бы завершить ритуал. Но… — Моя душа должна была быть твоей.