Closer

Все знают, что Чонин не тактильный человек. Когда любой из мемберов к нему подходит и пытается мило обнять, потрогать за мягкие щечки или задницу, которая у макнэ очень даже хороша, сразу получает в ответ жалкий скулёж или мольбы о свободе, а порой и смачный шлепок по рукам. Но никто кроме двоих, старшего и младшего, не знает о том, как приятно чувствовать чужое тело сзади, которое обволакивает полностью, накрывает всю спину жаром мягкого тепла. Эта приятная тяжесть чужой головы на плече, мягкое дыхание, чужой нос касающийся щёки, потом шеи – чуть щекотно и приятно, и тёплые большие ладони под футболкой на подтянутом животе, когда глаза закрываются, рисуя продолжение. Эти ладони, задевающие кромку белья, чуть оттягивая её, останавливаются, вызывая хриплый выдох, поднимаются выше под одеждой на тяжело вздымающиеся рёбра. У них ещё ничего не было и не будет. Чан не может себе позволить, каждый раз останавливается через силу, отрывая свою грудь от чужой спины, как только частота дыхания и сердца доходит до предела, как только слышатся почти жалобные всхлипы и тяжёлые вздохи, как только длинные, чуть влажные от напряжения, красивые пальцы накрывают чановские руки, пытаясь направлять, как только чужая голова опускается на плечо, открывая бледную шею, как только кожа покрывается мурашками, своя губа прокусана почти до крови, а картинка перед глазами мутнеет. Они сами не поняли, как дошли до этого, чувствуя теперь невозможность остановиться. Но холод ощущаемый грудью больно колит, а ощущение пустоты ещё больнее колит само сердце, кончики пальцев пульсируют, а рот заполнен вязкой слюной, приходится тяжело сглотнуть и отойти, не видя чужого лица. Лишь широкая стройная спина в домашней футболке остается стоять сгорбленная, опираясь на кухонную столешницу, чтобы удержаться на ногах. *** Вечер. Ванная комната, тусклый свет освещает парня, который готовится ко сну. Задумавшись, он наносит крем на очищенное от макияжа лицо. Осознание места и времени приходит лишь в момент, когда он замечает Чана в домашней черной майке в отражении зеркала. – Привет, я думал ты спишь уже, – старший смотрит внимательно, ненакрашеными глазами-бусинами на их общее отражение, подходит ближе, пытаясь обнять. Мягкое горячее дыхание сразу же покрывает сзади шею Чонина, вызывая мурашки бегущие до самого затылка. – Чани-хён, ну щекотно, погоди ты, дай я закончу, – он смеётся и крутит головой, вжимая шею в плечи. Пытается увернуться от чужого носа, который в это же секунду оказывается за ухом, щекотя, опускаясь до впадинки, пуская мурашки уже по всему телу. Сопротивление почти прекращается, когда крепким рукам удаётся обвить талию Чонина, поглаживая поверх растянутой серой футболки. – Ты закончил? – нежный шёпот прямо на ухо, заставляет закрыть глаза от абсурдности и желанности всей ситуации. Чужие губы будто случайно задевают мочку, и совсем неожиданно мокро цепляют её, проходясь широким языком прямо за ухом. 'Это конец' – цветная надпись летящая по беговой строке мозга синхорнизируется у обоих парней, прижатых друг к другу в почти тёмной ванной комнате. Чан целует его редко, в губы вообще никогда. Эта недосягаемость, невозможность видеть его лица, когда он единственное, что держит тебя на плаву последние четыре года – губит, возможность видеть только его руки на своем животе, чувствовать только спиной вздымающуюся сильную грудь, и тяжесть чужой головы на плече – часто доводит до слёз. Такие близкие, влажные и откровенные поцелуи в шею сейчас туманят разум, отодвигая мысль о невозможности происходящего как можно дальше, оставляя только их. Здесь и сейчас. Оба горячие и мягкие, желающие большего, взгляд затуманен, кнопки выключения больше не существует. Руки всё-таки проникают под футболку, почти лезут в домашние штаны, глаза закатываются, так хочется почувствовать себя в его горячих руках, растаять, растечься, потерять сознание, оказаться в параллельной вселенной, где не существует ничего кроме него, только пустой глупый вакуум и он, но ещё больше хочется другого. Чонин вдруг останавливает своей рукой поверх чановской, сжимая. –Чани-хён... – он еле-еле разлепляет глаза, пытается смотреть на старшего, найти его глаза, но слышит лишь тяжёлое дыхание и звуки влажных поцелуев в перемешку ощущением, взявшихся из ниоткуда, аккуратных укусов, что переходят с шеи на ключицы. Прохлада после них рождает желание попросить эти губы ещё раз, а потом ещё миллион раз так же тепло и приятно по каждой венке, по пульсирующей сонной артерии. Хочется попросить его об этом, но нет. Мозг плавит, а эмоции берут верх. – Я хочу касаться тебя, хён, по-другому... пожалуйста... – он всхлипывает на грани противных слёз, – а ты меня? Мне так хочется ближе... – Правда? – Чан вскидывает звтуманенные глаза в удивлении, натыкаясь на влажные чониновские – сердце колит. Колит от того, каким оказывается эгоистом он был, как его желание затмило всё возможное и невозможное, как он был слеп. Как тупое возбуждение смогло затуманить разум? Почему на такое долгое время? Как кто-то, а особенно Чонин, может хотеть чего-то с ним? Как они оба оказались здесь, в этой душной комнате в таком состоянии? До Чана не доходило раньше и очень тяжело доходит сейчас, что Чонин не дал бы никому к себе так приказаться кроме него одного. Поэтому дурацкие вопросы остаются немыми, разлетаясь прахом в тишине комнаты, в гуле крови в голове. – Прости меня, прости, я... я такой дурак, я не думал, что ты... что ты тоже... что ты мне... – он чуть отодвигается от младшего, кончиками пальцев невесомо касаясь щёки, не разрывать контакт в этот момент кажется критически важным, беспокойно бегает глазами по лицу напротив, не успевает договорить, как его прерывают. – Не извиняйся, ты не в чем не виноват, – Чонин начинает быстро мотать головой, – я сам молчал, нужно было тебе давно сказать, что я как семиклассница сохну по тебе, – он усмехается, неловко опускает голову, пытаясь спрятать краснеющие от своей неожиданной смелости щёки. Что сейчас произошло? Точно, признание. Чан вдруг понимает, что пора признаться и самому себе. Что он каждый раз приходя вечером именно к нему в кровать, обнимает его со спины или позволяет обнять себя, делится чем-то произошедшим за день, или слушает его рассказ о чем-то глупом и совсем повседневном, улыбается не думая ни о чем. Что он занимается с Чонином музыкой по ночам в своей студии и, как они после, решая не ждать менеджера на машине, идут пешком несколько кварталов, вдыхая свежую и яркую на фонари сеульскую ночь, иногда как бы случайно касаяясь чужой ладони, так и не решаясь взять её в свою. Что Чан ловит себя на мысли, как он смотрит на улыбку макнэ дольше положенного, как залипает на его руках в время общего обеда, как таращится на его танец во время посмотра общей практики. Или что переслушивает случайно записанный на свой телефон вокал младшего. Что это и почему он раньше не думал об этом? О том, что любит Чонина, не как остальных, а как-то по-особенному. По-особенному улыбается, касается его, по-особенному сейчас смотрит на теперь уже своего Чонина, ведь всё оказалось взаимно. А его Чонин, сейчас прячет в ладошках милое смущенное лицо, что так и хочется его затискать и зацеловать, Чан улыбается сам себе. Очень красивый. – Чонин, посмотри на себя, – он приобнимает Чонина за плечи, укладывая голову уже на другое плечо парня, улыбаясь, как сытый кот. Чонин поднимает глаза к зеркалу и, о матерь божья... Растрёпанные, немного влажные у лба тёмные волосы торчат в разные стороны; розоватость с щёк плавно перетекает на шею и на плечо, где горловина домашней футболки оттянута в сторону. Там кожа светлая и нежная, как и на шее, где начинают проявляться чуть более яркие, чем чониновское смущение, следы. Странное ощущение – одежда на месте, но чувство обнаженности не покидает под этим взглядом сбоку. Чан такой довольный сейчас, любуется тем, что ему удалось сотворить. – Ты такой красивый... – А? – Чонин только сейчас замечает как Чан улыбаясь широко, закусывает влажные губы раздраженного красивого и вкусно малинового цвета. Он тянется ближе и целует уголок чужих губ. Глаза двоих снова заполняет пелена, но теперь уже трепета и нетерпения, нетерпения прикоснуться, стать ещё ближе. Одного взгляда в зеркало на пару тёмных глаз хватает, чтобы Чан оказался слегка прижатым поясницей к раковине, смотрящим на Чонина близко и дышащим чуть неровно. Чужие руки на его торсе, глаза спрашивают разрешения идти дальше, а Чан только лучше пытается рассмотреть лицо перед собой. Пытается запомнить каждый сантиметр, каждую родинку, каждую торчащую волосинку на голове, эти неловкие губы, что целуют его сейчас в первый раз, теплое дыхание на щеке, холодные подрагивающие ладони на своём животе. Это чувство ответственности за них не пугает Чана, оно также и не пугает Чонина. Чан целует нежно и осторожно, обнимает широкую стройную спину теснее, чувствуя прохладные руки уже почти на груди. – Я говорил, что ты красивый... и хороший, – он улыбается прямо в поцелуй, приглаживает волосы на тёмной голове. – Ну перестань уже, – Чонин смущается, улыбаясь широко, утыкается лбом в плечо напротив. Жмется ближе, обнимает, нежится как маленький лисёнок, хотя и ростом уже выше Чана. Дрожащие руки уже на груди, глядят трепетно, чуть с нажимом, подстать поцелуям сейчас. Перемещаются на крепкую спину, потом на поясницу, и вдруг, под бельё, медленно спускаясь по ягодицам, чуть надавливая короткими ногтями на упругую кожу. Чониновские губы осторожно целуют каждую клеточку лица напротив, премещаются на шею, когда Чан откидывает голову назад, улыбается, пытаясь схватить ртом воздух. Слышится первый тихий полустон. – Йени-я, кажется, теперь я хочу ближе... Вечер. Ванная комната всё так же почти погружена в темноту, но теперь она не кажется такой тёмной. Эта темнота не пугает, а обволакивает, подчёркивает чуткость и правильность происходящего. Правильность этих невесомых тёплых касаний, близких обьятий, взгляда, что ищет разрешения, хотя знает, что можно не спрашивать, ведь теперь ему дозволено всё.