Retrouvailles

      Дазай, который не может уснуть, хоть и очень хочет, лежит в кровати и смотрит на чёрный потолок. В комнате не горит свет, лишь блёклые огни соседнего дома стирают ощущение полной тьмы. Он ни о чём не думает, ни о чём не переживает, он просто лежит. В состоянии нестояния.        Днём мысли были готовы разодрать и обглодать каждую косточку, ночью они ушли, но оставили после себя огромную, ноющую дыру в груди. Она болит, и никакая мазь не справится с тянущим ощущением. Тяжело дышать, сердце бьётся так, словно в этот самый момент Осаму бежит марафон.        Не сказать, что день был плохой. Но и хорошим его тоже не назовёшь. Всё стабильно: дом, работа, дом, и от этого тошнотворное чувство где-то между гортанью и желудком застряло. Всё как обычно, в его жизни ничего не меняется, и даже смерть всё никак не наступит. Она по непонятной причине из раза в раз отталкивает, не дарит свои холодные объятия и не позволяет уйти вместе с ней куда-то далеко-далеко.        Дазай лежит и слушает раздражающее тиканье часов. Тик-так, тик-так. Интересная штука: когда нет ни единого звука, слух почему-то цепляется за любой его источник. И как бы Дазай ни старался игнорировать часы, они словно сами пробираются в ушные проходы. впихивают насильно звуки шагов своих стрелок.        Тик-так. Первый час ночи. Тик-так. Вот уже и три утра. осаму потерялся во времени, для его внутренних часов не прошло и часа. Потолок всё такой же чёрный, но вот огни напротив погасли. Сегодня четверг, утром они вновь зажгутся и за окнами начнут мелькать силуэты собирающихся на работу людей. Они все полны сил, хоть и не хотят возвращаться в свои офисы или куда-то ещё. А у Дазая сил нет. Он даже не может поднять вилку за ужином, отчего ест один раз в день на протяжении недели. Только с коллегами, отказать которым в совместном обеде нельзя. Те не знают о внеплановой голодовке вечно позитивного сотрудника, не узнают и о его бессонной ночи. Зачем тревожить людей, у которых и без того проблем по горло, своими недомоганиями? Верно, никакого смысла или пользы в этом нет, ни для них, ни для Осаму.        Почему так болит, – думает Дазай и переворачивается на другой бок. Он всё ещё не спит по причине той же самой боли в груди и комка в горле. Неприятные ощущения воспротивились потребности организма отдыхать, и назойливо елозят внутри. Почему я просто не могу сломать себе рёбра, разодрать кожу и добраться до источника боли? – Дазаю никто не ответит. 

***

      Вторую ночь подряд просыпается от одного и того же кошмара. Но на этот раз он ярче, красочнее и реалистичнее. С немым криком на губах Дазай подскочил в кровати и резко занял сидячее положение, отчего глаза заслонила тьма на несколько жалких секунд, которые показались несколькими часами.        Ножи нужны для разных нужд: порезать хлеб, разделать мясо, намазать масло всё на тот же хлеб. Есть ещё охотничьи ножи, для метания, подходящие для убийств… а есть нож Дазая, который служит ему успокоительным. Обычный, канцелярский, купленный за сущие копейки в магазине с канцелярией. И сейчас он, сидя за столом, смотрит на него, крутит в руках и не решается. Не решается пройтись остриём по измученной коже. А ведь оно так манит своим холодом, так блестит под светом лампы. Он лёгким движением руки скользит самым краешком, слегка надавливая. Обычная царапина, такие обычно от котов остаются. Только вот у Дазая нет кота.        Сил спустя двадцать минут игры в гляделки с ножом не прибавилось. Он так и не смог облегчить свои муки кровопусканием. 

***

      Что такое смерть и почему люди её так боятся? Что она представляет собой, так это простое исчезновение из жизней других. Однажды человек закрывает глаза и всего навсего перестаёт дышать. Словно задержав дыханье, уплывая глубоко под воду. А что если существует океан душ, которые бесконечно плавают в нём, навечно лишённые кислорода?       Дазай о смерти думает каждый день. Она – его верная спутница. Мысли о ней никогда не оставляют наедине с собой и своими страхами. Она будто накрывает колючим одеялом и скрывает от внешнего мира. С ней так нежно и тревожно.        Он берёт лезвие в руки и ничего не чувствует. Нет ни страха перед холодным металлом, ни отвращения к тому, чем собирается заняться. Он молча достаёт из тумбочки бинты, перекись, и шагает в ванную, туда, где при свете жёлтой лампы сядет на холодный кафель и сделает шаг навстречу своей слабости. Здесь всегда проще резаться. Не мерещатся чьи-то глаза за окном, нет ощущения, что за спиной кто-то стоит и пристально смотрит за всем процессом. В маленькой комнатке он один.        Тёплая кровь всегда быстро остывает, особенно если её мало. Мало не только по количеству, но и со стороны удовольствия. Дазай не чувствует боли и режет по тому же месту ещё раз, глубже, сильнее надавливает. Что-то под ножом слабо рвётся — ещё один слой кожи.        Как на зло, теперь кровь, вытекая, тут же сворачивается. Её всё ещё мало для удовлетворения. А новые порезы оставлять попросту негде. Осаму обещал себе не трогать шрамы двухдневной давности. Так и сидит, смотря на грустные полосы крови.        Бинты снова перетянул. Ошибка, которую из раза в раз повторяет. Неужели так сложно научиться нормально бинтовать руки, Дазай?  Если бы вопросы сами себе действовали, давали ответы, то Осаму уже был бы самым умным человеком на Земле. Но каждый раз стены молчат в ответ.        В трясущихся руках стакан воды. Дазай держится за край кухонного стола и не может больше пить, хотя всё ещё  чувствует эту бесконечную жажду. Её не залить водой, да вообще ничем. Это что-то на уровне больных, навязчивых мыслей. От них нет средства, как от накипи.        Руки неприятно ноют, от этого желание их расчесать или вновь полоснуть металлом только растёт. Но Дазай сидит с пустым стаканом в руке в гостиной и не двигается. Он видит перед собой пустую стену с глупыми узорчатыми обоями, на которую падает тусклый свет настольной лампы. И больше не видит ничего.        Спать лечь вышло лишь под утро. Несколько часов подряд в груди, прямо на уровне сердца, полыхал пожар. Дыра в выжженных рёбрах разрасталась с каждым новым вздохом. Голова гудела от переизбытка мыслей, которые даже в ряд было не выстроить – настолько тех много. При малейшей попытке закрыть глаза Дазая охватывал сильный страх. Чего? Он не знает. Животный инстинкт, реакция организма на угрозу. Только вот опасность всегда крылась в нём самом. Именно Осаму и является причиной всего ужаса, который проживает внутри себя день за днём. Он уверен в том, что никогда не выберется из него, но с каждым восходом солнца собирает пепел сгоревших рёбер, лепит из них новую грудную клетку, готовую к очередным терзаниям. И улыбается. Улыбка, как известно, делает мир лучше. Так пускай от него будет хоть какая-то польза. 

***

      Дазай знает, что не видел Чую уже неделю. Он знает, что уже неделю чувствует себя полностью опустошённым, словно потрошёная рыба. Он считает не то что дни, а часы, проведённые без него. Его душат кошмары и галлюцинации. Голова раскалывается так сильно, словно по ней не единожды ударило камнем. Тело крошится на мелкие песчинки, когда Дазай не может ощущать физическую близость с ним. Это больное, неправильное чувство по отношению к другу, но никуда деться от него буквально не представляется возможности.        Чуя постепенно становится личным баллоном с кислородом, а Осаму так тяжело дышать без него. Словно пациент с болезнью лёгких, Дазай изо дня в день мечется по углам своего сознания, в поисках выхода. Выхода, который приведёт напрямую к Чуе. Туда, где они смогут быть рядом, где им не нужно будет играть в напарников или приятелей. Осаму убеждён в том, что их связь – судьбоносная, не меньше. Иначе испытывал бы он прилив жизненных сил, только лишь завидев рыжие волосы издалека?       Ленивые потягивания в кровати пробуждают думательный механизм. Утро, десять часов с хвостиком, среда, на работу к часу, собрание в два, Чуя будет там. Глаза разлепить получается сразу же. Вот так, промелькнуло одно только упоминание Накахары в собственной голове, как Дазай уже готов горы сворачивать. Спустя неделю во тьме, солнце наконец-то сжалилось и подарит немного света измученному суициднику.        В главном здании руководитель появился спустя полтора часа. Всяко лучше коротать время там, нежели в пропахшей спиртом маленькой квартирке. Дазай курит в окно своего кабинета и смотрит вниз. Ему повезло, что окна выходят на сторону входа. Так он может наблюдать за всеми посетителями офиса и выжидать появления низкорослого парня с шляпой на голове. Чуя же с ней не расстаётся.        Та тоска, что охватывает его уже которые сутки, не даёт покоя и сейчас. Кажется, даже когда он встретится взглядом с голубыми глазами, ничего не изменится, ведь в ответ он получит лишь холод.  Холод, который заслуживает.        Сигарета выкурена до фильтра, Дазай кидает окурок прямо в окно и смотрит, как тот медленно летит вниз. Мысль о повторении падения окурка тут же возникает, но Осаму гонит её куда подальше. Слишком не романтично вот так умереть.        – Здравствуй, Чуя. – Притворная улыбка, которую через силу давит. Показывать свою слабость перед напарником уж точно нельзя.        – Ещё не сдох, бинтованный? – Накахара бросает короткий взгляд и приветственно поднимает руку. – Не имею желания с тобой говорить. У нас собрание, пошли.        Удар ниже пояса. Дазай сглатывает и вновь улыбается. Спина Чуи выглядит так печально. До неё словно не метр, а километровая пропасть, которая быстрее скорости света растёт. Как же он виноват в том, что обидел Чую. Как же сильно гложет вина за свои собственные чувства, которых быть в природе не должно.        Он неправильный, сломанный, испорченный. Прокисший йогурт, скисшее молоко и тухлые помои. Ненависть к себе больно колет под рёбрами и не даёт дышать. Собрание вот-вот начнётся.       – Ты в курсе, что я тебя ненавижу? – Чуя поджигает сигарету, стоя спиной к холодной стене. Его волосы развевает такой же холодный ветер, а взгляд устремлён куда-то вдаль.       – Да. – Ответить взаимно, как раньше в шутку, Дазай не может.       – Пизда. Что, даже ответочку не кинешь?       – Так хочешь подольше послушать мой голос, Чу-уя? – Осаму толкает плечом напарника и забирает свою зажигалку. – Не боишься от рака лёгких умереть?       – Судьба-злодейка не позволит. Как бы я ни хотел покинуть этот свет, чтобы глаза мои тебя не видели, жить буду долго.       – Не завидую, Чуя-кун.       Они стоят молча на крыше офисного здания и курят вдвоём. Между ними меньше метра, но Дазай знает, что это расстояние – обманка. После его проёба Накахара не говорил с ним неделю, не появлялся в Мафии и игнорировал все попытки связаться с ним. И всё по вине Дазая. Он искренне ненавидит себя и не считает, что не имеет права стоять рядом. Грудь сдавливает со всех сторон, когда брюнет смотрит на курящего друга… напарника. До потери пульса красив, идеален, словно фарфоровая кукла и без единого недостатка. Тот, кого впервые Осаму хочет укутать в тёплый плед и украсть к себе домой. Никогда прежде подобных чувств он не испытывал, и не ожидал, что появятся они к парню. Он вообще их не ждал. Всегда склонялся к мысли о том, что не умеет чувствовать ничего кроме адреналина в крови от убийств.       – Прости меня за этот концерт, Дазай.       – Что? – Осаму медленно поворачивает голову и недоумевающе смотрит. Точно ли это не игры разума?       – Что слышал, – Чуя тушит сигарету и кладёт окурок в пепельницу. – Я перегнул палку.       – Что я слышу! Сам Накахара извиняется передо мной!       – Будешь паясничать, получишь. Я серьёзно, вообще-то, – он хочет закурить вторую, но останавливает руку перед карманом куртки. – Много думал. Ты ведь не со зла тогда… подставил меня.       – Конечно не со зла! Я не хотел, клянусь! – Дыхание сбивается на быстрое и рваное, у Дазая темнеет перед глазами. Он искренне не верит в происходящее и в то, что скажет дальше. Мафиози поворачивается и хватает за руку рыжеволосого. – Я очень переживал, Чуя, правда. Я кучу раз хотел извиниться перед тобой, потому что такой поступок даже для меня слишком. Я не хотел, чтобы так получилось, не хочу никогда тебя обижать. Я хочу оберегать тебя, хочу быть рядом, хочу, чтобы ты был счастлив и всегда улыбался. Я… люблю тебя.       – Дазай, Дазай. Какой же ты глупый и наивный. Думаешь, что после всех этих слов получишь в ответ то же самое? Ты последний идиот. Глупец, витающий в облаках, – Чуя выдёргивает руку и бьёт ногой по коленке. – Я извинился, но это не значит, что я не ненавижу тебя. Ты мне противен. Я попрошу Мори-сана разорвать наш дуэт.       Чуя уходит.

Дазай просыпается в слезах.

      Всё случившееся оказалось лишь игрой разума. Не было разговора, признаний, взглядов, касаний и последних слов. Осаму не встретился с Накахарой, не увидел его голубые, холодные глаза. Он уснул на полу в ванной, окружённый бинтами, спиртом и каплями крови. И снова он говорит себе о том, что не имеет права чувствовать. Не должен испытывать такое нездоровое влечение, не должен хотеть быть рядом с тем, кто считает его всего лишь надоедливым самоубийцей, приставленным в напарники. Они – исчадие ада, но Дазай…       Дазай самое настоящее дитя Дьявола.