Так распорядились звёзды.

      Учителя перешёптываются между собой в учительской, шепчат жалости и высказывают горечь по состоянию одного ученика. Этого ученика зовут Чуя Накахара, и с их слов он безнадёжен настолько, насколько может быть безнадёжен человек.       Все в этой школе привыкли относиться к нему с сочувствием. Он вырос в стенах этой школы, и они видели, как его жизнь медленно скатывается в пропасть.       Чуя не из этих краёв — от него не пахнет морской солью, и он никогда не любил порты, а в детстве чуть не утонул, и теперь от одного только запаха воды у него начиналась паническая атака и судорожное желание бежать — дальше и дальше от того места, что могло похоронить его заживо в своих водах.       В детстве Чуя был чересчур пугливым. Он боялся всего: пчёл, темноты, монстров под кроватью, но сильнее всего он боялся развода родителей. Дети, выросшие в семьях, где родители говорят об этом только поздно вечером и на тёмной кухне, знают это страшное слово на букву «Р». Однако Чуя никогда не был этим ребёнком. По крайней мере, он считал, что никогда им не был.       Но почему-то стал.       Чуя был не отсюда мыслями, телом и происхождением. Он был чертовски глупым и наивным ребёнком. Он был единственным ребёнком в классе, который до окончания средних классов всё ещё верил в существование монстров. Верил, и эта вера давала ему что-то, чего не было у других детей, — убежище.       То, чего не стоит отбирать у будущих подростков, — их детское воображение, иначе эти дети вырастут людьми, у которых нет целей, мечтаний и будущего. Чуя стал именно этим ребёнком, хотя никто и не думал отбирать у него такой важный этап в жизни — детство. Просто так сложилось. Так сложились жизненные обстоятельства, вынуждающие его семью переехать из спокойной токийской деревни поближе к океану. В Йокогаму. В город, который оставил его навсегда одиноким, несмотря на толпу людей вокруг. В тот самый город, в котором он потерял себя и будущее.       Школьный звонок — это что-то похожее на сифилис: не смертельно, но омерзительно. Так говорила его бабушка, когда забирала его из школы, потому что оба родителя были сильно заняты на работе. Чуя считает так до сих пор, потому что этот противный звон режет слух настолько, что хочется скрутиться клубком на полу, зажимая уши, или рвануть в туалет и вывернуть содержимое желудка, пока звон не закончится и в ушах снова не станет спокойно.       Почему-то Чуя никогда не питал любви и иллюзий к школе, со средних классов зная, как она может с ним обойтись. Взрослые скажут, что в этом ничего такого нет, и ты просто выдумываешь, что ты должен ходить туда только за знаниями, и не станут дальше слушать ребёнка. А что останется делать ребёнку, если ему всего двенадцать, и по ощущениям целая школа ополчилась против него? Терпеть это, надеясь на лучшее. Впрочем, этого лучшего никогда не будет, и Накахара знал об этом, но почему-то всё равно продолжал в это верить.       Урок математики закончился пару минут назад, но Чуя вовсе не спешил удаляться из класса, пристально наблюдая за действиями учительницы. Он знал, что в её глазах он настолько жалок, что ей порой стыдно поднять на него взгляд. Знал, что она рисует ему кривоватую «С» на очередной контрольной. И Чуя почему-то знал, что её руки дрожат, когда она проверяет его работу.       Накахара мало общался с людьми, но зато много наблюдал. Он замечал многое, но говорил только о малом. Чуя всегда был стеснителен и немногословен.       Сейчас женщина протирает доску, повернувшись к нему спиной. Чуя знает ответ на то, почему все учителя и некоторые ученики боятся заглянуть в синюю гладь его глаз.       Нелюдим. Немногословен. Не такой. Не тот.       Чуя знал, и от этого знания ему становилось плохо.       Накахаре казалось, что прошла целая вечность, пока тонкий, чуть вздрогнувший голос осторожно поинтересовался, невзначай перекладывая тетради и всё, что обычно лежит на учительском столе молодой женщины.       — Ты хотел что-то обсудить, Чуя? — интересуется она, и Чуя мотает головой, не сразу осознавая, что учительница этого не видит. — Ты знаешь, что можешь прийти ко мне в любое время и поговорить, если тебе это понадобится.       Она не спрашивала, скорее утверждала. Ей было жалко, что Чуя не проводит свободное время на переменах с кем-нибудь из одноклассников или друзей, но ничего не могла с этим сделать. Она не могла заставить учеников любить его и дружить с ним. Она была всего лишь учительницей математики.       — Нет, всё в порядке. Спасибо за беспокойство, — Чуя старается говорить спокойно, но не может игнорировать то, как содрогается его голос, словно на американских горках, когда он откровенно лжёт, что всё хорошо. Учительница слышит, но ничего не может сделать. Она всего лишь учительница.       И так было всю среднюю школу: Накахара отсиживается где-то на последних партах с жалобным видом и заспанным лицом, отпечатавшим все рельефы парты, а ему в знак сочувствия рисуют средние отметки. И все об этом молчат. Молчали по крайней мере, пока он не перешёл в старшую школу и пока не появился тот, с кем его можно сравнить.       Чуя слышал, что некоторым людям, находящимся в депрессии, говорят: «Ты не один». Не имел ничего против этого: иногда человеку просто нужна вера в то, что рядом есть кто-то ещё, чтобы быть уверенным. Так и появляются религии. Но Чуя никогда не верил ни в религию, ни в «ты не один», потому что всё было именно так — Чуя был один. И нет никого вокруг и рядом. Никакого Бога в том числе. Богу было плевать.       Чуя не нравился другим ученикам тем, что всегда был молчалив и никогда ни с кем не заговаривал сам. В младших классах это было не сильно заметно, потому что он любил пересказывать детские сказки, которые читал ему отец, и всем было с ним весело, так что никто не обращал внимание на его обычную молчаливость.       Но в старших классах это уже не работало, потому что уже все одноклассники знали, что не существует монстров под кроватью. Всем перестали нравиться страшилки про школьные туалеты и нечисть, живущую там, пока никто не видит.       Чуя тоже пытался притвориться, что тоже больше не боится монстров и мифов, но его приключенческий дух захватывала каждая история, которая находилась на страницах книг.       Чуя нигде не был так часто, как в школьной библиотеке с того момента, когда узнал, что оттуда можно брать книги и читать их. В прошлом доме у него было много книжек, потому что бабушке нравилось читать, на что она выделила целый чердак под небольшую библиотеку, что был с пола до самого потолка забит самыми разными книгами.       Для маленького Чуи это была не просто маленькая пыльная комнатка — это было самой настоящей сценой в театре, на которой играют самые разные сюжеты. Он бывал там слишком часто, поглощая каждую книгу, что был способен прочитать. В его представлении это была огромная комната, полная историй, забытых жизнью, которую видит только он. И Чуя нёс этот важный и большой секрет в своём сердце, потому что ни с кем не хотел делиться мирами, по которым путешествовал.       Если вы хотите знать, за что невзлюбили Чую, то у некоторых на это есть целый список. Неозвученный список причин, почему замкнутость Чуи никому не нравилась и отличала его от других. Ученики ненавидели его за любой пустяк. Учителя завышали ему оценки, предлагали свою помощь и дополнительные задания, в то время как более выдающимся ученикам, по их мнению, не уделяли столько внимания, как Накахаре.       Чуя всегда спал на переменах, потому что ночью его мучила бессонница и миллиарды мыслей — он ощущал себя словно в океане из собственных дум, поэтому всегда занимал последние парты. И сядь он даже за первые, никто бы не обратил на него внимания, потому что всем жаль и плевать одновременно.       Чуе не нравилось ни дома, ни в школе, а других мест у него попросту не было, поэтому он ненавидел свою жизнь, пока не устал от этого чувства настолько, что перестал ощущать что-либо вообще.       Чуя не сбегал из дома, не уходил из школы из-за того, что боялся неизвестности. Боялся того, чего не знал. Боялся бездны, в которую всё сильнее проваливался. Боялся, что вернётся домой, а его уже не ждут. Боялся быть тем, кем никогда не станет. Боялся быть собой.       Весь мир выглядит таким серым и уже даже не страшным, потому что тебе становится наплевать. Тебе пятнадцать, промежуточные экзамены позади, и ты в уже в переформированном классе. Ты в старшей школе, и вся жизнь кажется такой глупой, что, подставь к твоей голове пистолет, ты и глазом не поведёшь, потому что так устал.       Чуе было пятнадцать два года назад, и спустя шестьсот дней в его жизни почти ничего не изменилось. Почти. Это самое «почти» выходило за рамки и носило мягкие свитера, связанные будто из облаков; смеялось невпопад и выглядело очень завораживающе, потому что Чуе впервые захотелось дышать и ходить в школу.       Это не было первой влюблённостью, думал Чуя, потому что это неправильно — любить того, кого почти не знаешь. Чуя в это не верил. Зато верил в чертят в его голове и в волшебных фей, которые дарят нам то, что мы чувствуем. Чуя верил в красивую поэзию. Поэтому «почти» ощущался совсем иначе, чем другие люди. Это было похоже на запах вишни, разлетающийся по ветру по всей округе. Это было так, словно кто-то посадил розу, а вокруг неё оказалось много снега. Именно так отличался от других людей Дазай Осаму.       Осаму был слишком хорош во всём, и именно поэтому школьная жизнь рыжего стала более приближенной к концепции ада где-нибудь в религиях запада. Чуя всегда знал, что не лучший, и со временем просто перестал стараться им быть, поэтому все вокруг начали говорить, что он обречён страдать. Все ему говорили, что если он не постарается сейчас, то потом никогда не настанет. И Чуя чертовски желал, чтобы это «потом» никогда не наступало, потому что это значило опять просыпаться. Как будет потом? Чуя никогда не знал и не желал знать. Он просто не хотел быть.       Чуе говорили, что он был совершенно способным к знаниям, ему просто нужна постоянная мотивация и награды, чтобы не пропадал стимул. Позже, Чуя вычитал, что это метод обучения для детей, «потерявших внимательность, стремление и концентрацию во время выполнения домашней работы или прочих обязанностей». Статья была про какое-то расстройство, и Чуя ровным счётом не обратил на это никакого внимания, только слегка оскорбился тем, что учитель истории так думает о нём. Он совершенно в порядке, просто это такая жизнь.       Чуя чувствует себя не в своей тарелке, вечно озирается по сторонам и ёрзает, когда с ним разговаривает кто-то из одноклассников. Здесь не так. Везде теперь было не так. Чуя боялся однажды проснуться утром и осознать, что всю жизнь прожил неправильно и напрасно, боялся под старость лет понять, кто он и чем хочет заниматься, поэтому предпочёл бы никогда не стареть.       Накахара никогда не просился к доске, всегда отсиживался на своей дальней парте, мечтательно глядя в окно, разрисовывая очередные тетради кривыми линиями своих рисунков. Ему хотелось уметь всё и ничем не заниматься одновременно. Чуя тянул руку, когда был уверен в ответе, что бывает очень редко из-за его синдрома самозванца, и замечал, как блестят глаза учителей, когда рыжий медленно, но верно решал уравнение или задачу.       Особенно любимым предметом у него была биология, и решение каких-либо задач в этом предмете у него не вызывала столько дискомфорта и ненависти к себе. Чуя подолгу заседал и горбился над учебником этого предмета, и при этом чувствовал такой восторг и радость, что иногда просто не мог оторваться и встать из-за стола.       Как уже было сказано, в старших классах всё было намного иначе и испортилось. На Чую стали тыкать пальцем, обзывать, потому что всем вдруг стало интересно, что творится в его жизни. Чуя боялся, что однажды его жизнь будет похожа на его семейную, он боялся превратиться в тираншу-мать или в слабого характером отца. Чуя думает, что ни на что не годится, думает, что к тридцати годам заработает цирроз печени и умрёт где-то в подворотне неизвестным бездомным, не имевшим никогда ничего отличительного от других.       «Он же тупой! Как его ещё администрация школы не додумалась выкинуть? Он ведь портит рейтинг школы. Зачем надо было переводиться сюда, если всё равно ничего не делаешь? Ах! Наверное, его родителям плевать на него настолько, что, если бы он умер где-нибудь в канаве по пути домой, они бы и глазом не повели. Тогда бы они и вспомнили, что у них есть их любимый сынуля!»       Чуя услышал это в лаборантской. Без проблем узнал голос одной из своих одноклассниц, говорящей нарочито громко. Чуе было не обидно и не грустно, он просто знал об этом с самого начала, но никогда не сможет определить год, когда все стали так над ним издеваться.       Накахара знает, что они правы: он ни на что не годен. Он как бракованная игрушка, не способная выполнять свои кукольные функции и задачи, не способен развлекать хозяина приобретённой игрушки или публику. Чуя — разбитая дешёвая ваза, о которой не вспомнят уже через день или вовсе через несколько часов.       На каком-то последнем уроке Чуя снова сдаёт пустой лист, совершенно сбившийся со счёта, который это урок и сколько сейчас времени. Он даже не глядит на часы, а просто падает головой на парту, подкладывая под светлую макушку руку, и прикрывает глаза на несколько минут, слушая скрежет ручек одноклассников за соседними партами. Они стараются и наверняка чего-то стоят, в то время как цена Накахаре — несколько центов, но и те только из жалости.       Чуя не спал всю ночь, пытался самостоятельно разобраться и подготовиться, но даже спустя несколько часов пустого взгляда в учебник он ничего не понял. Вчера на столе было несколько листов с некоторыми решёнными задачами. Кажется, он даже разобрался в некоторых моментах, но стоило ему встать из-за стола, как все знания мигом исчезли из его мыслей, словно их и не существовало в рамках его сознания.       Рыжий сдал свой вариант одним из последних, но всё равно слышал скрежет ручек и тихий шёпот рядом, будто кто-то пытается ему рассказать о себе на китайском, потому что Чуя не понимал ни слова, но и не вдавался в подробности, абсолютно игнорируя возможность прислушаться. Его это не особо интересовало.       В своих мыслях он медленными шагами уходил к концу света: там было обжигающее солнце, яркие звёзды и серое, застланное тучами небо, то место, в котором Чуя хотел бы оказаться прямо сейчас.       Это больше походило на его внутренний мир: странные составляющие и совсем никак не подходящие друг другу вещи. Солнце, до которого можно дотронуться собственной рукой и обжечься. Чуя с детства мечтал приблизиться к шару в небе, чтобы ощутить огонь. Звёзды, совершенно разные и складывающиеся в разнообразные комбинации, которые рассказывают обо всём на свете. Звёзды, которые имеют значение, и созвездия, которые нравились ему в детстве. И наконец, небо, покрытое тёмными тучами, словно одеялом, предсказывающими грозу или сильный дождь. Место, в котором есть и солнце, и звёзды, и дождь. То, чего никогда не будет в реальном мире, но это существует у него в голове.       Мир выглядит как что-то, что абсолютно не нравится Чуе. Его не устраивают вечеринки, которые устраивает школа, некоторые блюда, занятия и интересы других. Он бы однозначно сбежал, если бы у него был выбор и возможность. Он ненавидит рагу, которое готовит мама, и не понимает картин, которые покупает отец, но молчит, просто потому что не хочет лишних проблем.       Чуя засыпает спокойным сном, пока слышит шелест листов и покачивания парня спереди. Он просыпается уже на перемене, когда в классе остался только он и учительница, которая даже не скрывает того, что откровенно долго следит за спящим учеником. Оставшиеся завсегдатаи уже исчезли за дверьми.       Чуя несколько секунд тупит взглядом в окно, разглядывая малиновые облака, медленно передвигающиеся по небу, и тоже собирается покинуть класс, найти где-то Рюноскэ или Тачихару. Может, ему даже удастся чем-то пообедать.       Его мысленным планам мешает лёгкий и тонкий голос молодой учительницы — прокляни её Будда за чрезмерную жалость и желание всем помогать, — который совершенно неуверенно зовёт его, стараясь не отводить от ученика взгляда. Чуе даже кажется, что это была галлюцинация, пока в её руках не появляется пустой листок. Его, наверное. У Накахары на секунду перехватывает дыхание, и он пытается взять себя в руки до того, как его схватит душащая паника.       Учительница сидела за столом, легко подёргивая при этом ногой и никак не подгоняя рыжего юношу. Наверное, она знала чуточку больше о его жизни, чем другие учителя. Чуя не спеша приближался к её столу, замечая, как судорожно подрагивают его костяшки пальцев и каким мутным взглядом он осматривается вокруг, когда оказывается слишком близко. Лишь бы только не смотреть и не оправдываться перед учительницей. Он ненавидит ложь, но никогда не скажет правду.       — Чуя, твоя успеваемость сильно упала… — Напоминает молодая учительница, хотя Накахара и без неё об этом знает и всегда держит эту мысль в голове. Мысль, которая не даёт ему покоя почти никогда, потому что рыжий всегда только и делает, что требует от себя небесных результатов. Хотя головой он понимает, что ему их не видать. Учительница почти ощутимо сжимает листок в руках, то ли от злости, то ли от отчаяния, и это действие не ускользает от взгляда Чуи, который лишь наблюдает за ней. — Тебе срочно нужно найти репетитора, иначе провалишь промежуточные экзамены. Чуя, ты всегда можешь обратиться за помощью к некоторым своим одноклассникам. Или к кому-нибудь из учителей. Мы все с радостью выслушаем твою проблему и поможем с ней. Пожалуйста, не закрывайся в себе. — Просит учительница, напоминая скорее про всё, что происходит в его жизни, а не только одну учёбу. — Я с радостью помогу тебе. Я могу стать твоим репетитором.       Накахара метает взгляд в её глаза, подмечая, какими искрами они загорелись в безнадёжном и отчаянном желании помочь хоть немного. Она столько времени наблюдала за опечаленным юношей, что так сильно прониклась желанием помочь и не остаться в стороне, когда всем плевать, и сейчас она ощущала то, как выстроенные стены недоверия медленно, но верно рушатся.       — Простите… — Негромко извинился Чуя, смотря при этом в пол. Он бы просто не выдержал зрительного контакта, чувствуя, как к горлу медленно подступает ком истерики. Чуя так хочет согласиться, хочет, чтобы ему помогли, потому что у него не остаётся сил справляться со всем этим в одиночку. Хотя бы просто попробовать ощутить чужую помощь. — Я думаю, что не смогу принять Ваше предложение. Простите.       Он заключает слишком быстро, чтобы не дать трещине проявиться.       — Я могу попросить кого-нибудь из учеников помочь тебе, — не отступает девушка. — Вроде бы Маору неплоха в математике. Тачихара может помочь тебе с гуманитарными предметами, он на них рта не закрывает. Но я думаю, что тебе надо найти кого-нибудь, кто будет разбираться во всём сразу, чтобы не тратить много времени на учёбу. Ты ведь знаешь, что нельзя переусердствовать? Я думаю, что Осаму Дазай согласился бы. Он немного грубоват, но полная душка, если найти к нему правильный подход. Чуя, просто скажи да, и я всё это устрою. Тебе надо время подумать?       — Да. Я скажу вам позже, спасибо, — почти неслышно шепчет Накахара и быстро скрывается за дверьми кабинета, направляясь прямиком к туалетам, потому что чувствует медленно начинающуюся тревогу и панику из-за такого разговора.       Учительница всё знает. То ли пообщавшись с другими учителями, то ли подслушав чужие сплетни о том, что творится в его семье. Больше Накахара не мог предположить, почему она так привязалась к идее помочь ему. Но как бы он ни старался занять себя размышлениями, он всё равно осознавал, что ему вообще не нравится мысль, что кто-то знает о его жизни слишком много.       Спустя какое-то время он несмело выползает из пустого туалета, немного разодрав руки ногтями, потому что не знал, куда себя деть. Не услышав привычного шума в коридоре, Чуя понял, что совсем не услышал того, как начался урок, но сейчас идти на него вовсе не спешил, уже смирившись с мыслью о том, что один раз урок можно и прогулять.       Тот день точно закончился с сильной тревогой и тёплым молоком, которое он нашёл в холодильнике, когда вернулся домой. Это могло быть и не так, но именно таким образом он запомнил тот день и свой неоднозначный ответ, который он дал спустя какое-то время той учительнице.       Чуя недолго занимался с Дазаем, действительно стараясь понять то, что он ему объяснял, чтобы время не проходило зря. Но спустя несколько недель лишь понял то, о чём вообще не стоило задумываться в его плачевной ситуации: он всё сильнее начинал привязываться к Осаму. По инициативе рыжего они прекратили общение, но ненадолго, потому что в первом классе старшей школы Осаму оказался именно в его коллективе, и тогда было сложно противостоять медленно крепнувшей дружбе, которая снова зародилась из пепла старых, проведённых вместе дней.       Накахара поначалу не по своей воле узнавал о Дазае какие-нибудь факты, потому что не мог заткнуть уши, когда кто-нибудь, кто сидел впереди, начинал говорить о нём. О, Чуя отлично знал, какой популярностью шатен пользуется не только у его одноклассников, но и у всей параллели и чуть ли не средней школы. И эта популярность давала ему много возможностей, от которых Осаму никогда не отказывался. Он любил общаться и был полной противоположностью закрытому Чуе, но, когда их общение стало налаживаться, он понял, что иногда, в самом редком случае, противоположности могут притягиваться, если это было задумано изначально.       Спустя некоторое время Накахара узнал, что Осаму боится собак из-за того, что в детстве на него напал доберман и изрядно искусал его руку. Тогда это послужило ему развлекательной возможностью научиться писать другой рукой, так как повреждена оказалась та, которой Осаму писал. И эта детская забава продолжилась и до нынешнего времени, потому что он был амбидекстером — писал обеими руками, чем сильнее сводил других людей с ума.       А ещё спустя какое-то время, уже в личном разговоре между ними, Чуя узнал, что Осаму не выносит одиночества, после того, как его любящий отец ушёл из его жизни. Он не уточнял — умер или просто ушёл из семьи, видимо это было тем, о чём Осаму не любил распространяться, и Накахара не стал спрашивать на этот счёт, предпочитая послушать про то, каким человеком он был. Его отец был тем, кто почти всегда окружал его, не позволяя ощутить на себе хотя бы каплю одиночества, то ли потому что боялся его сам, то ли потому что сильно любил сына. Это Дазай тоже не уточнял, наверное, даже не задумывавшись над этим.       Взамен Чуя тоже рассказывал какие-то вещи из своей жизни. О том, как однажды приручил бездомную собаку, и она плелась за ним всю дорогу. Будучи маленьким ребёнком, Чуя ощутил всю жестокость этого мира на примере бедной собаки, и всю дорогу до дома прятал своё заплаканное лицо от прохожих. Чуя боялся привязаться, потому что не хотел такой же ситуации с собакой. Потому что привязывался к каждому, что просто обратил на него внимание и проявил немного доброты и заботы. Но об этом он решил не говорить, удостоившись лишь парой фраз о том, как выглядела собака.       В тот вечер каждый по очереди делился воспоминаниями из детства, погружаясь в их атмосферу и напоминая себе о том, как тогда всё было. Спустя время Накахара почти не помнил, что именно рассказывал и как реагировал на чужие истории, но помнил, что ощущал в тот момент. Интимность момента, потому что ранее он ни с кем не делился подробностями своего детства, даже с Тачихарой или Рюноскэ. Если за совместным обедом тема заходила о том, какой была жизнь Чуи до перевода в эту школу, то обычно рыжий перекидывался лишь парой ничего не уточняющих фраз и не более. Это не было больной темой, было скорее похоже на то, что Чуя не верил в то, что это время когда-то существовало, считая всё своей галлюцинацией. Потому что не осталось ничего, что могло бы связывать его с тем временем, кроме нескольких детских книжек и мягких игрушек, что пылятся у него в шкафу.       И такими разными они были, что оба иногда удивлялись тому, как до сих пор не поссорились. Чуя боялся воды, думая, что та затащит его на дно, и свыкся со своим одиночеством, потому что привык к этому. Дазай же боялся собак, думая, что теперь его ненавидят все из рода волков, и боялся одиночества, потому что всегда был окружён людьми и не привык оставаться один.       В первый раз, именно когда в последнем классе средней школы Дазай согласился помочь Чуе, чтобы он смог сдать промежуточные экзамены, его жизнь немного повернулась в лучшую сторону. Его грудная клетка впервые так сильно трепетала не от страха и тревожности, а от приятного ощущения того, что о нём кто-то заботится, пусть эта забота проявлялась в чём-то простом и повседневном.       Языку впервые так сильно хотелось сказать так много и больше не молчать, будто бы набрав в рот воды. Тогда Чуя ощутил эту перемену, пусть Осаму и подумал, что с Накахарой что-то не так, будто он заболел или просто плохо себя чувствует. Он заметил, каким ярким оттенком розового покрылись его щёки и лоб, и шатен не на шутку перепугался, предложив жаропонижающее.       Когда Дазай улыбнулся и негромко поздоровался в начале старшей школы, призывая того к вниманию и может быть чуть-чуть заставляя вынырнуть из своих мыслей, Чуя понял, что в этой жизни не всё так ужасно. Он боялся шевельнуться всё время, пока Дазай сидел с ним рядом и объяснял решение какого-то задания из учебника прошлого года. Рыжий понятия не имел, как он у него оказался, но вопроса так и не озвучил.       Тогда что-то началось и что-то закончилось.

***

      Чуе всего семнадцать и он ещё слишком молод для того, чтобы думать о смерти. Но мысли о ней похожи на плотно засевший в пучине его мыслей якорь. С каждым днём у него остаётся все меньше времени думать о будущем, потому что настоящая действительность поглощает все его силы, словно чёрная дыра. Будущее — будет ли оно у него? — пугающее, тёмное и непонятное, словно болотная трясина.       Чуе всего семнадцать и это чертовски мало, чтобы пытаться спастись от всего в одиночку — этот мир сложный, огромный и чертовски пугает Чую — он наверное не будет пытаться просить помощи, потому что все проблемы слишком сильно затянулись и теперь вообще нерешаемы. Он больше не в праве повлиять на самого себя без чьей-нибудь помощи.       Чуе семнадцать, а его жизнь бесповоротно испорчена и он не знает, как её склеить обратно. Его жизнь стала похожа на расклеивающийся пазл, который навсегда остался в старом доме, где всё ещё не было так ужасно и страшно.       Песня в наушниках начинается громко — в первые же секунды по ушам отбивает громкий и резкий бит, смешанный с барабанами. Следом за ним сразу же играет едва уловимая мелодия пианино, словно исполняющий лишь невесомо прикасается к клавишам инструмента. Из всей песни получается странная и смешанная композиция, вобравшая в себя электрогитару и пианино. Потом начинаются слова, в которые юноша не вслушивается, просто даёт музыке проникнуть в его голову и на время освободиться от страха и оказаться в высокой незаметной выси — далеко от нынешнего творящегося ада вокруг. Этот самый ад он пытается заглушить самой мелодией и сконцентрировать своё внимание на одном единственном деле — домашней работе.       У Чуи заметно дрожат руки и держать тетрадь по литературе становится трудно. Тетрадь с половину написанным сочинением по книге, которую они недавно анализировали в классе, когда Чуя был отвлечён своими другими мыслями. Она так и норовит выпасть на прижатые к груди дрожащие колени, сползти ниже и упасть беззвучно на пол, перевернувшись на чистую следующую страницу.       Собрать все силы и своё внимание в одну точку сложно, кажется почти невозможным, а всё потому, что крики в соседней комнате становятся громче обычного и старым наушникам становится сложнее справляться со своей задачей — заглушить их, перебив музыкой.       Сочинение никак не пишется, слова не вяжутся между собой и мягко говоря, получается настоящая каша из иероглифов и слов, потому что Чуе до домашнего задания нет никакого дела — он старается стереть капли слёз, чтобы они не упали на исписанные черными чернилами страницу. Он, конечно, мог бы отложить и написать позже сочинение, но он знает что это отложенное «позже» никогда не наступит. Чуя мог бы докончить кое-как на самом уроке, списать часть у Рюноскэ или дописать на перемене, но это слишком рискованное и безрассудно — на переменах много шума, пусть никто и не обращает на него внимания, Чуя всё равно не сможет нормально сконцентрироваться и закончить из-за своих мыслей и неуверенности в себе и своих знаниях.       Чуя слышит как о стену бьется что-то стеклянное, а следом какое-то чересчур громкое высказывание и бесконечные упрёки, словно смысл жизни состоит в том, чтобы назвать другого человека оскорблениями хуже прежнего. Чуя старается не обращать внимание и шевелит губами, подпевая текст песни, совершенно тихо, его голос смешивается с шумом машин за окном и криками за стеной. Его голос становится беззвучным, одним из тысячи, которые он слышит ежедневно.       Накахара растирает горячие слезы по лицу и трёт глаза, зная, что на утро они будут выглядеть красными и привлекать к себе больше внимания, чем ему следует. Но он надеется, что никто не будет задавать лишних вопросов, стараться лезть в его испорченную жизнь, с неискренними намерениями узнать, почему Чуя выглядит таким уставшим и вымотанным: школьный день ещё не успел начаться, а Накахара уже измученный, по-особенному тихий сегодня и почти не разговаривает со своими приятелями, не обменивается даже теми парочкой обыденных фраз и приветствий, которыми они пользуются, при встрече в коридоре или во дворе школьного корпуса.       Чуя почти не разговаривает со своими сверстниками, потому что они любят шутить и издеваться над ним. Узнав о Чуе что-то новое и запредельно личное, они зачастую придумывают новые оскорбления, потому что в этом грёбанном мире всё крутится вокруг насилия и травли.       Все всё знают — без лишних слов и особых личностных подробностей. Иногда ему говорят неприятные вещи, что бы задеть и ждут какой-либо яркой реакции — слёз, оскорблений или ещё чего-то. Но Чуя никогда должным образом не обращал на это внимания, не потому что ему нет дела, а скорее потому что рыжему плевать на то, что есть кто-то особо умный и смелый, что лезет в его, пусть и потрескавшуюся, но семью, а потому что у него, чёрт возьми, куча других забот, которые заслуживают его внимания и вмешательства. Ещё он выплакал все свои слёзы вечером и слишком вымотан для лишних эмоций. А школьные «шутки» он как-нибудь переживёт. Возможно-наверно.       Никто ничего не говорил, когда он приходил с заметным синяками и ссадинами на теле — не заметить их было трудно — они покрывают почти всё его тело ежедневно. Иногда они просто начинали кровоточить в самый неподходящий момент и его белоснежная рубашка вмиг окрашивалась в алый цвет, от которого в школьных условиях трудно избавиться. Зато несложно скрыть это недоразумение каким-нибудь свитером, как и истерзанную шею за его воротником.       Всем было как-то плевать и только некоторые коридорные зеваки или глупые сверстники из параллели противно шептались при его виде с кем-то из одноклассников, отпуская свои несмешные и мерзкие шуточки на эту тему. Даже учителям было как-то всё равно — никто не лез и не пытался помочь, как об этом рассказывают в интернете или взрослые люди, твердящие, что кто-то, но обязательно ему поможет. Но бессмысленно — он застыл в этой временной петле ещё на год и только после своего восемнадцатилетия сможет вдохнуть свежий воздух полной грудью. Но это также могло произойти и ранее, но при других обстоятельствах, на которые он не решался, хотя часто думал и приходил к простому заключению, что был не готов так резко отказываться от жизни, чтобы почувствовать свободу.       Некоторые его одноклассники со своей компанией таких же аморальных уродов шутили про его синие полосы на шее и ссадины на ключицах, мол, это похоже на засосы и следы удушения. Они говорили, что Чуя любитель чего-то «жёсткого», а чего именно никогда не добавляли. От этого было особенно неуютно и почему-то по спине пробегали мурашки, и в страхе сужались зрачки. Благо темноволосый юноша вместе со своим громким другом заступились за него в тот момент, за что он был премного благодарен. Так началась его хрупкая, как фарфор, но надёжная дружба с Тачихарой и Рюноскэ, приносившая в его жизнь какие-то светлые и тёплые воспоминания о школьных годах.       Они были абсолютно разными и представить их рядом поначалу было сложно. Рюноскэ — пугающий и наводящий ужас. Он один своим взглядом показывал, что был готов разделать тело не понравившегося человека кухонным ножом — всегда молчаливый и спокойный, прерывающий разговор кашлем в ладонь и еле слышимым комментарием. А Тачихара был совершенно иным — громким, быстрым и чересчур активным — он не доводил до белого каления Накахару и не вызывал желания провалиться под землю под его взглядом — с ним хотелось бесконечно шутить и смеяться. Но не сказать, что Акутагава был плохим собеседником или неприятелем — он был отличным слушателем и, как оказалось, хорошей поддержкой, когда тема касалась душевных переживаний и мук. Они оказались хорошими друзьями и компаньонами на обеде, которым было нетрудно заступиться за него.       Как оказалось намного позже, Тачихара тоже мог быть устрашающим и страшным. После нескольких стычек с его непостоянными обидчиками, Мичидзу вслух рассуждал о том, что мог бы с ними сделать и тогда его садистские наклонности действительно пугали рыжего. Рюноскэ, идущий рядом лишь прятал довольную ухмылку за приступом кашля, пока Накахара ощущал медленно ползущие капли пота на затылке и мокрые от страха волосы.       И, признаться честно, положив правую руку на сердце, а левую на Библию, его стали задевать реже. Но и никто из троих парней не лез с кулаками объяснять злыдням их место в жизни, хотя Тачихара бы, чисто теоретически, мог бы и тогда было бы действительно не весело, потому что он бы не стал отказывать себе в возможности провернуть все свои пугающие мысли в реальность. И Чуя предпочитал об этом не рассуждать, потому что мозг рисовал странные картинки, которые на долго отпечатывались в его подсознании — разъяренный Мичидзу с тесаком в крови и чьё-то порубленное на грубые куски мяса, тело — это было всего лишь примером, что порой снились ему в кошмарах и не давал иногда покоя на уроках, глядя на своего друга.       Время медленно переваливает за десять вечера, стрелка настенных часов неприятно тикает, но Чуя её не слышит, он просто знает и просто уверен в том, что она каждую секунду издаёт неприятный звон, который ему заменила музыка, что не казалась уже слишком громкой. Он, не осознавая, отсчитывал прошедшие минуты в непорядках — чего он ждёт и что должно было произойти — просто в голове появилось ощущение какого-то важного события, что вот-вот должно начаться.       Шум не успокаивается даже когда на часах оказывается половина одиннадцатого, и Накахара первое время думает, что старенькие часы вышли из строя и бегут быстрее времени, но с ними всё в порядке — он только на прошлой неделе менял в них батарейки и настраивал время. Да они иногда выходили из строя и начинали тикать куда быстрее, что имело воздействие на мозг Чуи, но он сильно сомневался в том, что это очередной сбой, потому что обычно этого не происходило так часто.       Кажется, что всё только набирает ужасные обороты и необратимые последствия, хотя ничего не происходит и единственное, что сейчас ломается — это Чуя и его нервная система, не способная больше терпеть громких голосов, поэтому он просто продолжает плакать, стараясь, чтобы слёзы не попадали на тетрадь.       Это словно камень летящий по горе с высоты без каких-либо преград — новым комом застрял в горле всхлип и немая просьба прекратить, пусть его всё равно не услышат и не захотят послушать. Противные и горячие слёзы вновь подступающие к глазам всё сильнее с каждой секундой; тревога, бьющаяся об черепную коробку, пытающаяся её проломить и выползти наружу — всё это вполне реально, зато мечты об обычной жизни кажутся чем-то фантастическим, выходящим за пределы космоса.       Завтра истекает срок сдачи этого задания, и у Чуи было достаточно времени на написание этого сочинения. И это действительно много времени, учитывая, что обычно они пишут всё в классе за один-два урока, что несомненно мало именно для Накахары, потому что в последнее время собрать мысли в одно необъятное «что-то» оказывается самой трудной задачей, а сложить их в красивые предложения с логичной цепочкой, кажется вообще чем-то заоблачным и невыполнимым.       К своему собственному сожалению, проклиная всю свою жизнь, мозг и кратковременную память, об сочинении Чуя вспомнил только сегодня утром за завтраком, когда его мать заледеневшим тоном голоса, без какого-либо оттенка эмоций поинтересовалась об его успеваемости с грубой просьбой не получать низких оценок, потому что от этого зависит его будущая жизнь. Ему хотелось встречно поинтересоваться, почти закричать: «которую ты мне испортила? Той будущей жизни, которой у меня не будет, из-за того, что я буду разбираться со своей головой и травмами?». Но он почему-то сдержался от секундного порыва эмоций и желанием закричать — неважно что, главное просто выдохнуть. А ещё Чуя понимал, что это повлечёт за собой тонну ненужных вопросов и последствий, с которыми ему не хотелось потом бы разбираться. И Чуя мальчик не глупый, совершенно нет — он просто читает угрозу, застывшую в глазах матери и повисшую в тишине опасность — он знает, что никакое будущее не зависит от какой-то там оценки, но если о ней узнает мать, то тогда снова придётся вынимать нелюбимый свитер в жаркую погоду.       Чуе с трудом удалось проглотить застрявший в горле кусок мяса и придать голосу как можно больше уверенности, чтобы сухо ответить, что всё в порядке и волноваться лишний раз не стоит. Хотя стоит, но только не ей. Всем в этом сраном мире, стоило бы волноваться о том, как стремительно и быстро его жизнь начинается катиться прямиком в страшные дебри. Знать об этом надо только не матери, ей не нужно напрягать себя и лишний раз рвать голос, пытаясь доказать что-то, что Чуя и без её помощи знает и понимает.       Чуе верят за столом все, кроме его самого. Наглая ложь, наверное спасает от лишних расспросов и не нужных никому сейчас истерик, потому что утро тогда только началось и не хотелось портить его так сильно.       Но на самом деле всё далеко не в порядке. У него долги по учебе и времени их закрывать становиться с каждым прожитым днём всё меньше, потому что остальные заботы увеличиваются в геометрической прогрессии и количествах, и игнорировать их становиться ещё сложнее обычного.       Если быть честным хотя бы с самим собой, то ему нужен репетитор, но Чуя ни за что не скажет об этом матери, даже ни разу не упомянет и не станет говорить об этом, потому что на него будут долго злиться, кричать и рассерженно отчитывать.       Он не боится свою мать. Он боится её реакции.       Чем дальше заходит школьная программа, тем сложнее становится понимать материал и имитировать то, что казалось, он умел лучше всего — притворяться и изображать, что рыжий понимает что-то из слов учителя. Но Чуя молчит и думает, что может справиться сам. Хотя бы постараться это сделать или притвориться, что пытается справиться сам.       Нет, не может.       Его жизнь похожа на болото — чем дальше оказываешься, тем сложнее из него выбираться. Это похоже на яму, в которую он угодил случайно и изначально не должен был туда попасть. Его точно толкнули и он не знает, кто именно — жизнь или просто сука-судьба, которая подписала с ним некий договор, обнадеживая его хреновой жизнью, когда он только появился на свет. Но Чуя оказался случайно попавшим в эту яму, он не видит других точно таких же случайно угодивших туда людей, потому что там — кромешная тьма, без малейшего намека на свет или какую-то поверхность. Чуя надеется, что столкнется с чем-то твердым и наконец-то избавиться от этого всего, даже если ему придется умереть.       Это похоже на Мёртвое море — оно всё забирает и ничего не отдаёт обратно. Чуя — утопленник, что теперь бесконечно тонет. Море не хочет отдавать его суше и топить тоже — он остаётся барахтаться в океане без надежды на спасение. Просто обреченный на то, чтобы всё это чувствовать и оставаться в сознании, что просто является пыткой наяву, пусть и звучит так красиво и поэтично.       Чуе хочется биться головой о стены, чтобы хоть как-то заглушить и успокоить нарастающую истерику, медленно подкатывающуюся к горлу, тревожно-навязчивые мысли в голове и ворох бьющихся наружу чувств в груди, вытесняющих сердце, хотя больше бы подошло понятие «заменяющих», потому что они точно пытались биться и качать кровь на месте его сердца.       Он хочет успокоиться, но не может.       Крики не прекращаются третий час, а домашняя работа почему-то не делается и даже не хочет начинаться-заканчиваться — у него нет не малейшего понятия, что писать и как сложить разбежавшиеся по сторонам и прижавшиеся к углам мысли, в какие-то предложения, несущие за собой смысл и логику.       Чуя ответственный, он не может спать спокойно, пока все задачи по математике не будут решены, пусть путём своих слёз и помощи отца, что не всегда готов её уделить, пусть и большинство неправильных, но хоть как-то. Он не может думать о чём-то другом, кроме странных тревожных мыслей и страхов, пока его сочинение — не написано.       Чуя уже тысячи и миллиарды раз проходил через это — когда пытаешься оправдаться перед учителем, но в первую очередь перед самим собой, почему не сделана домашняя работа, пока неприятный и осуждающий шёпот одноклассников шумит за спиной и вымещает из головы любую адекватную и больше похожую на правду причину, почему половина заданий решена не правильно, а оставшаяся часть вообще отсутствует.       Чуя не хочет больше быть предметом насмешек, предметом для самоутверждения, белой вороной или аутсайдером, но у рыжего не выходит. Он не может смыть клеймо, давшееся ещё в средней школе; ярлык, что напоминает ему каждый кому не лень, каждый, кто хочет как-то задеть его.       Чуя боится, что учитель накажет его за нелюбовь к математике и точным наукам, за понизившуюся успеваемость. Чуя дрожит от страха, перед матерью, которая рассержена из-за низкой оценки, за неправильно обступленную лишнюю клетку в тетради.       Наверное, Чуя уже погряз в этом болоте и никогда больше не выберется.       Чуя старается мыслить позитивно при всём прожитом, некоторые не узнав двух сторон монет называют это «розовыми очками». Осуждают. Впрочем, Чуя уже привык, что почти всё, что он делает, чем занимается — плохо и неправильно.       Чуя старается надеяться на хорошее будущее, но он себя там не видит, и от таких мыслей ему хочется плакать. Там сложнее — там взрослые люди, которые притворяются, что дома всё хорошо. Ему страшно и он думает, что умрёт ещё раньше, чем ему стукнет двадцать.       Он боится смерти, но думает, что это его единственный выход.       Из тонких и бледных пальцев выскальзывает ручка, напоследок мазнув по правой стороне тетради, оставляя темно-синюю полоску где-то на конце листа. Выскальзывает из ладони, ударяя по мизинцу и с характерным звуком падает на пыльный пол.       Музыка больше не отвлекает, отходит на второй план и текст песни теряется где-то в потоке мыслей, какой бы она громкой не была, пусть даже кричащей, Чуя больше не думает и не напевает. Слезы скатываются с щёк прямо на тетрадь большими каплями и Чуя мотает головой, не в силах больше стирать их руками. Никто не должен знать, но все знают.       Он не в силах больше сдерживать истерику, он устал за эту неделю сильнее, чем за предыдущие, чем за всю жизнь. Чуя бережно откладывает свою тетрадку по литературе и чужую по химии, которую ему любезно одолжил одноклассник, когда Чуя невзначай упомянул, что новые темы слишком сложные и непонятные для него.       Чуя даже не попытается понять их, вернувшись домой, потому что знает, что это напрасно. Домашние задания по химии будут не сделаны и над ним опять будут смеяться.       Кареглазый шатен по имени Осаму, стал ему одним из немногих друзей, которые относятся к нему понимающе. Дазай был тем, кто помогал ему с заданиями по точным наукам и всегда садился рядом, когда наступал звонок, оповещая, что начался урок математики. Осаму всегда старался объяснить ему текущую тему.       Дазай был тем, кто предлагал свою помощь, когда у рыжего возникал вопрос касательно других предметов — химии и английского. Дазай был тем, кто помогал ему с домашней работой и успеваемостью. Дазай в глазах Чуи выглядел как ангел-хранитель, случайно свалившийся с неба, чтобы оберегать уже порядком настрадавшегося рыжего юношу.       Дазай иногда приглашал его прогуляться вместе куда-нибудь после школы и Чуя соглашался, хотя дома ждут дела — уборка, домашняя работа и другие заботы. С Дазаем было приятно проводить время, потому что он никогда не задавал очевидных вопросов, что касались жизни Чуи и не пытался лезть куда не надо. У шатена было чувство такта и он никогда не нарушал личные границы Накахары, за что тот был ему премного благодарен.       Завтра утром они должны будут встретиться перед уроками, чтобы Чуя отдал рабочую тетрадь Осаму, а ещё шатен до этого неделю напрашивался погулять или побродить по окрестностям с Чуей после уроков или перед ними. Накахара думает, что Дазай просто слишком чудесный для этого мира и для самого Чуи — он его не заслуживает.       Чуе кажется, что он испортит его жизнь и его самого, запятнает его своим несчастьем, в которое угодил сам.       Чуя думает, что не хочет завтра просыпаться, но он хочет увидеть Дазая перед уроками, в зимней куртке и в неуклюже, наспех обмотанном вокруг шеи шарфом с каким-то непонятным узором. Накахара хочет отдать ему тетрадь, чтобы в случае смерти во сне, Дазай не лез в его квартиру за собственной тетрадью, которую Чуя ему не вернул.       Чуя хочет-надеется-молит, чтобы Дазай просто не задавал утром никаких вопросов и не спрашивал, выспался ли Накахара — он хочет просто отдать ему его тетрадь, лишний раз соприкоснувшись с теплой рукой Осаму. Оставшийся путь они проведут в неловком молчании, пока шатен будет думать, как продолжить разговор, а Накахара будет витать в своих мыслях в полном нежелании разговаривать.       Мысли о Дазае немного успокаивали и отвлекали. Накахара завидовал ему — хорошая репутация, оценки и замечательные отношения с родителями. Не скрыть, что рыжий слышал большое количество слухов про Осаму, к примеру — тот в начале сентября попытался покончить с собой и поэтому не ходил три месяца, пролежав всё это время в больнице.       Чуя хотелось знать об этом больше, чем он знает, но спрашивать у одноклассников — страшно, а у самого Дазая — ещё страшнее, но даже если он и спросит, то Дазай просто переведёт это в шутку, потому что Дазай ни за что в жизни не расскажет ему об этом сам.       Чуя отвлекает себя как может и как умеет — представляет предстоящую утреннюю встречу и ему становится неловко от чувства стыда за самого себя в будущем. Хочется зарыться под холодное одеяло и никогда больше не вылазить.       Чуя плачет не зажимая рта, потому что уже не важно, потому что уже так надоело это всё терпеть. Чуя возлагает надежды на соседей, которые тоже, как и он сам устали от криков. В лучшем сценарии, соседи вызвали бы полицию, пожаловавшись на постоянные бытовые скандалы, что мешают остальным жильцам. Приезд полицейской машины и недолгий разговор с его родителями успокоил бы их на какое-то время, но не усмирил бы их жаркого пыла ненависти и злости, готовый вспыхнуть в любой момент как лесной пожар. Но Чуя вовсе не живёт в «лучшем сценарии» и его соседи по лестничной клетке уже скорее всего привыкли к этому. Поэтому никто и не вызывает полицию и не стучит в двери, прося быть тише.       Чуя голоден, у него в животе почти ничего кроме нескольких кружек кофе, которые он выпил ещё в обед. Желудок заходится в болезненных спазмах, а горло болит уже от собственных всхлипов, но Чуя терпит — он привык.       Чую уже ничего не волнует — его будто заживо поглотило чувство апатии и опустошенности, он позволяет эмоциям выйти наружу спустя долгий промежуток времени. Чувства царапают стенки грудной клетки и ребер, воют и ломают тело изнутри.       Чуя продолжает захлебываться в слезах, даже когда крики и шум медленно сходят на нет и вовсе прекращаются через несколько минут. Чуя выплакал, казалось, все свои чувства и слезы, которые только мог. Глаза болят, но Чуя не жалеет себя и не даёт времени для передышки — он сразу же выходит проверить обстановку и закинуть чего-нибудь в рот, пока желудок не начал поедать сам себя.       Тишина пугает, заставляет колени и руки трястись. Чуя делает несколько неуверенных и тихих шагов на пути в гостиную и заглядывает туда: отец убирает осколки чего-то разбитого, с извилистыми узорами, украшающих каждый осколок.       Мужчина поправляет картины и стирает мокрый след с кофейного столика. Их гостиная начинает быть похожа на место драки или попойки каких-то особо буйных алкоголиков. Но его родители не алкоголики и вовсе не дрались. Чуя считает, что это квартира — семейный склеп, в которую он попал случайно.       Чуя бы предпочёл вообще не рождаться, если бы знал, что с ним будет сейчас.       Эта квартира — синоним слова «убожество». Чуя думает, что заточён здесь как в башне, словно рапунцель в дисснеевском мультфильме, только она потом выбралась, а он — нет. У красивой и светловолосой девушки был хороший конец и он вряд-ли будет у него самого. Чуе некуда идти после школы, кроме этой квартиры. Эта квартира связывает между собой самые ужасные периоды жизни и воспоминания. Чуя хочет её сжечь, избавиться или ещё сильнее изуродовать её, вместе со своими воспоминаниями.       Гнусная дыра, медленно убивающего его и могила брака его родителей, которую они роют для самих себя. С каждым прожитым днём становится всё мучительнее — из неё уже никогда не выбраться. Их не спасёт даже развод, пускай даже девятнадцать лет прожитой вместе жизни останутся только страшными воспоминаниями — они оставят огромное черное пятно на сердце.       Чуе кажется, что здесь можно хоронить каждого пострадавшего от подобной ситуации человека. Могила кажется Чуе чем-то несуществующим, но нет — это место вполне реально, он просыпается в своей комнате и завтракает за семейным столом в полной стеклянной тишине.       Взгляд Чуи цепляется за любимую отцом картину, найденную на рынке, когда они вместе выбрались из дома, спасаясь на время из пожизненного заточения четырёх стен.       На картине, что отец пытался вернуть в прежнее расположение, были изображены цветы окружившие стоящую посередине аккуратную чашку, с небольшой трещинкой у основание ручки. Отец тогда влюбился в этот холст с изображением пейзажа, говоря, что она — точное олицетворение его душевного состояния.       Только Чуя казалось, что на душе отца миллиарды мелких трещин, что не изображены на самой картине, но хорошо бы её дополнили. Тогда её бы можно назвать «разбитая душа» или что-то в этом роде. Чуя не поэт, а всего лишь подросток, уставший от своей жизни, вечно смотрящий на эту картину по вечерам, проходя мимо гостиной на балкон — поглядеть на звёзды, что застелили небо, словно покрывало.       Чуя наступает на неубранный у порога единственный оставшийся осколок и он наверное рад, что был именно в домашних тапках, иначе заостренный осколок впился бы в его ногу, вызывая неприятные и отвратительные ощущения.       Мужчина поворачивает голову на звук, потом глядит на сына, стоящего в проходе и наблюдавшего за ним около двух минут, отец молча и виновато отводит взгляд, будто бы мысленно извиняется.       — Ты прости, что так… Что так получается, — мужчина подходит к сыну, обнимает его за плечи. Чуе не неприятен его отец или тактильность, но он не привык, что его обнимают и касаются без желания причинить боль.       Рыжему на плечо падает слеза и он дергается от неожиданности. Чуе хочется думать, что это не он разрушает семейную «идиллию» и семью, в которой прожил семнадцать лет. Чуя думает-надеется, что всё наладилось и это была последняя пустяковая ссора между родителями.       Они стоят и обнимаются ещё несколько минут, Чуя обнимает отца в ответ одной рукой, и слушает его тихий плач и бесконечные извинения за всё происходящее. Он желал ему только хорошей жизни, но сам всё испортил. Он тоже устал от этого всего и ему хочется отдохнуть.       — Прости меня, Чуя, я обещаю, что всё закончится. — Голос отца звучит в голове ещё несколько раз подряд, словно эхо. Чуе хочется верить в слова отца.       И Чуя верит.       Последняя слеза падает с его щеки и Чуя обнимает его уже двумя руками, зная, что ему жизненно необходима его поддержка. Мать на кухне шумит кастрюлями, стучит ножом по доске, нарезая, наверняка приевшиеся уже всем, кроме неё самой, овощи.       Чуя помогает отцу прибраться и они вместе идут на кухню и садятся рядом, пока одинокая мать сидит напротив и глотает ниоткуда взявшиеся порывы злости на сына.       Тишина становится душащей и бьёт по лицу со всей силы, прямо, как и сама жизнь. Женщина разочарованно глядит на сына, понимая, что Чуя не считает её матерью и сочувствовать ей не собирается. Она считает себя пострадавшей и жертвой в этой ссоре.       Когда они садятся ужинать и по очереди берут вилки в руки, настенные часы показывают одиннадцать. Поздновато для ужина.       Мясо на тарелке пережаренное, на одной из сторон оно вовсе темнее тьмы, но Чуя и слова не скажет, не сделает ни единого замечания, просто потому что устал от криков и вечных скандалов истеричной матери, которой видимо скучно живётся и все для неё не такие.       На кухне холодно, Чуя дрожит, но не понимает от чего именно — от страха или действительно от холода. Рыжий кутается сильнее в толстовку, под взглядом матери становиться ещё холоднее.       — Закрой окно, — просит её отец, замечая дрожь сына, спокойно и терпеливо. — Давай хотя бы ужин проведём в тишине.       Женщина встаёт из-за стола и закрывает окно, на удивление — молча. Холод никуда не пропадает, даже когда Чуя доедает несчастный кусок мяса и давиться, от ужасного горького вкуса, он едва заметно морщится и это не ускальзывает от взгляда матери, но она молча наблюдает.       Холод исходит от женщины, сидящей напротив.       Овощное рагу пересолено, Чуя надеется провести оставшийся вечер в тишине, вернуться в комнату, доделать незаконченные уроки, а потом уснуть в тишине, отдавая себя на растерзание собственным мыслям и царству морфея. Поэтому Чуя старается не издавать лишних звуков и движений, зная вспыльчивый характер матери.       Эта женщина подобна хищнику. Она будет долго выжидать момента, когда сможет напасть и растерзать бедное сердце жертвы, впиваясь острыми клыками в самые чувствительные места. Чуя прячет красные глаза под отросшей чёлкой, представляя его мать в роли гепарда или волчицы. Только волчица убьёт за своих детей, а эта женщина быстрее убьёт своего ребенка, чем защитит его.       — Я так больше не могу! — Вскакивает с криком мать и вилка ударяется об тарелку, издавая неприятный звон. — Только посмотри, что ты сделал с сыном!       Чуя хочется кричать о том, как он не просто устал, а заебался. Отец сидящий рядом тяжело вздыхает и игнорирует обвинения своей жены. Она ещё что-то говорит, но никто не обращает внимание и это злит её ещё сильнее. Отец терпеливый, но всему приходит конец, как и его терпению, которое с треском разбивает на осколки и падает прямо Чуе в пустую тарелку.       — Достали уже! — Теперь уже терпению Чуи приходит конец и тот вскакивает из-за стола, не в силах больше выдерживать. Он отбрасывает тарелку в сторону, Чуя пытается перекричать родителей и у него это выходит — на него обращают внимание сразу две пары глаз. — Каждый день одно и тоже! Те же самые крики как и вчера, по пустяковым причинам! Вы можете выяснять свои отношения в другом месте?! — На одном дыхании взволнованно воскликнул рыжий и не дождавшись ответа скрылся в коридоре, а следом в своей комнате, закрывая её на ключ до противного утра, где снова будет тот же самый уже порядком надоевший сценарий.       Чуя бы предпочёл не просыпаться.       Чуя думает, что единственное, что связывает его со своей семьей это рыжие волосы, доставшиеся от матери и отрицательный резус крови от отца.       Чуе семнадцать, он учится в старшей школе и думает, что мог бы потерпеть до выпуска. Чуя много думает, он цепляется за каждую мысль в своей голове и лелеет надежду глубоко в сердце. Чуя надеется уехать отсюда как можно дальше — в другой город или даже страну.       Чуе семнадцать и ему приходится врать другим, что с ним всё в порядке и семейные ссоры не касаются его. Чуе семнадцать и он притворяется другим человеком, потому что не знает настоящего себя. Чуе семнадцать и он обречен всю жизнь страдать.       Накахара валится на кровать и желает уснуть крепким сном, пока родители пытаются перекричать друг друга. И плевать, что домашняя работа не доделана, завтра он первый раз в своей жизни не пойдёт на первый урок или прогуляет школу где-нибудь в парке, подальше от дома, чтобы соседи не пожаловались, хотя какое им дело, если они даже не постарались вызвать полицию.       После обеда, когда по расписанию все основные уроки закончатся, Чуя вернется в квартиру, тогда родителей не будет и его встретит тишина. Он разогреет остатки ужина и пообедает, как всегда — в тишине, один на один со своими мыслями.       Возможно, учителя будут обеспокоены тем, почему Чуя не пришёл в школу, не предупредив никого заранее, поэтому со школы позвонят родителям и сообщат о том, что его не было в школе. С одной стороны они не обязаны этого делать, а с другой — они могут так поступить.       Мать будет долго звонить, отец вероятно отправит короткое сообщение с вопросом, но Чуя никому не станет отвечать.       Он на скорую руку соберёт портфель и исчезнет из квартиры на несколько дней, оставляя только отпечатки грязной обуви на сером ковре в коридоре. Чуя бы не хотел возвращаться, но придётся, когда чувство голода начнёт медленно поедать стенки желудка изнутри и домашнее спокойствие будет восстановлено на несколько дней.       Жизнь опять придёт в обычное русло, которое парень так ненавидит, словно ничего не произошло.       Сон не идёт, хотя сонливость и усталость стекали по стенкам горла и ложились неприятным послевкусием на язык. Мысли не хотели отпускать его, большими черными лапами захватывая в своё логово.       Чуя никогда прежде не сбегал из дома, поэтому адреналин бушует в крови от одной только мысли. Ему страшно, но желание попробовать перебивает все остальные чувства. Чуя смотрел фильмы, где трудные подростки сбегали из дома, находили работу и больше не возвращались в семейный склеп.       Чуя никогда никому не перечил, в детстве его хвалили за тихий характер и полное послушание. Его ставили в пример более шумным одноклассникам и жаловали его стремление получать хорошие оценки. Чуя никогда не был плохим, он слушал взрослых, не делал, как не просят и как не надо. Он был ни в чём не виноват — просто попадал под горячую руку матери.       Чуя прекрасно знает, что заставить себя любить человека — невозможно. «Мы не выбираем тех, в кого влюбляемся» — сказала ему как-то бабушка, когда забирала его к себе на летние каникулы. Чуя согласен с ней, отец не выбирал кого ему любить, но это женщина не способна проявлять любовь и заботу.       Наверное, его неожиданная пропажа шокирует мать настолько, что она перестанет устраивать скандалы без повода?       Чуя мечтает-представляет как гуляет по ночным и заброшенным улицам небезопасной в это время Йокогамы, представляет как не видит усталое выражение лица отца и совсем холодное — матери.       Чуя рад, что в семье один, потому что этот земной ад, даже самому раздражающему врагу не пожелаешь.       Чуя думает, что он выброшенный в океан котёнок, не умеющий плавать и одиноко барахтающийся на неспокойной морской глади. От Чуи не идёт ни одной ниточки, которая могла бы хоть как-то связывать его с чем-то или кем-то. Чуя протягивает руку и никого не видит, он протягивает вторую руку, но рядом никого не оказывается. Он кричит, но никто не отзывается.       Он словно пятидесяти двух герцевый кит, который никогда не найдёт вторую половинку. Он ни с чем не связан и это больно бьёт по сердцу.       Он ни с чем не связан. Это вселяет надежду, что ему никто не нужен. Ему нужен тот, кто вытащит его из болота, океана или ямы. Ему нужна чужая помощь, но Чуя не умеет её просить.       Чуя — потерянная лодка в бескрайнем океане, что никуда не может причалить — везде ему чуждо, везде нет ему места. Не только в океане, но и на суше — у него нет своего места, куда можно вернутся.       Раны Чуи истекали болью и кровью, сколько бы пластырей со словами «всё будет хорошо» не клеили, сколько бы бинтов со словами «всё в порядке» не наматывали.       Чуе кажется, что он находится в сказке с несчастливым концом. Чуя хочет отказаться от всех чувств и эмоций во избежание страдания. Чуя думает, как будет собирать вещи и что вообще с собой возьмёт и его резко посещает осознание.       Тетрадь Осаму.       Её нужно отдать до его задуманной пропажи, а если они увидятся утром, то Чуе придется идти в школу, что противоречит плану, который придется отложить в лучшем времени на один или два дня и ему снова придётся терпеть крики и запираться в комнате.       Чуя ложится на спину и ещё несколько минут проводит в раздумьях, а после берёт в руки телефон и глядит расфокусированным взглядом на экран, где несколько сообщений в беседе класса на которые Чуя не обращает внимание, наверное очередная чушь.       Он смотрит на время и думает, не поздно ли звонить Дазаю?       Конечно, он мог бы отправить несколько сообщений с вопросом и просьбой, но Осаму наверное проигнорирует его, если вообще прочитает сообщения и ответит Дазай только утром, за завтраком или когда будет идти в школу, но тогда это уже будет не так важно.       Поэтому, именно сейчас Чуя набирает номер Осаму и надеется, что тот не спит и играет в какую-нибудь игру. Тело медленно сковывает дрожь и ему на секунду кажется, что он не может говорить. Будто кто-то вырвал язык.       С каждым гудком Чуе становится всё неуютнее и его решение всё ужаснее, Чуя собирался уже сбросить вызов, но Дазай-сволочь-такая берёт трубку в тот самый момент, когда от решительности Чуи не остаётся и кусочка.       — Алло, — слышится сонно. Дазай зевает и наверное, моргает. Чуя на секунду забывает как дышать и с какой целью он вообще звонил. Парень впадает в ступор, не зная, что говорить, а Дазай на том конце провода молчит и ждёт — он не сбросит. Чуя это знает точно, он редко сбрасывает звонок первый. Дазай не сбросит даже если Чуя будет молчать несколько часов подряд и собираться с мыслями. Осаму просто уснёт под размеренное дыхание и попытки что-то сказать, не очень-то вежливо, но. это заставляет трепыхаться что-то там в груди.       С каждой секундой молчания со стороны Чуи диалог кажется всё более и более неловким, чем Чуя мог себе представлять, поэтому спрашивает первое, что приходит ему в голову:       — Спишь? — И пауза в две секунды больше не кажется пропастью или бесконечным ожиданием.       Дазай в трубке хрипло усмехается и Чуя думает, что слышит его улыбку, даже если их разделяет несколько кварталов. Чуе нравится то, как улыбается Дазай — приподнимает уголки губ, прикрывает глаза и после неслышно смеётся. В трубке слышаться шорохи — Осаму сел на постели.       — Все нормальные люди в такое время уже спят, — бурчит парень и это больше похоже на сонный бред, нежели на действительное недовольство, но капля раздраженности в его голосе всё же слышится.       Чуя удивляется такой спокойной реакции Осаму, на его месте рыжий бы даже трубку не взял, а на утро обматерил звонящего, даже если бы ему звонили из резиденции президента.       — А ты? Ты — нормальный? — Неловко интересуется Чуя, чтобы хоть как-то скрасить тишину, поселившуюся снова между ними двумя. Осаму смеётся, вместо ответа.       Чуя не знает как дальше продолжать разговор и как правильно и нормально сформулировать предложение, чтобы Осаму не подумал, что Чуя — эгоист, думающий только о себе. В голове вертятся множество различных вариантов, но ни один из них не меняет сути и не подходит.       — С тобой — нет. — Почти неслышно бурчит Осаму и похоже, Накахара в действительности его не расслышал. Несмотря на это, Дазай всё равно не стал повторять и отвлекать рыжего от губительного процесса мышления. Осаму хочет спать и может быть немного зол, что его разбудили по неизвестной пока что причине, но это же Чуя и злиться на не него долго у шатена не получается.       Чуе хочется начать рассказывать всякую ерунду и как ни в чём не бывало просто разговаривать, но это было бы странно. Представьте, вам звонит ваш друг, когда вы спите и начинает рассказывать о том, как прошёл его день, как бы вы отреагировали?       Осаму молчит и ждёт несколько раз подряд, зевая. Чуя уже сам хочет сбросить вызов и утром извиниться за неожиданный и поздний ночной звонок, но он должен закончить начатое, даже если ему не хочется этого делать.       Чуе недавно исполнилось семнадцать лет, он подросток, но ему приходится понимать многие взрослые вещи, которые порой трудно объяснять другим людям, в частности — сверстникам, что спокойно проживают свои юношеские годы. Один Чуя такой проблемный и мешающийся.       Но Осаму вовсе не считает рыжего надоедливым, мешающимся. Он твердо уверен в том, что он на самом деле самый обычный подросток, которому пришлось измениться в силу происходящих событий.       Осаму думает, что Чуя — просто уставший и замкнутый в себе подросток, зациклившийся на своей семье и проблемах, которому срочно нужна чья-нибудь помощь, иначе бедный юноша не сможет существовать далее — мысли, как топор отрубят ему голову.       Чуя мизантроп — он избегает общества людей, нелюдим и проводит время в одиночестве. У Чуи избегающий тип личности и он не умеет проявлять свои чувства, он избегает всех близких отношений с людьми. Он чувствует себя одиноко и остро нуждается в поддержке, — но не умеет её просить.       Дазаю слишком жаль его, чтобы не обращать на него внимание и вести себя как одноклассники. Чуя слишком мягкий, чтобы игнорировать его, и его внутренние конфликты.       — Помнишь, ты дал мне тетрадь по химии? Спасибо большое, но мне нужно её тебе отдать. — Говорит Чуя почти слышно, он проглатывает слова и его речь невнятная и по голосу понятно, что тот дрожит, как осиный лист.       Чуя медленно выдыхает и прижимает колени к груди — минуту он сидит неподвижно, скованный в движениях, словно его повязали самыми крепкими цепями. Рыжий прижимает подбородок к коленям, чтобы зубы не стучали — он даже и не заметил, как в комнату нагло пробрался пожирающий пространство собачий холод.       Чуя оглаживал свой затылок, проводя свободной рукой по волосам, зарываясь в рыжие локоны — пытаясь себя успокоить, отвлечь от собственных мыслей и тревоги. Чуя оттягивал их назад, запрокидывая голову к верху, пока приятная боль медленно окутывала нервный разум рыжего.       — Хорошо, мы встретимся утром и ты отдашь её. Как мы и договаривались. — Немного сердито отзывается Дазай. Он интуитивно чувствует чужую тревожность, как трясётся чужое тело и зубы, но не мог ничего с этим сделать. Хотя поддержать и хотелось, но все мысли вылетели из головы, будто бы назло.       — Нет, ты не понял, — перебивает Чуя, — я хочу отдать её сейчас.       — Хорошо. — Спокойно отвечает Осаму, почесывая затылок. В голосе шатена был едва скрываемый оттенок беспокойства и волнения за голубоглазого, ведь тот прекрасно знал о том, что твориться в его семье. — Где мы встретимся?       — То есть, ты согласен? — Не веря услышанным словам переспросил Чуя, и Дазай устало кивает, но потом понимает, что рыжий его не видит. — Можно будет через пятнадцать минут в парке около школы, сойдёт?       — Я постараюсь успеть к этому времени, до встречи! — Солнечно отозвался Осаму и сбросил вызов, поднимаясь с кровати, и стараясь как можно скорее собраться, в то время как Чуя не особо-то и спешил. Несмотря на каштановые волосы Дазая, Чуя всё равно считал его солнцем.       «Один небольшой шаг сделан» — Посудил Чуя. Впереди ещё несколько сотен шагов в попытках побега от самого себя, дома и родителей.       Шума на кухне уже нет — всё тихо и теперь родители разговаривают на еле слышных повышенных тонах, вернувшись к обычному тембру голоса. Чуя рад этому, но не настолько, чтобы улыбнуться.       К позднему вечеру непрерывные волны тихого океана в виде мыслей в голове рыжего медленно утихают и мышление юноши утекает в не напряженное русло, но неловкость и скованность в теле Накахары всё ещё присутствует.       Ему стыдно за то, что тот разбудил Осаму в позднее время, по такой глупой и даже детской причине, скорее внезапному капризу, ведь мог подождать и отложить свои планы на небольшой промежуток времени, не тревожить спокойный сон шатена.       Накахара лежит на постели ещё несколько минут с полностью опустевшей головой — не единой ненужной мысли, только дальнейший план действий. Стараясь спрятать от самого себя комок медленно и постепенно распускавшихся чувств в груди и ощущение бабочек в животе от предстоящей встречи, Чуя неторопливо зевнул, разглядывая трещинки в потолке.       Недолгий разговор с Осаму оставил приятный осадок на душе, поэтому он чувствует спокойствие и умиротворение, не спеша поднимаясь с кровати.       Чуя натягивает на себя свободные синие джинсы, желая спрятать тощие, женственные ноги, что не присуще парню и несколько оставшихся шрамов, к которым всё не мог привыкнуть. Надевает темную толстовку, в которой будет куда теплее — на улице уже давно не лето. Кидает в карманы джинсов ключи от квартиры и телефон, хватает со стола тетрадь Дазая, которую прячет в небольшой почтовой сумке, и последний раз смотрит на настенные часы, перед тем как покинуть комнату.       Рыжий пробирается в коридор, где надевает кроссовки, стараясь не наступать на скрипящие половицы деревянного пола, протискивается к входной двери и отпирает её, стремясь как можно скорее покинуть квартиру.       Выскакивая в подъезд, его встречает февральский воздух с распростертыми объятьями, желая как можно скорее вытащить его на улицу. Одет юноша как подобает весне — был конец февраля и холодный ветер обдувал лицо и щёки, заигрывал с волосами и исчезал в бледных ладонях.       В лифте тот нажимает кнопку первого этажа и иногда поглядывая на время, оказывается у двери и достоточно быстро выпорхнул из подхезда, оказываясь на темной улице. Несмотря на то, что февраль радовал теплыми и солнечными деньками, недавно всё равно прошёл дождь, поэтому по дороге Чуя старался на неступать на лужи, чтобы случайно не промочить кроссовки. Он был словно змейка — обходил каждую незначительную лужу и это было похоже на небольшую игру, которая отвлекала его от морозности.       Перепрыгивая через лужи и глядя себе под ноги Чуя замечает вдалеке высоковатый силуэт и хотя тот и думал, что это может быть Дазай, то всё равно немного испугался и насторожился, приостановив шаг. Но чем ближе становился силуэт, тем сильнее Чуя убеждался, что это его Осаму.       Небо укрыло своим звёздным небосводом ночной безлюдный парк, Чуя запрокидывает голову, улыбается и в это время к нему подходит Осаму. Тот засматривается на чужую улыбку, которая вобрала в себя все переживания и мигом их отпустила, Чуя будто бы сделал глубокий вздох и дышать стало легче.       Звезды сияют высоко в небе, словно сахар, а Чуя тут — на земле, словно солнце. Звёзды — случайно просыпанная сладость на черный пролив неба. Небо становится желанным зрелищем, того, чего им обоим не хватало, поэтому Дазай тоже запрокидывает голову и краем глаза следит за потускневшей рыжей головой. Солнце ночью не светит, поэтому рыжие кудри не такие яркие, зато голубые глаза словно светятся в темноте. Момент, ради которого жили они оба — вот так просто стоять, запрокинув голову и любоваться звёздами, которые в понимании каждого выглядят по-своему. Чуе — небесное тело, состоящие из газа и плазмы, Дазаю — Чуя.       Ночной пейзаж подобен картине «Звездная ночь над Роной» только в миллиарды раз лучше, потому что ни одна кисть художника не способна передать даже часть того неба, что предстало перед ними в такой непривычной красоте.       Чуя стоит просто-напросто глядя вверх. Разглядывая каждую далёкую золотую точку в небе. Он ничего не понимает в звёздах, астрономия и космология далека для него также, как и математика, но это вовсе не мешает ему наслаждаться ими, будто бы в последний раз — словно завтра его не станет. Звёзды — притягивают за невидимые нити, зазывают его к себе, где Чуя очень сильно бы хотел сейчас оказаться. Где-то там — между ними, ощутив себя одной из горящей жизнью звёзд, но он к сожалению был рождён именно на Земле, а не в безграничном ночном просторе; был рождён на порочной и гнусной Земле, среди жестоких людей. Но был Осаму, который совсем выбивался из его общей картины мира и общества, потому что был похож на сошедшего ангела, собравшего в себе все звёзды ночного небосвода.       Голова Чуи все ещё устремлена в небо, когда Дазай безвучно подходит к его завороженному телу, будто бы находящещемся в трансе. Накахару часто раздражало то, что шатен ходит тихо, из-за чего Накахара постоянно подпрыгивал, но сейчас он даже не удосужил этой детали какого-либо внимания, потому что даже не заметил этого, будучи все ещё околдованным темной далью.       Осаму просто стоит и смотрит в глаза рыжего, наполненные звёздами и будто бы детской влюбленностью во что-то красивое. Как же сильно Дазай хотел оказаться в роли этого чего-то «красивого». Спустя пару секунд тот начинает разглядывать рыжего и только после замечает то, как не по погоде одет Чуя — слишком легко, даже для конца февраля. Помимо желания отдолжить свой шарф, его также одолевает желание спятать его от всего мира у себя в объятиях, которые могут гарантировать ему тепло.       Чуя отмирает уже когда проходит несколько минут, он опускает голову и замечает подошедшего Дазая, стоящего совсем рядом и если бы ещё несколько сантиметров, то их руки могли бы переплестись и эта мысль заставляет алеть и без того красные от холода уши и щёки. Почему-то именно сейчас, он начинает чувствовать всю мерзлоту окончания зимы и жалеть о том, что перед выходом был так глуп и не решил надевать что-нибудь ещё наверх.       Дазай молчит и в знак приветствия кивает и Чуя, собирается извиниться, но Осаму пристально наблюдая за ним, снимает с себя шарф и бережным, нежным движением рук заматывает вокруг его шеи, будто бы боясь её порезать.       — Простудишься. — С заботливой улыбкой шепчет Дазай, чтобы сильно не нарушать тишину ночи, потому что ночь знает все тайны и читает мысли. — Теперь говори то, что хотел сказать. — Отходя чуть в сторону, чувствуя, что рыжему нужно чуть больше личного пространства, Осаму замирает в полутора метра от него, ожидая.       — Прости, что мне пришлось так поздно возвращать тебе тетрадь и будить тебя. Я думал, что ты не спишь и занимаешься чем-то, потому что недавно ты говорил, что у тебя бессоница. тебе наверняка будет потом трудно заснуть. Прости за это. Я знаю, что выгляжу не очень, будто несколько дней подряд не спал и плакал. Извини, что тебе пришлось одолжить свой шарф, потому что я легко оделся. И наконец: прости, что я такой проблемный.       Чуя действительно выглядит так, будто несколько дней подряд проплакал без перерыва, а Дазай слишком неразговорчив, потому что заостряет внимание на чужом лице, рассматривая каждый сантиметр.       Дазай считает, что даже так Чуя прекрасен.       Свет падающего неподалёку фонаря слишком чётко очерчивает чужие черты лица, подчеркивая бледность, скулы, едва видимые веснушки и огненные волосы, несмотря ни на что.       А ещё Дазай чуточку прямолинеен:       — Ты знаешь, что несмотря ни на что, очень красивый? — Иногда самому Дазаю хотелось ударить себя за то, что он так просто транслирует свои мысли, а потом краснеет из-за них. Но он опережает ночь, иначе она бы раскрыла все его секреты.       Темнота поглощает их обоих, цепкими чёрными лапами зверя затаскивая всё глубже — туда, где другой будет слышать всё, что ты хочешь и о чём думаешь. Мгновением позже кажется, что они единственные в этом парке — в их маленьком темном убежище — и больше нет никого вокруг, даже в ближайших домах не горит свет, отдавая ночи владение их жизни.       Чуя немного смущён и стеснителен, но хочет сделать комплимент Дазаю тоже, но не может подобрать нужных слов, чтобы описать все те чувства, которые вертятся у него на языке. Ему как всегда хочется сказать слишком много, как в тот самый первый день, когда они увиделись, и у Чуи впервые было желание говорить с кем-то и рассказывать что-то кому-то.       Не подобрав слов и заметив, что прошло слишком много времени, Чуя просто кивает в знак благодарности, хотя это было скорее рефлекторно, потому что ему хочется спрятать взгляд в отражении одной из луж, расположившейся неподалёку от его кроссовок. В тени деревьев и собственного «Я» спокойно. Чуя хочет навсегда застыть в этом моменте, как и в любом другом, где фигурирует Дазай, но он просто протягивает ему слегка измятую тетрадь с немного виноватым видом, всё ещё пряча лицо.       — Спасибо большое. — Шепчет Чуя, пока Дазай не теряет попытки заглянуть в голубые глаза, стараясь не отрывать взгляда от него, боясь, что тот сорвётся с места и исчезнет во тьме. Принимая свою же тетрадь Осаму замечает, какие холодные у Накахары руки. Он бы сильно хотел их согреть. Тетрадь по химии тут же скрывается во внутренних карманах куртки.       Чуя ещё что-то бормочет себе под нос и после разворачивается, направляясь к выходу. «Неужели это всё? Почему я так разочарован? Я хочу большего? Но чего?» — вихром проносятся вопросы в голове рыжего, пока Дазай отмирает и непонимающе глядит ему в след, словно ожидая совершенно другой концовки такого интимного момента.       — Чуя! Ты сейчас куда? — Неожиданно даже для себя самого себя окликает его Осаму. Накахара на секунду замирает, словно вовсе не ожидал этого услышать. Словно за него вовсе не волнуются.       — Домой. — Отвечает Накахара, ожидая пока Дазай спросит что-то ещё. И Дазай спрашивает.       — С тобой всё хорошо?       Чуя разбивается.       Осаму смотрит по-телячьи, но Чуя его не видит, зато чувствует, как живот скручивается спазмом, желая завернуться в пиратский узел. Ему хочется вывернуть содержимое своего желудка, упасть и сломать себе что-нибудь, потому что этот вопрос раскалывает его на две половины. Одна жаждет истерически утверждать, что с ним всё уже давно не в порядке и хорошенько приложиться головой к чему-то тяжелому, другая — взвыть и очутиться в объятиях шатена, рассказать о всём, что творится не только в его семье, но и в его голове. И две эти части — Чуя, которому сейчас необходима одна опредленная доза боли, чтобы нарастающая тревога поутихла, поэтому он впивается ногтями в ладони, спрятанные в карманы.       Чуя застывает, молча опускает голову и его взгляд падает на трещины асфальта, окрашенного в темный серый цвет, в который способен его окрасить только дождь. Рассматривает некогда белые кроссовки, камни и упавшее к ногам сердце.       Дазаю не хочется врать, но ему впервые не хочется говорить ему правду. Почему Чуе понадобилось встретиться именно сейчас; почему его глаза красные и почему шёпот мыслей советует Накахаре умереть сегодня ночью.       Чуя уважает Дазая и не хочет ему врать, потому что это может пошатнуть и без того маленькую башню доверия. Чуя не хочет лгать Осаму, поэтому безбожно надеется, что он сам до всего догадается. Чуя старался никогда не врать шатену, даже если ему необходимо нужно было соврать кому-нибудь «во благо», но приходил он к Дазаю осознавая, что ему не придётся лгать.       Но вот наступил момент, когда Дазай вроде бы знает о нём всё, но всё ещё так далек от правды. Чуя не самый лучший друг, не самый хороший сын. Чуя — это просто Чуя и он хочет жить как любой другой подросток из его класса — зависая со своими приятелями, играя по вечерам в видеоигры и не беспокоиться насчёт домашней работы. Это было всё, что так отчаянно желал Чуя, понимая, что этого никогда не будет. Они знакомы всего ничего, Осаму знает о его семье, но он не знает, что Накахара хочет умереть. Он даже себе в этом признаться не может, а Дазаю говорить просто боится.       Рыжий молчит и не хочет уходить, поэтому остаётся стоять на месте, словно прибитый гвоздями. Ему хочется рассказать, но что-то удерживает его от этого. Язык во рту просто не поворачивается и сопротивляется. Накахаре хочется рассказать все свои мысли, чего он хочет и что происходит, даже о том, что заставляет его краснеть — о том, о чём бы он предпочёл умолчать и унести с собой в могилу.       — Чуя, ты очень долго молчишь. — Почему-то Чуя не подумал, что выглядит слишком подозрительно и его молчание только усугубляет ситуацию, но Осаму не осуждает, не презирает, а понимает и даёт ему достаточно время подумать, просто напоминает, что они всё ещё стоят на морозе и выглядят как любовная пара, переживающая расставание. Рыжий опять не находит слов, чтобы попытаться что-то объяснить и это вызывает в нём желание разрыдаться. — Я волнуюсь за тебя.       И Чуе не надо больше никаких слов. Ему хочется обнять шатена и умереть в его объятиях. Он делает пару шагов — больше и не надо — и оказывается в теплых объятиях, словно Дазай именно этого и ждал, читал его мысли и был готов к импульсивности момента. Чуя утыкается ему куда-то в грудь и сжимает ткань куртки где-то у плечей. Осаму не отталкивает, обнимая рыжего в ответ, слушая как Чуя что-то тихо шепчет, но не срывается на плач. Дазай почему-то знает, скорее просто уверен, что Накахаре представилась такая возможность прежде, да так хорошо, что слёз у него просто не осталось.       — Хочешь переночевать у меня? — Аккуратно интересуется Дазай и Чуя глядит на него взглядом полного непонимания, пока шатен сравнивает бледность Накахары с топлённым молоком.       — А можно? Разве твоя мама будет не против? У меня ведь нет с собой учебников и сменной одежды. Твоя мама может- — Чуя не успевает договорить и вынужден замолкнуть, потому что чья-то теплая и большая ладонь ложиться на его рот. Это действие точно означает заткнуться, но то, что делает Дазай далее вообще выбивает у Чуи почву из-под ног.       Шатен медленно приближается к его лицу и в голове Накахары всё вспыхивает красной сиреной. Дазай оставляет едва ощутимый поцелуй на собственной руке в месте, где располагаются чужие губы и рыжий прекрасно ощущает давление на его губы сквозь ладонь Дазая. Осаму думает, что губы Чуи мягкие и он хотел бы поцеловать их сейчас, но шатен отгоняет эти мысли, думая что они ещё не готовы к подобным действиям. Чуя не готов.       — Насчёт мамы не беспокойся, придумаем что-то по дороге. Пошли. — Осаму вовсе не обращает внимание ни на что вокруг, берёт ладонь Чуи в свою и неторопливо шагает в сторону своего дома, не позволяя томиться им обоим на холоде, пока все шестерёнки в голове Чуи прокрутятся должным образом и он обдумает слова и прикинет, что собирается сделать. А это уж очень долгий процесс. Дазай не хотел отнимать у себя и у рыжего время, поэтому просто решил за него, зная, что тот будет не сильно-то и против.       Чуя смиренно шагает рядом, ощущая чужую тёплую ладонь в своей, желая поскорее дойти до дома Осаму, чтобы закрыть лицо руками и подождать пока треклятый румянец с концом исчезнет с его лица.       Рыжий украдкой поглядывает на шатена, что подозрительно притих, думая о чём-то своём важном, позволяя мыслям унести его в приятную прострацию, чтобы скоротить путь за размышлением чего-то посредственного, никак не играющего роли, но не менее интересного от этого. Чуя же думает о том, что ему хотелось бы почувствовать ладонь на своей щеке, только чтобы в этот раз она не мешала соприкосновению их губ.       На щеках Дазая румянец, но его куда проще контролировать, чем бушующие чувства и быстро бьющееся сердце в груди. Осаму всегда было сложно совладать с собой, когда рыжая макушка маячила где-то поблизости.       Наверное, замкнутость Накахары поначалу их нечастого общения положила начало щемящим чувствам в груди и дала продолжение, а после сигнал в голову. Дазай все ещё помнит ту трепетную ночь, которая погрузила его сперва в необъяснимое чувство тревожности, словно в сон, а после подарила осознание своей влюбленности, которая после разлеглась по телу приятной дрожью и помутнение рассудком, крайне спокойным сном в ту ночь.       При виде Чуи в Осаму просыпалось странное желание совершать разного рода глупые поступки: громко смеяться, привлекая его внимание к своей персоне. Но даже без этого, всё внимание рыжего было сконцентрировано на нём, когда они оставались наедине. Дазай иногда чувствовал себя влюблённой школьницей, которая крайне заинтересована в ком-то, что продолжает ходить по пятам за своим кохаем, не давая ему прохода.       Дазай делает всё, чтобы оторвать Накахару от внутреннего мира, что пожирает его также стремительно, как и внешнее происходящее, поэтому как можно чаще зовёт гулять, иногда пропадая на улице до самых сумерек и не сводя взгляда с успокоенного лица рыжего. Хотелось ему помогать, защищать и дарить то, чего у него не было. Времени, которое они проводят в школе становиться катастрофически мало, хотелось знать друг о друге больше и чуть ли не забираться в черепную коробку, пытаясь разузнать ответ на интересующий вопрос.       Осаму учит наперёд темы, чтобы более понятно объяснять их Чуе и последний даже не догадывается об этом, думая, что сама матушка-природа наградила его такими знаниями, будто даровала власть над планетой, а не деле — понимание одного из параграфов по надоевшему обоим предмету.       У Чуи доброе сердце и мягкая душа, он любит бездомных животных, но не может взять никого себе по весьма понятным причинам. Осаму помнит, как перед началом уроков тот отдал свой лёгкий завтрак одному из бездомных котов, которого они видели почти каждое утро по пути в свой учебный корпус. Чуя ещё до этого заручался, что когда-нибудь покормит его, что уже происходило несколько раз на глазах шатена, но сколько этого было, пока Дазая не было рядом? В тот день, Осаму поделился своей едой и был так счастлив и улыбался, что чуть не подавился и не выдал себя с головой. На обротном пути рыжий купил кошачьего корма и они вместе с Дазаем кормили встретивших их котов с радостью и умиротворением, потому что резко пропали все тяготящие мысли.       Чуя сильнее кутается в теплый шарф шатена, украшенный смешной и странной эмблемой рыжего кота. Шарф пахнет Осаму и его бесконечно быстрыми идеями, гениальными задумками. Шарф Дазая вязанный, мягкий и тёплый, наверное, облака летом такие же наощупь. И даже несмотря на это, Чую переодически потряхивает от любых порывов холодного февральского ветра, что никак не щадит костлявое тело рыжего.       Парни идут в комфортной тишине, не обращая внимания на лужи под ногами в которые они иногда наступали, позволяя обуви немного промокнуть. Привычная неловкость, как при разговоре с другими, исчезла и испарилась и молчание между ними не кажется волнительным и рассеянным.       — Возможно, моя смерть близка. — Чуя говорит настолько неожиданно, что Дазай вздрагивает, совсем забывая о рыжем юноше спокойно плетущимся рядом. Чуя говорит так не потому, что хочет умереть (а он естественно желает этого даже сильнее, чем окончания школы и поцелуя с Дазаем), а потому что чувствует, как смерть шагает за ним повсюду. Даже сейчас она тенью притаилась сзади и ждёт удобного момента. Проходит несколько минут и Осаму кажется, что эти слова были его галлюцинаницей, потому что Чуя вовсе не спешит добавить что-то, нарочито медленно обдумывая повернувшийся в такой угол разговор, который сам же и завёл. — Возможно, завтра я умру. — Накахаре не хотелось напрямую делиться своими идеями и мыслями, но он всё равно почему-то это делает. Его голос дрожит и непонятно от чего — от страха или от холода, пробравшегося под одежду.       Чуя молчит, не добавляет ничего, потому что устал. Чуя молчит, не говоря о том, что действительно собирался покончить с собой завтра и тщательно обдумывал это весь вечер, думая не совсем о побеге из дома, а скорее о побеге из мира.       Осаму боится коснуться настоящего Чую, потому что думает, что это заставит его разбиться. Шатен читает между строк, что это могла бы значить и находит только один ответ, заставляющий его сердце разлететься на миллиарды осколков в ту же секунду.       «Завтра я покончу с собой».       Дазай мог бы броситься объяснять и отговаривать его, указывая на то, чего он может лишится, если умрёт, но вместо этого оглушительно молчит. Чтож, молчание тоже ответ. Чуя ни на что не надеялся, потому что был безнадежён и знал об этом. Он не задумывался о том, что может быть кому-то важен. А Дазай не умеет поддерживать.       Ситуация медленно накаляется, но только для Осаму, потому что он никогда не задумывался над тем, что когда-нибудь потеряет рыжего. Он так привык, что светлая макушка находится где-то рядом с ним, что не представлял своего будущего без этого яркого солнца. Наверное, Дазай понимал, что Чуя уже давно думает об этом и всё решил заранее, но счёл правильным оповестить об этом шатена, потому что считал его единственным человеком, что мог бы переживать, если он внезапно исчезнет.       Накахара знал, что жизнь куда больше его квартиры и ближайшего квартала рядом. Чуя осознавал, что смерть — это навсегда. Но ему всё равно было больно оставлять Дазая. Может, ещё не поздно передумать?       Осаму хочет обнять рыжего, потому что понимает, что это — возможно последнее их объятие. Дазай не игнорирует это желание, поэтому останавливается слишком быстро из-за чего Чуя утыкается в его спину лбом, чуть не упав. Упасть ему не позволяет резко повернувшийся Дазай, крепко ухватив того за плечи и притянув ближе для объятий.       Осаму знает о домашней ситуации у Чуи, знает, как тяжело ему постоянно находиться в стрессовой обстановке, но ему всё равно хочется плакать, потому что Дазай боится потерять свою первую и единственную подростковую влюбленность. В следующем году им обоим восемнадцать, а Чуя, возможно, до них не доживёт, что чертовски огорчает шатена.       Объятия — возможность услышать как бьётся чужое сердце. Возможность почувствовать родной запах, потому что Чуя всегда пах по-особенному. Не пергаментом, вишней и сигаретами, как мама Осаму. Не дождём и полевыми цветами.       Запах Чуи был совершенно другим. Он пах огнём, ярким и долгим, будто горит целая вселенная. Пах, как разрезанные напополам дешёвые куклы из чердака. Он был как потерянные воспоминания, забытое детство и разбитые о реальность мечты.       Чуя был одновременно и пугающим, потому что привык к Армагеддону, который творится в его жизни, и сломленным. Накахара уже был таким, когда они познакомились, поэтому у Осаму не было надежд его изменить. Да и стоит ли вообще кого-то менять?       Объятия — это также возможность почувствовать температуру тела другого и услышать тихое жужжание светлячков в своей голове. Возможность согреться и показать как Чуя на самом деле важен для Осаму.       Обнимать Накахару всегда было чем-то особенным и необычным, потому что, да, рыжий был похож на кота и всегда льнул к рукам Осаму. Но когда ты находишься на краю пропасти, в которую не грезишь упасть, то не захочешь чувствовать чужие прикосновения из жалости.       Но сейчас это было то, в чём нуждались оба парня, которые слишком боятся потерять друг друга из-за жестокости, из которой никак нельзя вылезти. Эта та возможность, которую не хочется упускать, а лишь сильнее схватиться за неё руками, ногтями и другими частями тела, чтобы никогда не отпустить.       — Почему ты думаешь, что умрёшь? Ты действительно хочешь умереть, Чуя? — Проходит слишком много времени, когда Дазай задаёт вопрос и Чуя даже забыл, что что-то говорил.       В объятиях Осаму куда теплее, чем на улице, поэтому рыжий тянет до последнего не только потому, что ему не хочется отвечать и откровенничать, но и потому, что он просто не хочет расставаться с теплом.       Дазай опять не давит с ответом и Накахара благодарит вселенную и звёзды за то, что он даёт ему столько времени, сколько ему нужно, чтобы сложить воедино расплывающиеся мысли в предложения и ответить.       — Я думаю, что просто не нравлюсь жизни. Поэтому жизнь сама меня убьёт, — слишком равнодушно произносит Чуя, отстраняясь от объятий, разглядывая асфальт. Почему-то именно сейчас он оказался таким интересным. Пиная камешки, Накахара добавляет: — Все мы когда-то умрём. И наша вселенная тоже. И звёзды умрут. Всё умрёт.       Дазай не находит, что ответить и идёт следом, когда они наконец-то двигаются в сторону его дома. Чуя идёт инстинктивно, часто оглядываясь, пока Осаму погружён в размышления из-за пессимистичных слов рыжего. Хмыкнув, что означало конец его мысленным конструкциям, тот обгоняет Накахару, подхватывая того за локоть и утаскивая ближе к подъездам.       Шатена пугают мысли, которыми с ним делится Чуя, но он не мог заставить думать его иначе, просто попросив. А ведь это только мелкие отрывки. Что тогда ежедневно вертится в его голове с более развернутыми ответами?       Это настоящая бездна, думает Дазай. Бездна, в которую он хотел бы окунуться, чтобы лучше его понять. Осаму захотелось забраться в голову рыжего и прочитать каждую его мысль.       Они молча доходят до подъезда шатена, где тот достаёт из кармана ключи со смешным брелоком собаки, который ему подарил один из одноклассников в честь начала учебного года несколько месяцев назад. Чуе тоже хочется ему что-то подарить и рыжий думает, что своё сердце будет не таким уж и плохим подарком. Должен ли он доверять или полюбить кого-то перед тем, как умрёт.       — Твоя мама точно будет не против? — Шёпотом спрашивает Чуя, когда его пропускают в подъезд и идёт следом к лестнице. Они успевают подняться на третий этаж, перед тем, как Дазай отвечает:       — Я думаю, она будет только рада с тобой познакомиться поближе. — Очаровательно улыбается Осаму и отпирает своим ключом квартиру, пропуская своего гостя вперёд, а после запирая за ним дверь.       Квартира шатена встречает его уютом модерн-стиля и приятным запахом чего-то пряного и сладкого. Пока Чуя неспешно стягивает свои промокшие кроссовки и разглядывает прихожую, Дазай суетится где-то под боком, судорожно шепча какие-то смешные глупости и Чуя чувствует совершенно другую атмосферу у него дома. Не стеклянную тишину и запах горелого, а что-то теплое и то, что можно назвать домашним.       — Мы дома, — громко оповещает Дазай и с кухни слышится ответное «хорошо». К ним в коридор выглядывает темноволосая голова, встречая их приветливой и доброжелательной улыбкой.       Так получается, что Осаму куда быстрее переодевается и оказывается уже на кухне, пока Чуя всё ещё пытается стянуть с себя мокрую кофту и шарф Дазая, аккуратно сложив его, оставив висеть рядышком с верхней одеждой шатена.       — Как видишь: мы дома и целы. — Говорит Осаму, обнимая женщину с таким же цветом глаз, как и у него самого. — Знакомься. Это — Чуя. Тот рыжий юноша, о котором я тебе рассказывал недавно.       Женщина переводит взгляд на рыжего и тепло улыбается, позволяя своему сыну заглянуть в сковороду и пошурудить в верхних полках, в поисках чего-то съестного для быстрого перекуса. Чуя разглядывает мягко улыбающуюся женщину, в глазах которой нет ни злости, ни презрения, только теплота и от этого ему самому становиться приятнее находиться здесь. Её улыбка приветлива и говорит о том, что ей можно доверять.       — Можешь звать меня тётя Айамэ или Айамэ-сан, но мне больше нравиться первый вариант. — Тёмные и волнистые локоны волной лежат на женских плечах. Глаза чуть темнее, чем у Осаму. Если у Осаму они похожи на кофейный след на мраморной столе, словно это разлитое капучино с молоком, то у его матери они более тёмные, как американо без сахара в осенний вечер. — Надеюсь, тебе у нас понравиться, Чуя. Не сильно ли тебе докучал этот сумасшедший гений? — Она расплывается в ещё более открытой улыбке и смеётся, похлопывая юношу по плечу. — Он становится невыносимым, когда рассказывает о своих увлечениях, надеюсь, что ты не сильно устал от этого.       — Не поверишь, мам, но Чуе это нравиться. Правда ведь, Чуя? — Накахара наблюдает за небольшой перепалкой между сыном и матерью, пребывая в немного тоскливом настроении от того, что никогда не сможет вот так просто разговаривать со своей матерью. Когда Дазай обращаеться к нему, тот даже не сразу реагирует, а лишь после смущённо кивает и отводит взгляд, а после слышит громкий и семейный смех обоих. Поднимая немного непонимающий взгляд, тот натыкается сразу на две пары карих глаз.       — Прости, Чуя, просто ты такой милый. — Отзывается женщина, легко обнимая того за плечи и Накахара ощущает, как тёмная льняная рубашка соприкасается с его телом. Он чувствует запах сигарет, который пытались перебить ароматом духов. Чуя не придаёт этому внимания, в ответ обнимая маму шатена.       Похоже, в этом доме очень любят и уважают объятия. Глянув на наручные часы, та немного оживилась и быстренько ретировалась в другую комнату, наверное, свою спальню, чтобы поправить макияж.       — Ладненько, мальчики. Я уже немного опаздываю, поэтому вынуждена вас покинуть. Простите, что в этот раз так быстро, в следующий раз обязательно посмотрим что-то вместе.       Женщина быстрым шагом оказывается в прихожей, натягивая на себя тёмное пальто, Чуя даже на секунду думает, что это пальто Осаму, но это мысль быстро исчезает, когда шатен опираясь на дверной косяк кухни, кладёт ему руку на плечо и улыбается. Его взгляд так и шепчет: «Расслабься».       — ‘Саму, я убежала на работу, позаботься о Чуе! — Айамэ натягивает обувь, а Накахара льнёт к рукам её сына, который вовсе не прочь лишний раз обнять его. Это кажется таким хорошим и свойственным; обычным и повседневным, что что-то тёплое расплывается у него в груди. — Ещё увидимся, Чуя-кун. — Подмигивает Айамэ-сан и с этими словами выскакивает в подъезд, напомнив, закрыть за ней дверь, так как та сильно спешит.       — Пока, мам! — Отзывается Осаму, провожая её взглядом, пока женщина не скрывается за следующим лестничным пролётом, одаривая сына улыбкой и воздушным поцелуем. Дазай послушно закрывает двери и кивает Чуе в сторону кухни, приглашая за стол.       Накахара следует негласному предложению Осаму и усаживается на один из барных стульев, разглядывая интерьер. Кухня была выполнена в черно-белых тонах, но с большим количеством зелени и цветов, что удивляет рыжего. Зеленый и цветущие растения прекрасно гармонируют. Помещение кухни отгорождена от гостинной небольшой ступенькой вниз и обеденным столом со стороны балкона. На барной стойке Чуя обнаруживает пепельницу, что объясняет запах сигарет у мамы шатена. Осаму проходит мимо того и находит пустую плиту и ни единой записки о наличии какой-либо приготовленной еды.       — Похоже, мама не успела ничего приготовить. — С досадой объявляет Дазай, понимая, что готовить придётся самому, чтобы поесть что-то самому и угостить Накахару, который наверняка питается как попало.       — Наверное, твоя мама думает, что ты уже взрослый мальчик и сам способен приготовить что-то поесть. — Смеётся Чуя, ужасаясь мысли о том, что рыжий в стенах этой квартиры стал смеяться куда чаще, будто бы здесь действует особенные чары, вытаскивающие из него такие звуки. — Как ты заботишься о растениях? — Чуе хочется задать так много вопросов, но произносит он именно этот. Осаму даже приходит в замешательство на несколько секунд от такого внезапного вопроса, но после беззлобно улыбается.       — По очереди с мамой. На каждом из горшков есть стикер. Там и написано, как ухаживать за растением. — Чуя и правда замечает несколько ярких стикеров с неразборчивым почерком, но понятным смыслом. — Большая часть здесь мамы, но я иногда их поливаю и если требуется пересаживаю. Это не так сложно, скорее более муторно, потому что пока все польёшь час пробежит, но я не жалуюсь. — Чуе давится усмешкой и замечанием о том, что Дазай как бы немного жалуется. Дазай безучастно пожимает плечами, облокачиваясь спиной о кухонные тумбы сзади. — Может быть чуть-чуть жалуюсь, но зато кухня не выглядит такой тёмной.       Чуя смеётся и думает, что да, Дазай прав, кухня выглядела бы совсем тёмной без какой-либо зелени или ярких цветов. Когда шатен отворачивается в поисках того, что можно было бы приготовить и не сжечь кухню, то Чуя замечает несколько завядших тюльпанов.       — А что насчёт тебя? — Ухмыляется Дазай, нарезая овощи, пока Накахара провожает Айамэ-сан, выходящую из дверей подъезда, а после скрывающуюся в чёрном тонированном «Митсубиси».       — А что насчёт меня? — Отвечая вопросом на вопрос, Чуя вопросительно глядит на Осаму, который даже не поворачивается в его сторону, что почему-то злит Накахару, но не так сильно, потому что шатен наверняка ухмыляется такой недогадливости рыжего.       — А ты умеешь готовить? — Наконец спрашивает Дазай и напряжённость в теле Чуи слишком быстро пропадает. Хочется уткнуться взглядом в экран телефоном, просматривать новости, а не разглядывать идеальную осанку Дазай и спину, к которой всё сильнее хочется приткнуться.       — Конечно умею. Это же базовый навык, без которого невозможно выжить. — Отвечает рыжий, вспоминая все свои удачливые (и не очень) попытки научиться готовить в детстве, когда родителями допоздна пропадали на работе и возвращались тогда, когда маленькому Чуе уже стоило бы спать. Мать не сильно любила, когда тот подолгу не мог заснуть и без дела наматывал круги по дому, стараясь чем-то заняться, чтобы поскорее заснуть. Тогда следить за ним было некому, естественно Накахара быстро понял, что никто не придёт к нему и не накормит, поэтому научился готовить. — Я неплохо готовлю. — Немного с укором, нежели стараясь просто занять неловкую тишину, говорит рыжий.       — Не сомневаюсь в твоих навыках готовки. Могу приготовить оладья. — Больше утверждая, чем спрашивая, предлагает Дазай и немного подумав Чуя соглашается, замечая, что тот уже принялся за их готовку. Выбора у Накахары всё равно не было и это было куда лучше, чем не есть вообще. А ещё оладья Осаму будут точно лучше, чем пережаренное мясо или овощное рагу матери, чему Чуя несказанно рад.       На полу в кухне лежал белый махровый ковёр и Чуя без капли стеснения сперва опускает в него босые ноги, а после и вовсе ложиться на него, разглядывая белый потолок.       — Зачем вам увядшие тюльпаны? — Подаёт голос Чуя все ещё лежа на ковре, пока Осаму читал что-то в телефоне, отвернувшись на пару секунд от сковороды.       — Те, которые на столе? — Сперва не понимает Осаму, но голову не поднимает, а после хлопает себя по лбу. — Забыл чайник поставить. — Оправдывается тот, разворачиваясь к чайнику и через плечо глядя за тем, как Накахара отдыхает, прикрыв глаза. — Тюльпаны от маминого поклонника. Она безума от них. В смысле от цветов, но и от любовника тоже. — Спокойно отвечает Осаму, щёлкая кнопкой включения электрочайника. — Страдаешь от бессонницы или кошмаров? — Совсем не в тему спрашивает Осаму, будто невзначай и молчит. Ждёт, пока Чуя ответит.       — Почему ты вообще спрашиваешь? — Безучастно интересуется Накахара, почти под нос себе шепчет этот вопрос, и Дазай его не слышит, будучи увлечённым чтением чего-то в телефоне. — От бессонницы. Если засыпаю, то сняться кошмары, но редко. — Отвечает Чуя, замечая копошение шатена. — Зачем тебе это вообще знать?       — В интернете пишут, что мята и мелисса помогает справиться со стрессом и расслабившись, забыть о бессоннице. Чай с ромашкой помогает избавиться от кошмаров. Какой из них будешь? — Дазай поднимает взгляд от телефона на лежащего на ковре Накахару, который немного удивлён такой заботой.       — С мятой. Никогда в жизни не пробовал. У тебя разве такой большой выбор чая? — Осаму решил умолчать то, что узнав его мама о том, что у рыжего могут быть проблемы со сном скупила чуть ли не целый стеллаж самого разного чая в ближайшем круглосуточном магазине, обеспечив всю семью запасами чая на несколько месяцев. Айамэ была также очень настоятельна в том, чтобы Дазай наконец привёл своего рыжего друга домой.       — Ты серьёзно никогда не пробовал чай с мятой? — Удивлённо интересуется Осаму, смешно подняв брови и игнорируя чужой вопрос. Услышав характерный звук, оповещающий о том, что вода закипела, шатен бросил в большие кружки пакетики с чаем. — Чай готов, но он горячий. — Сообщает Осаму, ставя две кружки на барную стойку.       — Ну, да. — Коротко отвечает Чуя, не зная, что добавить и стоит ли вообще.       Дазай на пару минут умолкает, выгружая очередную порцию оладьев на тарелку и размышляя о том, что ещё мог не попробовать Чуя из-за семейных обстоятельств. Накахара, разлегшись на ковре звездой чувствовал себя дома.       В квартире семьи Дазая тепло и вовсе не душно, а приятно и хорошо, потому что это то место, где нет ссор и криков, где есть спокойствие и понимание, которого значительно не хватает в жизни у Накахары. Чуя хочет остаться здесь как можно дольше или зачастить с приходами сюда, потому что переступая порог квартиры исчезают все проблемы и тревоги, которые казались такими огромными, пока они оба были на улице. Мир казался безумно большим, но сейчас был таким нещадно маленьким, что радовало, потому что Накахара больше не чувствовал себя самым крошечным человеком на земле.       В квартире не жарко и не холодно, но лежать на мягком ковре куда теплее, чем на собственной кровати у себя в квартире. Куда приятнее рассматривать белоснежный потолок без единой трещины, чем всматриваться в своё лицо, пытаясь найти изъяны и новые побои матери. Слушать то, как Осаму копошится, пытаясь приготовить оладья приятнее, чем слушать то, чем он опять всем не угодил. Здесь — это нигде, выдуманный остров, где всё всегда хорошо. Это именно то, чего долго не хватало Чуе, то, по чему он изголодался, как дворовая собака.       Только в таком месте, как квартира Осаму, в которой он находится впервые, блокируются все негативные воспоминания, хочется вспоминать жаркое летнее кукурузное поле, ловить солнечные лучи и думать только о том, как настанет новый, полный кузнечиков и сверчков, день. Место, которое отрывает его от всего внешнего вида, как башня для заточенной принцессы, в которой очень хорошо. Ну и кто вообще взял, что принцессам плохо в башнях?       Его будто отправили на другую планету или Вселенную, где за дверьми квартиры нет тусклого и безжизненного японского города, а бесконечные океаны, отделяющие его от всего остального. Было бы славно оказаться во сне, где вокруг только чарующая вода и несуществующие цветы, где глаза наполняются звёздами, а не слезами.       Чуя много думал о том, что не хотел бы рождаться именно в Японии, думая, что его жизнь могла бы сложиться более удачным способом, но тогда бы он никогда не познакомился с Дазаем и не ощутил такой трепетной и неловкой первой влюблённости, потому что кроме Осаму ему больше никто не нужен был.       Накахара краем глаза наблюдает за тем, как мечется от одного шкафчика к другому, стройное телосложение шатена. В квартире Осаму все полки и навесные шкафчики расположены выше, чем у Накахара, так как и Осаму, и тётя Айамэ были высокими.       Тётя Айамэ вообще была одной из привлекательных женщин, которых только видел Чуя за всю свою жизнь. У неё были тёмно-каштановые локоны до лопаток, они наверняка также лохматились, как и у её сына после сна. Из-за высокого роста обоих родственников, когда он увидел их вместе, Чуя ощущал свою карликовость и будто бы был лилипутом, среди таких великанов. Или коротышкой, потому что Осаму любил так поддразнивать рыжего.       Айамэ-сан была очень красивой, и рыжий не сомневался в том, что у неё наверняка было много поклонников или поклонниц, потому что она не только обладала приятным глазу внешностью, но и чудесными чертами характера — она была отзывчива, дружелюбна и находчива. Об этом Чуя узнал из тёплых рассказов Осаму, что слишком хорошо отзывался о своей матери, нахваливая её. Наверное, работать с такой женщиной было очень комфортно и уютно, чему Накахара завидовал её коллегам, которые, без всякого сомнения, боготворили её.       — Мы можем поговорить? — Чуя однозначно пропускает момент того, как Осаму оказывается рядом, присаживаясь на корточки и пытаясь заглянуть в голубые глаза, которые оказались закрыты. Накахара не заметил, как сильно поддался своим размышлениям и погрузился в полудрёму. Шатен ожидает, пока Накахара откроет хотя бы один глаз и когда этого не происходит, то присаживается рядом с миниатюрным телом рыжего, разглядывая свои белые носки. С котятами.       — Смотря о чём. — Беззлобно отвечает Накахара и немного приоткрывает глаза, чтобы видеть выражение лица шатена, что загораживает свет от люстры, образуя тень на полу спящем рыжем теле. Чую совсем немного тянет в сон и он зевает, желая подняться, но руки Осаму резко оказываются на плечах, призывая остаться лежать.       — О тебе. — С явной серьёзностью отвечает Осаму, имея существенные и важные разговоры в голове, пока Накахаре хочется молчать и ничего не отвечать, а если и говорить, то только о звёздах и мульти вселенных, потому что Чуя бы хотел, чтобы в каждой из возможных миров он встретился с Дазаем.       — У тебя сейчас оладья сгорят. — Константинирует факт рыжий, стараясь уйти от разговора и перевести тему, заранее зная, что ничего не выйдет — шатен слишком проницателен для таких дешёвых уловок. Накахара открывает один глаз, наблюдая за эмоциями, играющими на лице шатена, как солнечные лучи. Серьёзность сменяется беспокойством, беспокойство — желанием помочь и так до бесконечности.       — Ничего страшного, я могу потом ещё приготовить. — Со спокойствием отвечает Осаму и Чуя скованно пожимает плечами, в меру своих возможностей и без каких-либо вопросов, ложится на колени шатена, чему последний немного удивляется, но ничего не возражает.       — Тогда говори. — Негромко разрешает Чуя, перекладывая ладони Дазая с ворса ковра на свои волосы и вновь закрывает глаза, желая насладиться моментом.       — Только обещай, что будешь отвечать честно. — На полном серьёзе просит Осаму и Чуя на несколько секунд перемещается в детство, когда его о том же просила девочка-ровесница, когда они всей своей детской компанией играли в банальные игры, похожие на популярную западную игру «Правда или Действие», ведь на большее их детская фантазия была не способна.       Накахара слабо кивает, в знак подтверждения своей честности и тогда руки Дазай начинают медленно перебирать медные пряди рыжих волос, успокаивая и себя, и Чую одновременно.       — Что произошло? — Дазай не уточняет, что именно произошло, но Чуя и без этого понимает о чём идёт речь. Понимает, но говорить отчего-то не хочется. Шёпот Осаму звучит слишком хрупко и Накахара чувствует как его руки слегка потряхивает, как и самого рыжего.       — Ничего. Родители просто снова кричали друг на друга. Ничего нового. — Тем же шёпотом отвечает ему рыжий и старается ласково улыбнуться, внушая спокойствие и расслабленность юноши по этому поводу, хотя ему было по большей части наплевать, ведь сейчас он всё равно не там. Накахара явно утаивает те планы, которые рисовались в его голове, пока он был укрыт от всего в своей комнате. Самоубийство — не выход, но в такой ситуации единственное решение.       — Тебя не трогали? — С трепетом в груди интересуется Осаму, театрально разглядывая лицо рыжего на наличие каких-либо повреждений. Чуя хрипло смеётся. Одна из рук шатена перемещается на плечо и не сильно его сжимает, давая понять о серьёзности своих намерений. Оладья стали уже немного пригорать и характерный запах стал медленно окутывать кухню, отчего оба парня скривились, но продолжали это игнорировать, будучи сосредоточенными на другом, более важном деле.       — Осаму. — Накахара слишком внезапно открывает глаза и шатен мгновенно отзывается непонятным мычанием, засматриваясь на глубину родниковых глаз. — Всё в порядке. Родители просто опять выясняли отношения. — Заверяет его рыжий и накрывает ладонь шатена своей.       — Всё точно хорошо? — Переспрашивает Осаму всё с тем же беспокойством и Накахара расслабленно улыбается, кивая. Ну как он может врать своему парню Осаму? Дазаю вообще врать сложно. Ему врать-то не хочется совсем. Оттого и сложно.       — Всё точно хорошо. — Чуя улыбается слишком по-настоящему и шатен не может оторвать взгляда с этой улыбки, сразившей его наповал.       Рыжий сперва садится к Осаму спиной, а после поднимается, собираясь что-то сделать с их ещё не до конца сгоревшей едой, но перед этим оставляет нежный короткий поцелуй на лбу Дазая и направляется к окну, чтобы избавить комнату от переизбытка духоты и уже надоевшим запахом горелого.       В несколько рывков Накахара открывает окно, вдыхая холодный февральский воздух. Ночная атмосфера действует слишком хорошо и ударяет в голову чем-то отрезвляющим. Чуя оказывается у плиты и выключает газ, прикрывая нос одной рукой. Подгорело всего несколько оладьев, выглядели они не так уж и плохо, поэтому рыжий посчитал, что это вполне можно есть и отправил их к остальным.       Чуя слышит, как спустя несколько секунд после того, как тот укладывает оладья на общую тарелку, поднимается Дазай, задвигая стул на место, но Накахара никак не реагирует на это, находясь частично в своих мыслях, игнорируя этим самым шатена. Последний оказывается зачарованным спящим городом, поэтому застывает на несколько минут у окна, будто видя пейзаж за его стеклом впервые. Эта зима выдалась без снега, но зато дождливой и холодной. Пока шатен предавался своим собственным размышлениям, Чуя пытался спасти их поздний ужин, готовя за Осаму.       Пока на сковороде шумит подсолнечное масло, Дазай оказывается рядом, накидывая на его плечи одну из своих кофт на замке, потому что из открытого окна уже стал изрядно завывать ветер. Накахара придерживает кофту одной рукой, пока Осаму, словно кот, льнёт к чужой спине, обнимая рыжего за талию.       — Я так за тебя волнуюсь. — Шепотом произносит шатен, кладя свою голову на плечо Чуи, пока последний от неожиданности чуть не выронил лопатку и оцепенел, боясь лишний раз шевельнуться, чтобы не разрушить приятное прикосновение.       — Я тоже волнуюсь за тебя, ‘Саму. — Отвечает Накахара громче шатена и выключает плиту, несмотря на то, что новая порция оладьев ещё была не до конца приготовлена. Чуя приподнимает голову, уместив её на виске у шатена.       — Так меня называет только мама. — Глухо смеётся Дазай, оглаживая руками бока Накахары, желая забраться под одежду и греть там руки. Осаму утыкается носом в шею, вдыхая беспорядочный запах геля для душа и печали. Печаль пахнет как разбитые надежды, а Чуя весь до нитки разбит.       — Значит мне нельзя тебя так называть? — С доброй издёвкой спрашивает Чуя, стараясь разглядеть взгляд шатена, но видит лишь довольную улыбку и чувствует, как тёплый нос трётся о его шею.       — Тебе всё можно. — Шепчет Осаму, прижимая рыжего всё ближе к себе.       Чуя сперва ойкает, а после усмехается, разрешая себе немного так постоять, хотя такая близость была обоим впервые и немного напрягала Накахару. Но он всё-таки позволяет себе расслабиться в объятиях Осаму. Парни стоят в таком положении недолго, Дазай всё время трётся носом о шею, не находя места своим рукам и они вечно оказываются везде.       В какой-то момент Чуе это надоедает и тот планирует отстраниться, желая продолжить готовку, но крепкие руки его слабо придерживают, а после — переворачивают к себе лицом. Смотреть друг другу в глаза, когда между ними всего несколько сантиметров, становиться трудно, поэтому рыжий утыкается в чужую грудь, под тихий смешок и просьбу «не прятаться». Осаму наверняка хочется взглянуть на его лицо и посмеяться с этого, да и Накахара бы сам не прочь снять напряжение каким-нибудь смешком.       Рыжий через пару секунд первый поднимает голову, глядя снизу-вверх на слишком домашнего Осаму, чьи волосы совершенно в небольшом беспорядке, а глаза немного расфокусированы. Такое зрелище ему было больше по душе. Нелепо усмехаясь, Чуя слишком неожиданно целует Дазая куда-то в линию подбородка — туда, куда достаёт. Он идёт короткими чмоками к скулам, а после опускается чуть ниже, переходя на шею.       Накахара не знает наверняка, что чувствует Осаму в этот момент, потому что бешено клокочущее сердце, бьющееся о рёбра, говорит само за себя. Всё становиться понятнее, когда щёки шатена начинают покрываться румянцем, пока бледные руки рыжего оглаживают шею. Воздух между ними ощущается как раскалённая лава, атмосфера клонит его к чему-то сомнительному, но желанному, но шатен всеми силами старается не поддаваться этому искушению.       Дазай не отталкивает Накахару, но и ничего не говорит насчёт всего происходящего — у него просто нет ни единой секунды, чтобы ухватиться хоть за какую-то мысль и развить её, они все проплывают мимо него, оставляя шатена с тишиной. Его действия говорят куда больше, чем беспорядочные мысли или их полное отсутствие — Дазай прижимает рыжего ближе, запрокидывает голову вверх, позволяя слишком много для почти совершеннолетнего подростка, у которого нет тормозов, когда головой управляют желания и эмоции, а не мысли и рациональность.       Несвязный шёпот и рука, придерживающая его затылок определённо дают понять, что останавливаться не стоит, хотя в голову медленно начинает возвращаться трезвость, потому что накинутая сверху кофта, что так и не была застёгнута на молнию, начинает медленно слезать сначала с одного плеча, а следом с другого. По локтям пробегает колючий холодок, Накахара вспоминает про открытое окно, но ему вовсе не холодно, а наоборот — слишком тепло.       Чуе определённо нравится такая игра. Он напрочь игнорирует чужие полу-вздохи, своё бешеное сердце, собственные навязчивые мысли, которые, о чёрт, снова у пульта. Накахара нравится игнорировать некоторые вещи, которые мешают ему.       Спустя несколько минут, которые длились слишком бесконечно долго для них обоих, рыжий наконец-таки прекращает свою несовершенную пытку, давая отдышаться и Осаму, и самому себе.       Накахара прячет румянцевое лицо у груди, рассматривая чужую ткань. Сейчас почему-то стало так интересно, что это — синтетика или хлопок? Сейчас к нему вернулась вся трезвость и разумность, что так бесстыдно исчезли пару минут назад. Рыжий не понимал ни мотивов своих действий, ни желаний. А стоило было понимать? Сейчас, наверное, не лучшее время для размышлений на подобные темы. Подумает об это, когда будет ложиться спать. Лучшее время для размышлений о самом себе. Сейчас есть Осаму, стоящий прямо перед ним, который всего секунду назад был готов задохнуться от нахлынувшего потока чувств и событий.       Голова начала медленно гудеть, оповещая о перегретом состоянии. Все мысли за секунду срослись в один огромный бесформенный комок серой массы и покатились с горы, к подножию, где расположился Ад, поглощающий пространство рядом с собой, оставляя только ожидаемую пустоту черепной коробки. Это означало, что бессмысленный и тревожный поток рассуждений и вопросов «что делать дальше?» исчез, вместе с остальной кучей, оставив его со звенящим свистом в ушах.       Осаму дышит слишком ровно, для подобной ситуации, когда сам Накахара, несмотря на отсутствие ясных мыслей, горел красным, словно он что-то чересчур опасное, к чему не стоит прикасаться. То, как плавно поднимается и опускается его грудь действует на рыжего слишком успокаивающе, а монотонные вздохи звучат как колыбельная. Чуе на несколько мгновений слышится, словно Дазай напевает какую-то мелодию, но это остаётся лишь галлюцинацией его раскалённого мозга, нагруженного до предела.       Всё тихо и спокойно, и только тикающие часы на стене напоминают о том, что они всё ещё существуют в этой реальности, а не где-то между планетами и звёздами, напоминая также о невероятно позднем часе. Накахара невольно предаётся мысли о том, что уже бы давно спал, если бы находился у себя в комнате, но он вообще не у себя в квартире. Всё происходящее в настоящем — вообще что-то невообразимое и несуществующее в реальности.       В его квартире гуляет холод и одиночество. Тоска и бессонница разгуливают там в вечернее время, вместо привычных звонких и смешных голосов его родственников и бабушки, что распласталась на диване за рассказом очередного путешествия в другую префектуру Японии.       Бессонница стала слишком частой гостьей в его жизни — без неё было слишком непривычно и странно. Бессонница будто оказалась самой важной частью её жизни, без которой она бы точно разрушилась. С ней было тревожно, но обыденно — терзали все те же мысли, но зато присутствовала мнимая полноценность личности и жизни.       Но теперь бессонница казалась чем-то непонятным. Чем-то далёким, как звёзды за окном, как луна. Какую пользу приносят звёзды? Уж точно больше, чем бессмысленные ночи без сна за размышлениями о своей никчёмной жизни. Хоть когда-то Чуя ведь может позволить себе расслабиться? Однозначно да. Всем нужен отдых от собственных мыслей.       Осаму беззвучно, как кажется рыжему, просит последнего поднять голову, чтобы наконец-таки заглянуть в глаза и со всем разобраться. Совсем чуть-чуть и они окажутся у точки невозврата, но до этого ещё можно что-то изменить и от чего-то отказаться. Заглянув в бескрайний океан голубых глаз и не увидев там ни капли презрения или сожалений, Дазай отметил про себя о том, как бы понравились глаза его. ещё не его парня, художникам. Голубые сапфиры смотрели на него без упрёков, требований и всего остального. Всё, чего требовал этот взгляд — спокойствия. Тихий океан слишком бушует у него в душе, ему нужна спокойная морская гладь и несколько значительных событий в жизни, чтобы этого достичь.       Оба парня несколько минут рассматривают трещинки радужки друг друга. Голубые глаза казались стеклянными, но в этот миг в них билось столько чувств, будто бы за жизнь. Жизнь, в которой будут спокойные кофейные глаза напротив, дарящие теплоту и уверенность в будущем. Теперь оно у него будет. Светлое, хорошее, с Дазаем.       — Мы можем оба пожалеть об этом завтра утром. — Шепчет шатен, не разрывая зрительного контакта, а Чуя ощущает как чужая ладонь размещается на его щеке, утешительно поглаживая её. Давно потускневшие чёрные дыры вспыхивают в сиянии лавины эмоций. Лицо Осаму оказывается слишком близко, но всё ещё не целует его губы. Это слишком волнительно и это беспокойство разливается чем-то тёплым по его телу. — Ты же не против? — Слишком трепетно спрашивает Дазай и Накахара сам уже готов на него наброситься, чему не даёт случиться, благодаря слишком хорошему самообладанию.       Чуя тихо бормочет, что не против и взгляд шатена на секунду перебегает к его губам, отчего рыжему совсем немного не по себе. Его слишком приятно трясёт, он слишком хорошо чувствует и отдаётся моменту. Хочется запомнить это каждой клеточкой своего мозга и в самые ужасные периоды времени воспроизводить это заново, чтобы никогда не сдаваться.       Чуя вообще никогда не был против того, что Осаму Дазай его когда-то поцелует. Расскажи это Накахаре несколько лет назад — обо всём, но в основном — О Дазае — то тот бы смиренно ждал того, когда это произойдёт, стараясь ничего случайно не изменить, чтобы не испортить будущее.       Их носы соприкасаются друг с другом, это действие слишком нежное и заботливое. На губах расплывается слабая, но ласковая улыбка, значащая только одно — взаимную любовь, иначе они бы оба здесь не оказались.       Чуя не верил в существования других Вселенных, но если таковые и существовали всё же, то Накахара мысленно пожелал другому себе встретиться с Осаму и в той, другой Вселенной. Не могло быть галактики, в которой они никогда бы не встретились и этого бы не произошло. Они как атомы, разлетевшиеся после взрыва, но нашедшие себя в нужный момент. Они должны как родственные души всегда находить себя, даже если существует перерождение. Они всегда обязаны найти друг друга, чтобы ещё раз ощутить эти чувства снова.       Дазай чувствует взволнованное дыхание Накахары на своём лице, поглаживает большим пальцем нижнюю губу и просто не может свести взгляда с чужих губ. Это успокаивает, но не слишком эффектно, чтобы выбросить из головы собственное дёргающееся сердце.       Шелест деревьев за окном заставляет осознавать, что всё происходящее — вполне реально, а не сон. Если бы это был сон, то оба бы парня надеялись, что сон вещий, иначе не было бы больше желания спать. Звёзды на небе складывались в непонятные фигуры, расплываясь, стоит только взглянуть на них.       Подрагивая пальцами в такт тиканью часов, рыжий сам начинает приближаться и уже спустя несколько миллисекунд их губы встречаются в долгожданном поцелуе, который заставляет взрываться все внутренности, выворачивая их наизнанку. Всё, что остаётся от прошлого — частицы яркого света и чёрные дыры. Всё, что ждёт их в будущем — ещё не известно. Оказываться между прошлым и будущем нравится Чуя также, как целовать Осаму.       Чуя категорически не знает и абсолютно не может объяснить, что делает и зачем. Он отпускает всё происходящее на самотёк и полностью доверяется чужим рукам, что прижимают его тело ближе, сжимают ткань футболки, стаскивают с него кофту на замке, пока Накахара чувствует мычание в свои губы.       Рыжему хочется истерически засмеяться от подступающей истерики к горлу, но всё, что у него выходит это издать нервный смешок, когда Дазай отстраняется, чтобы посмотреть в его глаза и снова впиться поцелуем в губы. Отрываясь, возвращаются вместе и совместно себя уничтожают в новом поцелуе. Соединённые друг с другом губы выражают куда больше чувств, чем слова. Все возможные чувства выражены в этом не сложном действии, даже те чувства и эмоции, которым сейчас было трудно дать название.       Накахара не знал, какие именно взаимоотношения их теперь связывают, но старался не принимать это во внимания, когда чужие руки с такой страстью сжимали его талию. Рыжий поддаётся чужим манипуляциям со своим телом, льнёт ближе, хотя свободного расстояния и так уже не остаётся. Их носы сталкиваются, когда Чуя тоже пытается что-то сделать, хотя получается неумело, на что Дазай, имеющий ровно столько же практического опыта, как и сам Чуя, смешно улыбается, оттягивая его губу на себя.       Будто им обоим девять лет, на улице жаркое и сухое лето, убивающее весь урожай, высаженный ранее — так ощущался приятный ворох чувств под сердцем. Как что-то долгожданное и слишком хорошее, чтобы быть правдой. Но это всё происходит и Чуя не смеет никак этому воспротивиться, получая только удовольствие от того, насколько бережно с ним возился Осаму, будто рыжий — самая хрупкая ваза на всей планете, готовая лопнуть от одного только неправильного натиска пальцем.       Небо плачет и скулит, словно в преддверии дождевого сезона, склоняет верхушки деревьев набок, ветер заигрывает с ветвями. Осаму отстраняется и смеётся. Глупо, тихо — почти беззвучно и Накахара телом улавливает вибрацию его голоса и все движения. Кажется, что ещё пара сантиметров и они станут одним целым и единственное, что будет разделителем между ними — разум и чувства, пусть они и послужили причиной слияния.       Рыжий не может назвать, чем именно руководствуется, когда сам, по собственной инициативе разрешает себе забраться под чужую одежду и несмело обнять обнажённый кусок тела, не обращая внимания на свой и Дазая румянец на щеках. Оба игнорируют то, сколько мало место остаётся между их губами с каждым новым поцелуем.       Некогда пристальный зрительный контакт рушится, срочно появляется желание спрятать взгляд где угодно — в складках одежды или в волосах. Хочется смотреть куда только упадёт взгляд, только бы не на друг друга. Бояться перед чем-то новым естественно, особенно когда у вас пубертат и вы переживаете первую влюблённость. Тебе прощается многое, пока тебе семнадцать и ты всё ещё учишься в школе.       Кареглазый, не переставая улыбаться, поддаётся носом вперёд, поддразнивая Накахару и в груди заново расплываются тёплые чувства. Чуя уверяет себя, что они не делают ничего плохого, хотя сердце колотится так, словно он только что голыми руками кого-то расчленил.       Осаму со смиренной улыбкой умещает подбородок на чужом плече, придерживая рыжего за талию, пока тот пытается унять частое сердцебиение и дрожь в теле тем, что нервными движениями поглаживает оголённую кожу шатена, что не выражает сопротивления, ожидая, когда схвативший приступ паники сойдёт на нет.       Чуя в который раз за вечер думает о том, какой Дазай хороший и понимающий. Накахара никогда не подозревал, что его сердце способно уместить столько любви к одному человеку, который совершенно случайно оказался в его жизни, а теперь играет жизненно важную роль.       Стоять в такой положении более чем устраивает обоих. Слушать чужое, чуть сбитое дыхание, ощущать как вздымается грудь и перебирать волосы на затылке — вот, что интимнее, чем секс. Это действует как снотворное, потому что глаза обоих парней закрыты. Если бы они оба не цеплялись так сильно друг за друга, то наверное бы упали бы уже давно.       Когда они собираются наконец-то отстраниться и поесть, в коридоре резко раздаётся грохот, отчего оба парня рефлекторно поворачивают головы на источник шума, замечая в дверном проёме подтянутую фигуру Айамэ-сан, что окидывает обоих немного внимательным взглядом, а после исчезает в своей спальне.              Парни несколько секунд стоят в недоумении, поглядывая то на пустоту в коридоре, то друг на друга, а осознав, в какой позе они оба стоят, то быстро отлипают друг от друга, неловко почёсывая затылок.       — Ты точно не жалеешь об этом? — Шёпотом спрашивает Дазай, поднимая упавшую на пол кофту и кладя её на кухонную столешницу по правую сторону от Накахары, чтобы тот в любом случае мог ей воспользоваться. Чуя ловит немного виноватый взгляд шатена, после чего недолго раздумывая (у него заранее был приготовлен ответ) выпаливает:       — Если бы я жалел об этом, то отстранился бы сразу. Нет, я ни разу не жалею об этом. — Осаму утвердительно кивает, соглашаясь, мол, я тоже не жалею. Хотелось, конечно, сказать куда больше, но говорить о подобных вещах, когда за стенкой мама, готовая в любой момент выйти из спальни и разрушить их идиллию и атмосферу, не хочется.       Айамэ появляется сразу же, как Чуя снова поворачивается к плите, стараясь не думать о неловкости всей ситуации. Женщина немного не слаженно дёргается в попытке что-то сказать, как-то поддержать, но достаточно быстро осекается, замечая, что оба парня забились в противоположные углы комнаты. Осаму настойчиво игнорировал зашедшую мать, уже почти справившись с румянцем, уткнувшись в телефон, будто бы вычитывая там что-то важное, а Чуя решил вовсе избежать возможного зрительного контакта с Айамэ-сан, повернувшись ко всем присутствующим спиной.       Обладательница таких не непослушных кудрей, как и её сын, что между прочим их удачно выпрямляет или укладывает, усмехается и после садится напротив Осаму, что наконец-то окидывает её беглым взглядом, а после снова возвращается к экрану телефона.       — Я просто забыла телефон. — Начинает она, замечая, как расслабились плечи у Осаму.       Она вообще не планировала оставаться на подобный разговор, потому что немного спешила и никак не хотела заставлять своего сегодняшнего спутника томится в ожидании, но чувствовала себя должной прояснить некоторые вещи, как для себя, так и для обоих юношей.       Айамэ вполне подозревала, что между парнями пробежала искра, да и ещё давно, поэтому не сильно удивилась, застав картину, точнее, позу, в которой оба парня застыли.       — Я хочу, чтобы вы знали, что я не против ваших отношений. — Аккуратно, словно вовсе безучастно говорит женщина, разглядывая свои опрятные ногти и нежный оттенок светло-жёлтого на них. Всё-таки жёлтый смотрится более лаконично и приятно, чем чопорный и яркий фиолетовый, который она изначально хотела.       Подметив вторым глазом, что Осаму заинтересовался её словами, та продолжила:       — Прошу только одного: не стоит от меня чего-то скрывать. Я тоже переживала подобное и могу поделиться советом, если надо будет. Если у вас возникнут вопросы с. чем-нибудь, то вы можете ко мне обратится. Я притворюсь, будто бы этого всего не видела, а потом вы сами мне всё расскажите, когда будете готовы.       Айамэ глянула на сына с заботливой улыбкой и поднялась со своего стула, если в воздухе и царила неловкость, то женщина её ловко игнорировала, что внушало уверенность и придавало ей больше обаятельности.       Проходя мимо Накахары, та некрепко сжала его плечо и такой же улыбкой, которую послала сыну, улыбнулась и ему, стараясь внушить доверие и уверенность, что у неё с лёгкостью получилось, потому что Чуя в её руках лишь расслабился и немного стыдливо улыбнулся в ответ, ожидая точно не такой тёплой и понимающей реакции.       — А сейчас я ухожу, не заставлять же моего дорогого приятеля долго меня ждать. — С этими словами, женщина убрала найденный телефон в сумочку и уже не прося закрыть за собой дверь, вышла из квартиры.       Услышав хлопок входной двери, который и послужил шумом вначале, оба парня переглянулись и обменялись настороженными взглядами, после чего глубоко выдохнули и смерив друг друга серьёзным лицом, будто их только что раскрыли в совместном мошенничестве, громко рассмеялись, отчего у них быстро заболели животы, напоминая о том, что поздний ужин так и не был съеден.       Чуя уже бросил какую-либо попытку доготовить оставшиеся на сковороде оладья, понимая, что сегодня абсолютно всё мешает ему это сделать, поэтому с немного уставшим видом опустил тарелку на стол, за которым сидел шатен. С уходом матери тот отложил телефон экраном вниз, потому что тот больше не вызывал у него столько неподдельного интереса.       — У тебя чудесная мама, ты знал? — Накахара уставши трёт веки, почему-то на него только сейчас свалилась вся усталость целого дня и взять вилку в руки стало для него тяжёлой физической задачей, с которой он может и справился хорошо, но всё равно был недоволен слабостью в теле.       Дазай ничего не отвечает, видимо, переваривая суть сказанного. Чуе же было никак не до этого, сейчас он боролся с желанием уснуть прямо за столом, уронив голову на сложенный руки. Кружки с остывшем чаем свидетельствовали о заботе шатена, пусть и остались стоять рядом с электрочайником, будучи напрочь забытыми обоими парнями.       — Мы теперь, получается.. встречаемся? — Интересуется Осаму, поднимая взгляд от тарелки, стараясь рассмотреть хоть какой-то намёк на согласие или отрицание в глазах напротив, но находит лишь там океан усталости.       — Получается, что да. — Твёрдо отвечает Накахара опуская взгляд обратно, оставляя Осаму с этим осознанием, которое и рыжему нехило било по голове самой мыслью, что ещё так далека до осмысления.       От этих всех мыслей хочется сбежать в сон, ненадолго забыть о них, погрузившись ненадолго в беззаботное затишье, устремив взгляд в потолок. Почему-то в голове встрял вопрос, где он будет спать, который он решил сразу же озвучить немного хриплым голосом:       — А где мне спать?       Видя ответную реакцию, Чуя понимает, что не только он не думал об этом, но и сам Дазай не особо задумывался над тем, где ему разместить своего неожиданного гостя, ставшего его парнем всего за несколько часов, что было вполне неожиданно, пусть и желанно.       — Со мной, наверное. Если ты хочешь, конечно. — Отвечает Осаму и Накахара положительно кивая, желая поскорее покончить с едой и упасть не только в объятия шатена, но на на мягкую подушку, потому что его нервная система требовала хоть какой-то эмоциональной разгрузки — находясь в таком напряжённом и эмоциональном состоянии слишком долго вредит психическому здоровью, которого и так особо не было у рыжего. Так ведь и до нервного срыва как рукой подать.       Ответ Дазая его устроил. Они теперь пара и это вроде как подразумевает сон в одной постели и эта перспектива очень устраивает рыжего, потому что он не сомневался в том, что сон с Осаму станет самым приятным и спокойным сном за всю свою жизнь.       Оставшуюся часть трапезы парни проводят в тишине. Дазай первым выходит из-за стола под предлогом поиска домашней одежды для сна для Чуи, прося оставить грязные тарелки в раковине, к чему Накахара не сильно привык, поэтому после того, как сам заканчивает есть просто моет посуду, оставив её на разложенном полотенце сохнуть, направляясь за Осаму.       Шатена тот находит в его спальне. Сам он уже переодет в спальную одежду и сонно потирает глаза, как никак этот день был очень щедр на эмоции и знатно вымотал их двоих. Заметив приход рыжего Осаму протягивает ему комплект, который больше всего подходит ему по размеру и оставляя того переодеваться одного, скрывается за дверью ванной комнаты.       Одежда, что Дазай дал для сна не сильно отличалась от той, что была на шатене сейчас — такие же просторные шорты тёмного цвета и светлая футболка, что почти идеально подошла Накахаре.       Пока Осаму пропадает в ванной Чуе предоставляется возможность рассмотреть спальню шатена в полумраке, где единственный источник света — настольная лампа, помещённая на полку у кровати.       Кровать у стены, вполне удобная и мягкая, но рыжий почему-то засомневался, что на ней могут поместится два парня среднего роста и телосложения. Небольшой книжный стеллаж у двери, что так и хочется рассмотреть — провести кончиками пальцев по корешкам сборников поэзии и книг о истории. Письменный стол, заваленный распечатками каких-то статьей и вырезками с интригующими названиями. В самом центре стола образовался пустой горшок для маленьких цветов, который видимо служил ему мини-мусоркой, куда тот кидал скомканные бумажки. Шкаф с одеждой был напротив кровати и был не таким огромным, как у родителей Чуи в спальне — там помещалась вся одежда, которая была у Осаму, а та, что валялась в комнате видимо была извергнута оттуда за какие-то грехи и повинности.       Удобно устроившись на кровати, по-турецки, Чуя задумался над тем, как скоро обнаружат его пропажу и какой громкий скандал ему могут устроить за такой рискованный поступок. Сейчас эта мысль не отзывалась ни единой каплей страха и тревожности, то ли от усталость, то ли от того, что ему было глубоко плевать на реакцию матери.       Когда мысли повернули его в другом направлении в дверях замаячил Дазай, со вторым полотенцем, которое протянул Чуе. Конечно, несмотря на своё нечеловеческое желание уснуть прямо сейчас, рыжий всё равно пошлёпал в ванную, где пусть и двигался чертовски медленно, но быстро со всем закончил и вернулся обратно в комнату, где дожидался его Осаму, сидя в точно такой же позе, как и Чуя, пока шатен был в ванной.       — Тебе с какой стороны спать удобнее? — С заботой поинтересовался Осаму.       — Ты ждал меня ради того, чтобы спросить это?       — Ага. Так с какой?       — Мне без разницы.       Дазай жмёт плечами и безучастно хмыкает; перекатываясь к стене, приглашая Накахару лечь рядом. Пока рыжий был в душе тот успел принести ещё подушек и одеяло, чтобы им обоим было комфортно. Осаму лежит на спине и только голова повернута в сторону Чуи, что пытается улечься удобнее.       — Что? — По-дурацки улыбаясь, спрашивает Накахара. Дазай в ответ ничего не говорит, лишь переплетает их пальцы и ласково улыбается, рассматривая блики в голубых глазах. Лежать плечом к плечу оказывается вполне приятно, но будто бы недостаточно.       — Ты мне нравишься, — ни с того ни с сего говорит шатен. Накахара чувствует, словно по его телу ударило током. На лице стремительно расцветает счастливая улыбка, пока во рту всё пересохло. — Станешь моим возлюбленным?       Чуе не остаётся ничего, кроме как согласиться, повернувшись к Дазаю лицом.       — Да.

***

      Каждый человек состоит из пережитых событий прошлого. Некоторые с легкостью перешагивают через болезненные ситуации, тянущиеся еле заметным шлейфом до конца жизни, кому-то проживать и забывать об таких моментах даётся куда труднее, а кто-то и вовсе не может этого сделать, поэтому травматичный опыт начинает превращаться в небольшой кошмар, который невозможно остановить, потому что, как кажется, это невозможно.       Но, наверное, стоит уточнить, что в данном контексте «каждый» — это каждый Чуя в любом его проявлении и мыслях. Он такой, какой он есть, и ничего с этим не поделать.       Это и есть Чуя — закованный в цепях своей прошлой, ещё не до конца прожитой жизни. Тот самый третий вариант, что всё никак не может расстаться с пережитками прошлого и постараться жить в настоящем, не обращая внимания на свой небольшой кошмар, который навещает его снова и снова каждую ночь.       Чуя до дрожи в пальцах обожает литературу, особенно художественную, поэтому ему всегда нравилась мысль, что воспоминания сохраняются даже в воспаленном или холодном, медленно умирающем мозге. Прожитые воспоминания, которые кажутся единственным, что есть у тебя в жизни — твои невидимые и неощутимые объятия и бесконечная надежда на будущее с возрастающим ощущением безысходности в груди.       В некоторые из воспоминаний Чуя бы с радостью и теплотой вернулся, некоторые из них предпочёл бы забыть и закопать во дворе его прошлого дома, который не казался склепом или навсегда запертой комнатой без возможности из неё выбраться, оказавшись внезапно закрытым с клубком змей — матерью и своими мыслями.       Чуя до непривычного мягкий в твердом и сложном мире, потому что состоит до единой молекулы из воспоминаний и прошлого, что всё не может отпустить и смириться с настоящим, поэтому зависает в мыслях о том, что уже не вернёшь. Иногда пережитые моменты переполняют его до краёв, хочется с кем-то поделиться интересной и увлекательной мыслью, на которую наткнулся, расследуя уголки своего мозга, но не с кем этого сделать — все заняты или им не до рассуждающего подростка с кучей свободного времени.       С появлением Дазая в его жизни изменилось не только его тусклое течение повседневности, но и то, что казалось, никогда не изменится. Теперь у него есть тот, кто может потратить пару минут или часов на выслушивание безумных мыслей рыжего, пусть не всегда, но хоть иногда, и это позволяет окончательно не сойти с ума и не дать ниоткуда взявшимся мыслям-каплям упасть на поверхность, переполнив его полностью, словно стакан, полный воды. Помимо этого появилась и хрупкая надежда, которую хотелось сохранить и спрятать ото всех, потому что она ненамеренно вселяла в него жизнь и силы пытаться.       Осаму никогда бы не признался в резко осенившей его голову мысли самому Чуе, но для себя понял одну маленькую деталь, которая стала немного дополнять ещё не до конца понятую картину. Чуя до самой маленькой части состоит из хрупких осколков своего прошлого, настолько, что это формирует из него личность, что несомненно, плохо, но Чуя всему учился самостоятельно, без посторонней помощи.       Чуя — картина. Дазай видит рыжего так, словно тот экспонат за непробиваемым стеклом с табличкой «руками не трогать!», потому что иначе никак не объяснишь его трепетные прикосновения и нежелание спугнуть и навсегда опуститься в его глазах из-за своих странных мыслей. Осаму боится притронуться к нему в неподходящий момент, чтобы случайно не сломать.       Как понял сам Дазай, Накахаре никто и никогда не объяснял, как случайно не разрушить и не убить самого себя где-то там в глубине души; никто не рассказал ему, как сохранить эту частичку себя и продолжить её развивать, поэтому мысль о прошлом даёт ему топливо и силы двигаться дальше, но также незаметно убивает, словно яд — он действует медленно и незаметно. В момент, когда станет уже понятно и будет слишком поздно принимать противоядие, придётся просто смириться со скорой кончиной и прожить хотя бы немного времени в настоящем, не пытаясь оглянуться назад и сравнить времена, не окунуться снова с головой в прошлое, а потом с треснувшим всплеском ронять на пол слёзы. И именно это не даёт покоя Дазаю.       Чуя никогда это не забудет. Это кошмар, что останется в памяти жирным черным пятном, которое будет невозможно смыть даже самым едким и сильнодействующим средством.       Почему-то в голове чувствуется холод и ощущается на плечах мрак. Он будто бы стоит в полной темноте, где его окружают заострённые шипы его мыслей, и это ощущение вселяет в него страх.       Словно рассвет, в его голове начинает происходить что-то непонятное — он будто бы оказался в работающей машине времени, потому что перед глазами, словно отрывки из фильмов, летает детство: старые потёртые книги, двухэтажный дом и голые деревья в парке родного района. Только это вызывает не тёплые чувства, а что-то неоднозначное, что Чуя назвать ещё не может — это что-то обратное от значения светлого и любимого.       Свет появляется слишком быстро, сначала Накахара думает, что умер и вот-вот будет Суд Божий, о котором ему рассказывала религиозная бабушка и о чём мать кричала иногда, грозилась этим «страшным» событием отцу.       Чуя не сразу понимает, где он и что происходит, чувствуется некое покалывание в теле, и пульсирующая голова не даёт покоя, перед лицом знакомая кухня, но в ней что-то изменилось — люди поменялись местами. Не сразу до его слуха доносятся истеричные крики матери и тяжёлые вздохи отца, просящие её быть потише, но она всё никак не реагирует, отмахиваясь и раздражаясь сильнее из-за этого.       — Мам, пап? — На кухню боязливо, босыми ногами ступает рыжеволосый мальчик, неряшливо лохматя рыжие кудри на голове. Он только недавно проснулся от дневного сна и был напуган громкими криками и неожиданными ударами в стену. Чуя немного в ступоре: почему он видит себя около десяти лет назад? — Почему вы кричите? Случилось что-то плохое?       — Чуя, иди в комнату, сынок, — Еле слышно бормочет отец, присаживаясь на колени и аккуратно поправляя пряди волос, нелепо вылезающие на овальное и детское лицо. — Иди-иди, я сейчас к тебе приду.       — Проваливай в комнату, мелкий засранец. Живо, я сказала! — За спиной Харуко кричит женщина. Её лицо одновременно страшное и смешное, искажённое гримасой злости, на лбу вылезла жутковатая испарина и стало сильнее видно морщины и едва заметные блеклые веснушки — единственное, что досталось Чуе от матери.       Почему-то от этого стало так ноюще в груди, словно с пройденными шагами на жизненной тропе он стал медленно терять своё самое дорогое — воспоминания, которые позволяли ему на время ощутить себя кем-то другим. Он вспоминает об этом с горечью, и сон не позволяет слезам возродиться драконом на его щеках.       Когда-то очень давно — Чуя вспоминает об этом так, будто глядит через пыльное зеркало на себя из прошлого — у него была своя маленькая комната, что полна сказками, уютом, мягкими игрушками и книжками на полках.       Маленький дворец для ребёнка, что превратился перед ним тогда в крепость, способной его оберегать. Пусть в то время весь мир казался таким волшебным, что Чуя видел смысл даже в самых незначительных вещах. Потому что был ребёнком. Этого права у него никто не пытался отнять, но всё вышло… Как вышло. Сейчас Чуя понимает, что всё это раньше казалось безопасным из-за богатой детской фантазии, потому что Чуя уверен: из-под кровати не вылезет дракон и не станет рычать на нежданных гостей. Не потому, что он ушёл, а потому, что драконов не существует.       Маленький Чуя до последнего не понимал, почему мама злится и виноват ли в чём-то он сам, но всё равно последовал мягкой просьбе отца и скрылся за дверью своей спальни. Она сейчас кажется маленьким убежищем от злого дракона, где его папа — рыцарь, пытающийся спасти… Только кого? Чуя не девочка, а значит не принцесса. Наверное, рыцарь пытается спасти себя? Нет, его папа бы никогда его не оставил, он отважный и смелый, а ещё очень любит своего сына. И жену свою тоже очень любит, просто сейчас она немного не в себе.       Призрачный Накахара, которого никто не видит, всё ещё остаётся на кухне, никуда не исчезая и не следуя за своей маленькой копией, что пропала за дверным проёмом их старого дома. В нем он жил со своими родителями ещё до переезда в Йокогаму одной небольшой, но дружной семьёй. Именно в этом месте, пожалуй, закончилась сказка. Если рыжий семнадцатилетний парень-призрак, случайно попавший в сон о своём прошлом, не ошибается, то эта ссора была именно из-за предстоящего переезда, который должен был случиться уже совсем скоро, что капало на и без того убитые к чёрту нервы и не давало покоя вечно забитой другими делами голове.       Причин переезжать было достаточно и, насколько он помнит, родители уже относительно спокойно поговорили об этом, приняв решение, что переезд будет лучшим решением для всех.       В портовом городе куда больше возможностей и перспектив в плане работы и учёбы Чуи, о которой так сильно беспокоились родители. Что ему даст обычная младшая школа в деревне, когда есть варианты куда лучше?       Чуя был уверен, что мать допускала мысль, что сын поблагодарит его за перевод чуть ли не в самую лучшую школу окрестности. Ему было даже немного стыдно, что другие дети столько всего делают, чтобы попасть сюда, а его матери достаточно было просто немного поулыбаться директору, рассказывая «печальную» историю о переезде и о маленьком мальчике-вундеркинде, которому слишком легко учиться в обычной младшей школе.       Накахара-младший правда был гением, будучи маленьким ребёнком, но каких-то отличительных навыков, способных поразить кого-нибудь, не было: он не сильно отличался от своих сверстников, ну, разве что читал чуть быстрее и чуть лучше разбирался в математике. Так что в историю про умного маленького мальчика поверили сразу и не стали проверять, так это или нет. То ли мать добавила что-то ещё, то ли просто поверили ей на слово.       Относительное спокойствие — это странная атмосфера, что царит в доме, потому что мама не кричит и старается не причинить боль, а плачет, тихо и всхлипывая иногда, как Чуя в нынешние годы. Причиной слёз было как раз-таки это решение: его матери всё не хотелось уезжать из тихого и спокойного городка и покидать дом, в котором ещё жили её родители, но денег становилось всё меньше, а счета за дом всё больше, и оплачивать их было всё сложнее.       Чуя слабо помнит этот вечер — он сильно исказился в его памяти. Поэтому, возможно, и сейчас он видит неправдивую картину всего происходящего, а лишь то, что слепил спустя года его мозг. Это же всё равно кошмар, иначе что ещё можно от него ожидать?       Чуя помнит, что мать продолжала кричать и била стену руками, кидала посуду, которую сама же тщательно и с любовью выбирала и покупала за свои честно заработанные и отложенные «на уют» деньги. Один из ещё давно потрескавшихся стаканов почти угодил в его заботливого отца, но тот вовремя повернул голову, из-за чего пострадал только край щеки — Накахара помнит, как громко и больно в памяти разбивался этот самый стакан. Этот противный и оглушающий звук заменил ему любые страшные мелодии из фильмов ужаса. Времени на обработку царапины не было, поэтому открытая рана кровоточила и всё, что чувствовал Харуко — это струящаяся кровь и несколько тёплых капель на своих руках.       Харуко молчит. Даже в такой ситуации, когда стоило бы бежать, отбиваться или в ответ бить посуду, мужчина предпочитает бездействовать и молчать в ответ на обзывательства жены, вместо того, чтобы отвечать ей также грубо. Смысла делать хоть что-то не было, потому что это подлило бы масло в огонь и только посильнее раззадорило бы мать, которая почему-то даже и не чувствовала себя виновницей этого скандала, хотя сама же и начала.       Маленький Накахара достаточно быстро ретировался в своё небольшое убежище и спустя пару громких и больных для ушей оскорблений матери в прошлом, призрак-Чуя тоже последовал его примеру и оказался в своей старой спальне. Малыш Чу спрятался у самой дальней стены, или иначе — забился в самый угол комнаты и дрожал как маленький котёнок от дождя, боязливо прижимая подаренного отцом когда-то плюшевого мишку к себе.       Почему-то воспоминание именно об этом моменте из прошлого оставляли на душе какой-то непонятный груз и медленно расползающуюся тревогу по всему телу. Она затмила разум, полностью окутав его чёрной дымкой, снова погружая в непроглядный мрак своих мыслей.       Тревога никуда не исчезает, когда перед глазами снова появляются непонятные картины и образы себя маленького с неровной чёлкой на одну сторону, смешно обрезанной снежинкой в руках и приобнимающей за плечи матери сзади него; в испачканной в земле футболкой и разодранными коленями — всё это не вызывало улыбки, только животный страх перед предстоящей опасностью.       Рыжий мальчик поджимал ноги под себя, прятал в них голову, пытался отвлечься лёгкой мелодией, которую раньше слышал по телевизору во время просмотра мультиков, но ничего не помогало: весь мир будто бы заодно и против него и Харуко.       Призрак-Чуя даже сперва не обратил внимания на плачущего себя в прошлом, потому что был увлечён рассматриванием своей старой комнаты. Она так отчётливо и хорошо сохранилась в его сознании. Чуя помнил, что это была первая такая громкая и страшная для него ссора. Будучи ещё чуть меньше, он слышал, как родители за закрытой дверью шёпотом ругались из-за чего-то, когда он уходил спать. Но на утро он уже не помнил причину и вообще смутившее его произошедшее событие.       Призрак-Чуя не помнил, а маленький Чуя даже не знал причины стоящего в ушах крика, он был уверен, что горячие слёзы сперва спускались хрустальной дорожкой по его щекам, ниже к подбородку, а после падали невыносимой тяжестью для Накахары-младшего на колени, стекая к деревянному полу, пусть самостоятельно он не ощущал ничего из этого.       — Ублюдок! — Рычала мать прямо в лицо Харуко, врываясь в детскую спальню. Рыжик даже не успел поднять головы, как взбешённая мать схватила не успевшего опомниться мальчика за локоть, насильно потянув на себя. Из-за этого Чуя на несколько секунд потерял равновесие. Почуяв неладное в действиях матери, мальчик стал вырываться и рваться ближе к отцу, что старался что-то громко объяснить женщине и яростно тыкал пальцем почти ей в лицо. Крепкие, но не желающие добра руки притягивали его всё ближе к себе, и это стало похоже на огромные щупальца Урсулы из «Ариэль».       — Не смей быть такой грубой с нашим сыном! — сердито вопил отец, стараясь высвободить ребёнка из рук грозной матери, что всё никак не унималась и с каждой секундой словно становилась всё более свирепой и злой.       — Раз так, то забирай своего сына и проваливай в свою Йокогаму! Может и найдёшь ему мать получше, раз я не справлюсь! — всё никак не могла прекратить женщина, последнее предложение звучало на выдохе, а после него последовал поток слёз. Пнув мягкую игрушку, женщина скрылась в проходе, а после послышался звук закрывающейся двери.       Маленький Чуя не понимал слов матери и всей ситуации. Ему было жаль его родителей и то, что сделало с ними время. Он обнимал плачущего уже навзрыд отца долгие полчаса, которые, как казалось ребёнку, длились вечность, пока Харуко не подхватил его на руки и не понёс на кухню. Там был погром, была битая посуда и осколки, словно маленькие зеркала отражали всю душу смотрящего, и от этого всего надо было поскорее избавиться, пока никто не напоролся на остатки разбитой посуды и не поранился.       Рыжик сидел на столе, смотря на разноцветные осколки тарелок и чашек, пока отец старался избавиться от каждого, чтобы его маленький не наткнулся на один из них по неосторожности.       Призрак-Чуя уже хотел было улыбнуться такому заключению событий, как понял, что стал рассеиваться, словно тучи после дождя. Это было странное ощущение, но через пару минут он и не вспомнит это всё в таких деталях. Всё, что останется в его голове — это тридцать процентов от всего сна в отрывках и фраза: «Мне снилось прошлое. Оно преследует меня».       Рыжий юноша просыпается в холодном поту на небольшой кровати. Комната окутана во мрак, который сперва пугает Накахару, пока он не замечает настольную лампу на прикроватной полке Осаму, что была включена и создавала единственный источник света. Чуя переводит взгляд на открытое окно и видит свет луны. Он просачивается сквозь плотные шторы в спальню. Получается, что освещение есть — малое, почти невидимое, но есть, и темноты бояться не стоит.       Дазай сидит на корточках у изголовья кровати, поглаживая чужое запястье — это рыжий замечает не сразу. Замечая пробуждение своего возлюбленного, Осаму перемещает руку на чужую голову, треплет и поглаживает его волосы, пропуская огненные при свете луны локоны рыжих волос между пальцев, словно это — небольшой океан безумия или костёр, на котором их обоих бы давным-давно сожгли за такую неправильную любовь.       Шатен смотрит на Накахару с нежностью в глазах, что была бы незаметна другим, будь тут кто-то ещё наблюдающий, помимо Госпожи-Луны, что норовит дёрнуть занавеску, чтобы посмотреть на них краем глаза и, убедившись, что всё в порядке, исчезнуть на своём звёздном небосводе. В полумраке комнаты не всё можно заметить, но Чуя чувствует беспокойство другого через неуверенные и робкие поглаживания, через дыхание и взгляд. И не нужны слова, чтобы это понять.       Дазай умел переживать чуть ли не по каждому глупому поводу, когда это касалось Чуи. Он был готов хоть с ума сойти, чтобы быть уверенным в том, что с его особенным другом всё в порядке. Накахара мог этого не замечать, но иногда было понятно по одному только выражению его лица, что сейчас внутри него происходит невозможный вихрь из чувств, готовящийся разорвать его грудную клетку.       — Тебе снился плохой сон, — Осаму не спрашивает — утверждает, на что Накахара кивает и переплетает чужие пальцы со своими. Ладонь у Дазая тёплая, и это позволяет немного оторваться от эмоций, захлестнувших его сознание после столь яркого сна. Жаль, что так нельзя было сделать за пределами их появившегося убежища, Чуя боялся, что теперь кто-то мог подумать что-то не то, и о Дазае поползли бы неприятные слухи.       Чуя чувствовал себя обузой для кого-то такого, как Осаму, потому что он весь такой хороший и популярный, влюбивший в себя стольких девушек и Чую. Он всегда был для него чем-то далёким и непонятным, чем-то, чего невозможно достичь, и это всегда теперь останется его мечтой. Но, теперь ведь это не так? Теперь всё не так. Накахара у него дома, и несколько часов назад они вроде как стали парой? Уверен ли в нём Дазай? Захочет ли он быть с ним дальше, когда поймёт какой он на самом деле?       А Дазаю всегда было наплевать на всех и вся, когда рядом был этот зажатый рыжий юноша. Он тоже казался ему таким недосягаемым, а его любовь к чему-то такому неправильной. Но он был уверен во всех словах, которые сказал ему вечером на кухне. Какой ему толк от кучки придурков, осуждающих его? Они ведь все хотят быть счастливыми, так же, как все. Они не готовы рискнуть ради своего собственного счастья, а Дазай готов.       — Ты плакал во сне, — продолжает замечать Дазай, проводя большим пальцем по левой щеке Чуи, что ближе всего. Чуя не отдаляется, а ластится к его рукам, словно котёнок, и Осаму хочется его приласкать, подарить заботу, а ещё уверенность в своей любви. Дазай не был фанатом прикосновений и не любил, когда другие люди прикасаются к нему, но перед ним его миниатюрная любовь, поначалу кажущаяся безответной; перед ним Чуя, и он далеко не чужой человек. Чуе никогда не было противно, он никогда не отстранялся от него, всё было наоборот — чем дальше заходила их дружба, тем неоднозначнее были прикосновения.       Всё начиналось с того, что Накахара позволял трогать его волосы и иногда расчёсывать, заплетать глупые косички или хвостики, которые всегда нравились Осаму. Но обычные друзья ведь иногда целуют щёки друг друга или держатся за руки, в знак поддержки? Накахаре казалось, что это всё обыденно. Повседневным казались слишком долгие прикосновения к запястью, когда Осаму было важно, чтобы рыжий оставался с ним рядом; повседневным казалось всё, что они делают, пока кто-то не пошутил об этом и Дазай не стал сильнее задумываться, почему он так сильно нуждается в прикосновениях Накахары. Для обычных друзей они не делают ничего странного. Но странным казалась та гамма чувств, которая казалась вполне осязаемой где-то на дне груди, с каждым прикосновением вспыхивая и разжигаясь всё сильнее, словно костёр, подпитываемый дровами.       Чуя глупо пялится несколько минут на взъерошенные волосы шатена и тянется к ним своей бледной рукой, потому что именно сейчас его так сильно тянет это сделать. И не понятно, что так влияет на него: недавнее пробуждение от кошмара и не до конца проснувшийся мозг, лунная, пьянящая своим светом ночь или простое желание так сделать.       Накахара так часто слышал от одноклассниц о том, как прекрасен этот опасный для их сердец юноша и насколько он недоступен для таких красавиц, как они… Чуя почему-то не сомневался в том, что они найдут свою вторую половинку, потому что ни одна из его одноклассниц не была уродлива, но ни одна из них ему никогда не нравилась в таком плане, как шатен.       Что-то в груди колыхалось, словно осина — не зря по некоторым западным поверьям это дерево символизировало горе и слёзы. Чуя думал, что тот разобьёт его сердце, как многочисленным девушкам, поэтому никогда не признавался в том, что его одноклассник привлекает его далеко не в дружеском плане. Он боялся отказа сильнее, чем своей смерти, но так отчаянно желал услышать это низкое и глубокое «ты мне не нравишься», чтобы перестать надеяться на отношения между ними и на совместное будущее.       Пока Чуя предавался каким-то своим отдалённым от реальности мыслям, Дазай мягко улыбался рыжему и позволял проводить чужой ладони по своим волосам, зарыться в них, если это только успокоит светлую макушку и избавит его голову от этого ещё неизвестного ему сна.       Только Дазай ещё не знал, что Чуя уже давно не думает об этом кошмаре, потому что рядом с ним тот, кто казался ему новой и неоткрытой вселенной. Этот закомплексованный и рыжий юноша в последнее время не кажется таким расстроенным, один его только сонный вид и разбросанные по подушке локоны светлых волос, что будто бы горят на свету, заставляют шатена улыбаться и думать только о хороших и приятных ему вещах.       — Я пробовал и пытался тебя разбудить, но ты всё никак не просыпался, — Шатен совершает один медленный рывок и придвигается чуть ближе, не отрывая взгляда от голубых глаз, что без толики стеснения исследуют его слегка помятый вид.       Как только Осаму услышал чужой всхлип на той стороне кровати, то сразу же встал с постели, не успев привести себя в порядок, да и никакого смысла в этом не было — Чуя уже видел его таким, когда случайно перепутал время, и пришёл за Дазаем слишком рано.       — Я испугался, что ты можешь не проснуться. Ты так плакал и трясся, а потом внезапно затихал и почти не дышал, что я уже чуть не стал звонить в скорую. Я чуть не заплакал сам, клянусь, — Последнюю фразу он говорил с едва заметной улыбкой, но Чуя сумел уловить этот неуместный и странный каламбур. — Я так рад, что ты проснулся.       Шатен шепчет и, если всмотреться в уголки его глаз, то там виднеются едва заметные и застывшие, словно хрусталь, маленькие кристаллики слёз.       — Дурашка, — тихо и беззлобно смеётся рыжий и двигается ближе к стене, чтобы Дазай тоже смог уместиться на кровати рядом с ним. — Это же всего лишь кошмар, со мной бы ничего не случилось.       Накахара улыбается и выглядит мягким, таким уютным и спокойным, таким, каким Осаму видел его очень редко — чаще всего перед его глазами был суетливый и тихий Чуя, так что видеть подобное проявление эмоций — бальзам на душу шатена.       — Кошмар бы не забрал меня с собой. Потому что у меня есть ты. И ты так ждёшь меня здесь — в настоящем и живом, совсем не сонливом мире, — С первым Чуя не был бы так уверен, потому что ему действительно показалось, что он останется там — среди детских и мягких игрушек, застынет одной большой каменной статуей, которая будет вечность возвышаться над старым потёртым полом. Он ощущал себя во сне, словно Коралина из «Страны Кошмаров» и боялся, что также останется там. Шатен неслышно фыркает на то, что Чуя так несерьёзно отнёсся к его переживаниям, но всё равно присаживается на кровать, подбирая под себя ноги, чтобы было удобнее поглаживать чужие щёки.       Они сидят в тишине не так долго и слушают безмолвие ночи, что свободно гуляет с февральским ветром за их окнами. Парни наслаждаются спокойным обществом друг друга, пока за окном шумят деревья, выводя обоих парней из транса.       Осаму смотрит на мигающие электронные часы на подоконнике и негромко вздыхает. Он бы хотел провести в таком положении всю ночь, ничего не делать, молчать и разглядывать друг друга, но завтра им двоим стоит проснуться раньше всех и успеть забежать домой к Накахаре, чтобы тот смог забрать некоторые учебники и сменную одежду по возможности. Хотя Дазай бы и сам одолжил (если бы не отдал навсегда) свою одежду, не будь она тому так сильно велика. Но приходить в одной и той же одежде два дня подряд дурная привычка, которую вовсе не поймут их одноклассники и заподозрят в чём-то неладном.       Шатен напоследок потрепал волосы Накахары, полностью перепутывая их и создавая на его голове гнездо, которое с утра придётся очень хорошенько расчесать. Осаму думал над тем, чтобы освободить рыжему кровать, а самому поспать в кровати матери и даже уже поднялся, но не успел и шага сделать, как тонкая и бледная рука Чуи перехватила его запястье.       — Останься. Если ты будешь спать со мной, то я буду чувствовать себя в безопасности, — Дазай уже много раз за этот вечер убеждался, что Чуя порой способен говорить очень смущающие и странные вещи, несмотря на свою внешнюю стеснительность.       Шатен просто думал и надеялся, что Чуя не понимает тех вещей, которые говорит, но также и не отрицал, что возможно рыжий всё понимал, так как днём он был вполне разумным и принимающим рациональные решения.       — Клянусь, ты когда-нибудь умрешь от того, что будешь так много думать и обдумывать каждое моё слово, — Недовольно и с усмешкой шепчет парень и при этом требовательно тянет на себя Осаму. Он вновь возвращается в сидячее положение и находится в ещё большем смятении и оцепенении. Если бы сейчас над ним была иконка температуры, то она бы определенно горела бы ярко-красным.       — Ложись, нет ничего плохого в том, что мы и сейчас поспим вместе. Раньше же спали, — Чуя думает, будь Дазай компьютером, он определенно выключился или выдал бы сложную ошибку.       Дазай неслышно соглашается и ложится рядом, приобнимая рыжего за талию. Он совершенно не понимал, как должен себя вести в подобной ситуации, ему было чертовски неловко, потому что до этих отношений он не спал ни с кем в одной кровати. Его румянец заигрывал с огненными волосами Накахары, пока тот переплетал их пальцы между собой, потому что так ему куда комфортнее и спокойнее.       Чуя словно чувствует и ощущает кожей неловкость, словно облако, повисшее между ними, пока вокруг летает напряженность, наматывая круги вокруг их тел. Рыжий подползает чуть выше к подушке и захватывает Осаму в объятия так, что тот утыкается в итоге ему в грудь.       — Надеюсь, ты не будешь против и не станешь потом на меня обижаться. — легкомысленно шепчет рыжеволосый, поглаживая чужие мягкие каштановые волосы. Дазай лежит, не позволяя сделать себе лишнего вдоха, а после и вовсе перестаёт на пару минут дышать, испытывая невыносимое смущение и неловкость в десятикратном размере. — Эй, ты там живой? Я тебя не задушил случайно?       — Нет, всё в полном порядке, — моментально отзывается шатен и обнимает Накахару в ответ, но последний всё равно продолжает чувствовать неловкость и напряжение чужого тела. Чую злит, что Дазай даже не пытается расслабиться, а только сильнее напрягается. Он бы мог не обращать на это внимание и беззаботно уснуть, но он ведь совершенно не такой. Он хочет заботиться о чужом комфорте, он хочет заботиться о Дазае, который всегда так нежно и аккуратно это делал для него самого.       — Осаму, — тише прошлого раза зовёт Чуя и ждёт, пока тот поднимет на него голову и обратит взор карих глаз. Естественно, Осаму так и делает — слегка приподнимает голову и видит ничем не прикрытое смятение в чужих голубых глазах. — Надеюсь, ты не станешь возражать.       Накахара подозрительно приближается слишком близко к лицу ничего не подозревающего Осаму. Он-то думает, что тот, как и всегда, оставит лёгкий поцелуй на щеке, и в ожидании даже прикрывает глаза, потому что помнит — губы у Чуи до приятной дрожи в кончиках пальцев мягкие, пусть и задерживаются на его коже совсем ничтожное количество миллисекунд. Однако какого было его удивление, когда он чувствует губы рыжего на своих! От удивления он распахивает глаза, что пугает Накахару, всё время державшего их открытыми.       — Прости-прости! Я просто хотел тебя успокоить… Ты можешь ударить меня, если тебе станет от этого легче!       — Что? Почему ты решил, что я буду тебя бить? Чуя, ты слышишь себя? Ты вообще понимаешь, о чём ты говоришь? — В замешательстве от слов и в растерянности от действий, которые противоречат друг другу, заставляют голову шатена взрываться до ярких звёзд перед его глазами. Впервые за всё знакомство и дружбу с этим закрытым подростком он перестал его понимать и начал терять связь не только с миром, но и со словами Чуи, которые никак не вязались с его действиями. Дазай утыкается в грудь рыжего слишком неожиданно, что тот издаёт непонятный звук, больше всего похожий на икоту. — Чуя… Почему ты заставляешь меня так много чувствовать сразу?       С каждым вздохом его грудь наполняли новые жгучие чувства, которые ощущались, как медленно разгорающийся костёр, что уже никогда не потушить. Но помимо этого, замешательство и растерянность никуда не делись и разгорались ещё сильнее, как и все остальные чувства.       Осаму ноет, что ему несвойственно, заливается обжигающим румянцем — его щёки, уши и шея ещё никогда так сильно не горели. А всё из-за такой детской влюблённости, которую хочется пронести сквозь года и сохранить навсегда, никогда не разочаровываться в ней и никогда не забывать. Чуя ведь почти поцеловал его, простое соприкосновение губ с другими губами, а сколько эмоций и чувств оставляет после себя!       Но после такой длительной паузы и странных слов неловко чувствовать себя стал и Накахара. Руки Дазая немного дрожат, как и всё его тело, словно чихуахуа на льдинах Северно-Ледовитого океана. В голову рыжего неспешно закрадывается мысль, что Дазай всё понял, всё осознал и прочёл в его глазах, что рыжий далеко не так прекрасен, как его видит Осаму. Чуя медленно стал развивать эту мысль. Вдруг шатену резко расхотелось встречаться с ним, когда он также резко и неожиданно понял, какой тот скучный, зажатый и неинтересный.       — Эй… Дазай, — На этот раз он даже и головы не поднимает, что только подтверждает его мысли и неправильные гипотезы, состроенные в его голове, они как полотно с лезвиями ложилось на душу. — Тебе неприятно? Ты… Может злишься на меня?       — С чего бы мне злиться на тебя?       — Ну… Это могло бы быть слишком неожиданно для тебя?       Дазай усмехается совсем беззлобно и после шёпотом добавляет, что совсем не злится, думая в это время, что никогда в жизни не смог бы разозлиться на Накахару, когда находится с ним рядом и смотрит в его голубые глаза. Его переполняет совершенно иные чувства, которые вот-вот выйдут наружу, если их не контролировать, и именно поэтому Осаму чувствует себя паршиво: он слишком привык скрывать свою искренность и боится испугать и отвергнуть от себя рыжего.       Несмотря на тёплую и спокойную реакцию шатена, Чуе всё равно было неловко, ему хотелось загладить вину, поэтому, подумав, тот оторвался от чужих объятий и сел на кровати в позу лотоса, ожидая ответной реакции от парня. В некоторые моменты Чуя действительно бывает немного эгоистичен, но он думает, что поступает правильно, так, как никогда бы не поступили его родители, — поговорили о недопонимании или проблеме сразу, как она произошла, а не делали вид, что всё хорошо на следующее утро.       Чуя просто не хочет, чтобы корни такого маленького дискомфорта испортили отношения, которые кажутся безопасным островком среди разбитых жизненных целей. Чуя прекрасно знает на примере своих родителей, как ужасно замалчивать конфликт и насколько холодным может быть утро после него, поэтому никогда бы не допустил подобного исхода в их отношениях с Дазаем.       — Нам завтра рано вставать, а ты решил устроить нам обоим сеанс психотерапии? — беззлобно бурчит Осаму, приподнимаясь на локтях, а после и вовсе садясь, как и Накахара, только выпрямив одну ногу и разместив на ней локоть. Чуя явно хочет возразить или, может даже, сдерзить, но Дазай вовремя перехватывает инициативу и нить разговора на себя, не позволяя рыжему и слова вставить.       Шатен негромко вздыхает, ощущая, как кровь все ещё приливает к его щекам и старается этого не замечать, потому что у них с Чуей близится бессонная ночь в объяснении чего-то простого такому сложному Накахаре.       Если бы Чуя был самым сложным уравнением в высшей математике, то шатен всё равно попытался бы его решить, несмотря на недостаток навыков.       — Чуя, я не обижен на тебя, и, тем более, не собираюсь тебя бить, просто ты сделал это слишком неожиданно, — Осаму говорит негромко, но чётко и понятно, его голос бархатный, сонный и явно уставший. Чуя поднимает взгляд и замечает среди сгустившейся темноты за ними красные щёки Дазая, пребывая в непонимании — он настолько зол, или это смущение?       — Но ты весь красный от злости… — не понимает Чуя, пока Осаму, смутившись, сильнее обычного прячет лицо, отворачиваясь.       — Это не от злости… — ещё тише прежнего шепчет шатен, думая, что стоит рассказать всё, что Чуя мог понять неправильно. — Чуя, я смущён, потому что ты…       Дазай делает длинную паузу, переводя дух, и наконец-то поворачивается к Накахаре, который глядит на него, не отводя взгляда. Дазай бы провёл черту сравнения о том, что сейчас рыжий был похож на заинтересованного маленького щенка, который не может дождаться ответа хозяина.       — Потому что ты поцеловал меня.       И на этом моменте Чуя окончательно выпал из мира, но не то чтобы тот так сильно держался за него и старался не оказаться в астрале ещё много времени назад. Даже не верилось, что такой, как Дазай, мог быть смущённым. Ему точно не послышалось и это точно не сон? Если это всё действительно происходит во сне, то Чуе очень не хочется просыпаться.       Осаму начинает нервничать, не слыша ответа от рыжего. Он набирается смелости взглянуть на лицо задумчивого юноши и видит, как непривычный бледный цвет лица Накахары сменился на ярко-красный. Дазаю хочется смеяться от того, насколько комично и глупо вся ситуация выглядит со стороны, но он сдерживает смешок, видя мимолётное замешательство на лице рыжего, перед тем как тот собирается что-то сказать. Они такие глупые и влюбленные дурачки, которые впервые чувствую столько много всего, что не умещается в грудной клетке, намереваясь вытолкнуть сердце прочь.       — Значит, в следующий раз мне стоит тебя предупредить? — медленно проговаривает рыжий, ещё не осознавая всей безумности такой странной ситуации. Он тупит взгляд в узор на одеяле, думает о том, что слышит, как вьётся метель за окном, хотя ещё вечером был дождь. Накахаре совершенно не хочется сейчас поднимать взгляда на смущённого Осаму, хотя думать об этом зрелище очень приятно.       У Осаму в голове пролетает бесконечный ветреный поток мыслей, которые ураганом сменяются и затмевают всю рациональность и трезвость ума. Мысли сменяются слишком быстро, чередуются одна за другой в течении нескольких миллисекунд, и Осаму вовсе не способен ухватиться ни за одну из плавающих на поверхности мыслей и сформулировать ответ.       «О каком следующем разе ты говоришь?». «Когда его ждать?». «Чуя, неужели ты настолько меня ненавидишь, что хочешь морально уничтожить? Если это действительно так, то у тебя слишком чудесно получается». «Сумасшедший, я же такими темпами и с такими разговорами умру быстрее, чем планировал».       — Думаю, да, тебе стоит предупредить меня в следующий раз, чтобы я успел морально к этому подготовиться, Чуя.       — Тебе настолько не понравилось? — Чуя ощутил себя так, словно ему только что в грудь воткнули нож. Накахара скорчил обиженное лицо и отвернулся.       — Если бы мне не понравилось, то я бы тебя ещё на кухне прогнал, но не сделал этого. Если бы мне сейчас не понравилось, то я бы ушёл спать к себе, но, как видишь, я по-прежнему здесь. Делай выводы сам, рыжик, — Дазай говорил спокойно и тихо, хотя на самом деле ему хотелось биться о стены из-за непрекращающегося чувства неловкости и стыда. Он ещё никогда прежде этого дня не говорил столь смущающие вещи.       — Дазай, можно тебя поцеловать? — Чуя спросил это настолько будничным тоном, будто предлагал пообедать вместе. Румянец с щёк Осаму только-только спал, но они вновь алеют. Шатен медленно поворачивает голову на серьёзного Накахару и уже который раз за вечер не знает, что ответить. Хочется отшутиться, сказать какую-то глупость и отмазаться, но Чуя выглядит таким настойчивым, что шатен не может не поддаться искушению с его стороны.       — Чуя, ты не задумывался никогда над тем, что ты порой говоришь? — Прикрывая лоб рукой, спрашивает Дазай.       — Задумывался. Много раз. Мне считать это отказом? — Накахара действительно настырен. Даже сильнее, чем может казаться. Он выглядит слишком сосредоточенно и слишком терпеливо ждёт ответа, как верный пёс. Чуя не подгоняет с ответом, за что ему спасибо, конечно.       — Это что, нападение на мои губы? — Дазай прячет смущение за смехом и кивает в знак согласия. — Да, можешь.       И это стало спусковым крючком, потому что всё, что случается в следующие секунды — чистой воды импровизация отсутствия опыта в любовных делах обоих парней. Накахара накидывается на Дазая, как голодный пёс на кусок мяса. Но Чуя всё ещё сохраняет внимательность и медленно приближается к чужим губам — он не думает пока что углублять поцелуй, потому что им пока что достаточно того, что есть. Лишь бы не умереть от тех чувств, что уже переполняют обоих.       Чуя без стеснения залазит на чужие колени, закидывая руки на чужую шею и неосмысленно притягивает Осаму ещё ближе за затылок, наслаждаясь тем, насколько мягкие его пряди волос. Дазай, совершенно того не ожидая, неконтролируемо вздыхает в поцелуй и разрешает заинтересованному Чуе в таких смущающих «исследованиях» мять его губы, поправлять воротник футболки, хотя это больше похоже на то, что Накахара пытается смять его.       Осаму сам не готов к большему, потому что он подросток и так нещадно влюблён в этого юношу, что просто боится самого себя, своих чувств и происходящего. Ему страшно, что Чуя, наигравшись, бросит его и шатен останется навсегда с разбитым сердцем. Дазай потерял связь с миром ещё около получаса назад, когда почувствовал чужую дрожь во сне. Чуя теперь его парень, и вот так целоваться чертовски приятно, это то, что обычно делают влюбленные пары. Но вопрос «какого чёрта происходит?» всё равно пульсом бьётся в голове Осаму.       Дазай опять начинает пропадать где-то в просторах своих мыслей и, когда Чуя это замечает, то заметно отстраняется, потому что Осаму вмиг перестаёт чувствовать тепло на своих губах. Накахара разгоряченным шёпотом обдаёт его губы и это немного приводит его в чувства.— Думай только о том, что сейчас происходит, Дазай, — Осаму не успевает что-либо возразить или попытаться оправдаться, что он между прочим сосредоточен сильнее его (но мы все знаем, что это не так), как его губы начинают слабо покусывать, пытаясь отвлечь от глупых мыслей.       Дазаю конечно хотелось знать, где Чуя — такой хрупкий, замкнутый и стеснительный — этому научился, но вопрос озвучит всё же не решался. Конечно, рыжий мог бы спокойно смотреть мелодрамы или читать романы, где всё это подробно описывается, но это просто не вяжется с каноничным образом Накахары в голове у Осаму.       Накахара, некогда прежде до звёздочек стеснительный, сейчас ведёт себя так, будто завтра умрёт (что не исключено), и это его последний поцелуй. Такой жадности мог бы позавидовать Мистер Крабс из «Губки Боба». Осаму тоже ни разу не промах и не собирается сидеть сложа руки и только позволять Чуе узнать свой предел. Он ведь тоже хочет принять участие. Руки шатена наспех обвивают чужое хрупкое, как хрусталь, тело вокруг талии, и рыжий от неожиданности дёргается, подпрыгивая — поцелуй разрывается слишком внезапно, а глаза рыжего юноши округляются.       Дазай выглядит чуть-чуть мило из-за растрёпанных волос и раскрасневшихся щёк, но и Чуя ничем особо не отличается. С минуту они глядят друг другу в глаза, пока Осам со слишком серьезным взглядом не соединяет их губы, перенимая на себя всю инициативу.       Чуя немного сбивается и шумно выдыхает через нос, после Дазай сам решается отстраниться и немного передохнуть, потому что атмосфера с каждой минутой всё сильнее раскаляется, а сбитое дыхание слишком сильно режет горло.       Осаму строил впечатление человека, разбирающегося в подобных вещах куда больше, чем Накахара, но опыта у него было не больше, чем у того. Зато у рыжего уверенности в своих действиях хоть отбавляй. Будто бы серьёзно собирается завтра исчезнуть. Бывало, Дазай читал некоторые эротические рассказы вслух на спор. Это было всего пару раз, он тогда даже в суть не вдавался — перед компаньонами лицо держать надо. Поэтому он даже не помнил, что там происходило. Интереса тогда у него это не вызвало, было просто скучно после занятий и всё. А вот с Чуей бы эти знания сейчас очень неплохо бы пригодились, чтобы не выглядеть совсем неумелым дурачком.       Дазай много раз видел целующихся и влюбленных пар на улицах, но сам тогда и малейшего понятия не имел, что это такое, когда ты целуешь человека, в которого до беспамятства влюблён. Пусть это парень, который постоянно живёт в навязчивых мыслях и подумывает о смерти, как о запретном плоде. Осаму постарается его вытащить оттуда, иначе пойдёт вместе с ним ко дну. Чуя точно был таким, которому хочется подарить свою жизнь, хотя ему своя-то и не особо нужна была, но Дазаю так иногда хотелось вверить свой маленький отрезок времени на этой Земле в его руки. Хотя Чуя не знал, что делать со своей собственной. Чуе хотелось и верить, и доверять. А ещё любить. Дарить яркие цветы и тонуть в таких же глубинах синих морей. Чуя был целым миром и выдуманной галактикой; звездой, которую ещё не открыли, но она уже всех сводит с ума.       И каких бы надежд не стоил шатен, он не хотел, чтобы они разбивались об асфальт, когда они станут чуть старше. Ему хотелось уже сейчас начать медленно реализовывать свои планы, потому что не уверен, что у него будет завтра, так же, как и Чуя. Чуя заставляет разбиваться, и это отнюдь не его вина. Дазай был бы не прочь разбиться о скалы его скул.       Накахара всегда отличался тем, что был не таким, как Дазай его всегда представляет. Он всегда был разным для него. Каждый день открывалась новая грань и знание о нём, он был как игра-новелла, в которой повествование слишком медленное, и с каждой главой узнаешь маленькую незначительную деталь, но она кажется такой правильной и дополняющей, что не замечаешь, как в итоге игра пройдена или паззл собран. Чуя определённо был головоломкой, не сложной, но интересной. Был далеко не человеком, старой сказкой с кучей предпосылок; легендой о чём-то несуществующем; словами на латыни; геометрической фигурой с бесконечным количеством сторон. И этим всем был один-единственный Чуя. Чуя был именно таким.       И сейчас Чуя не изменял своим принципам, он изменял принципы. Губы рыжего в разы мягче, чем ожидал того шатен, они горячие и тёплые и они везде на его лице: на губах, на щеках, за ухом. Пропуская момент того, как бледные пальцы вцепляются в воротник его футболки и сильнее притягивают его к себе, Осаму понимает, что Накахара боится, что отстранившись они оба исчезнут, погибнут и пропадут без возможности глянуть друг другу в глаза и поцеловать.       Рыжий хочет большего, но ему страшно. Сердце бьётся в груди, желая пробить рёбра и разорвать плоть, и одновременно чего-то хочет, а чего именно, Чуя не разобрался. Хотя может и разобрался, знает, чего хочет, но не знает, как правильно попросить. Он первый отстраняется и в смущении отводит голову в сторону, боясь снова взглянуть на Дазая и увидеть что-то страшное, что точно разобьёт его сердце.       — Чуя? Всё хорошо? — переживая за своего парня, спрашивает Дазай.       — Мне не стоит быть таким настырным, да? — Накахара резко зажмуривает глаза и перед глазами появляются звёздочки, а после произносит на одном дыхании, тараторя: — Ты можешь поцеловать меня с языком?       Эти слова проносятся слишком быстро перед глазами, и только спустя пару секунд до Осаму доходит смысл просьбы Накахары, и шатену кажется, что он сейчас взорвётся.       — Хорошо, — Дазай старается придать своему голосу как можно больше спокойствия, но это получается слабо и неуверенно. Он несколько раз судорожно кивает головой, усаживаясь чуть удобнее и притягивая рыжего ближе к себе. Они оба пытаются побороть жуткое смущение, но оно всё никак не исчезает, как и кровь, прилипшая к лицам обоих.       «Боишься что-то сделать — сделай это испуганно». Всплывает недавно прочитанная фраза в голове у шатена, чему он усмехается. Он не боится, вовсе нет, ну, может, чуть-чуть. С каждой секундой момент осознания для Чуи все близок и смотреть точно в глаза становится всё труднее, потому что куда проще отводить взгляд, стоит Дазаю лишний раз шелохнуться или глянуть на него.       — Чуя, взгляни на меня, — просит шатен, и рыжий юноша без раздумий моментально исполняет просьбу, даже сам не замечая собственной резкости. Когда Чуя поворачивает голову достаточно удобно, чтобы Дазай мог его поцеловать, Осаму тоже без лишних движений примыкает к его губам, возобновляя поцелуй. В этот раз поцелуй не похож на предыдущие, он медленный и тянется с такой же скоростью, с которой летят облака на небе. Чуя на пару секунд теряется в пространстве, когда чувствует одну широкую ладонь Осаму у себя на затылке, а вторую — на щеке. Он даже не верит в то, что это происходит. То, чего он так давно хотел, но осознал это недавно. Дазай мягок, не настойчив и заботлив по отношению к нему, за что рыжий будет ему благодарен.       Осаму отстраняется, чтобы сделать несколько вдохов, и после с новыми чувствами погружается в следующий поцелуй.       «Вот бы всю жизнь провести таким образом», — думает шатен, когда чувствует ладони рыжего у себя на плечах. Спустя ещё какое-то количество долгих поцелуев, Дазай начинает ощущать руки Чуи везде у себя на теле — он жмётся ближе, оглаживая предплечья, вырисовывая узоры, он слегка задирает его футболку, поддразнивая и усмехаясь в поцелуй, что просто выводит Осаму из себя, но он не способен долго злится на Накахару, потому что это его Чуя.       Они неторопливые, и в этом есть свой шарм и суть, и смысл. Так что, когда язык Дазая всё же оказывается во рту рыжего, они оба уже готовы к этому морально. Руководит всем процессом Осаму, потому что они оба не против этого. Чуя податлив и следует за шатеном, которого безумно ведёт от одного касания. Этот поцелуй не длится долго, как и все последующие, никто из них двоих не сможет назвать точное количество времени, которое они провели, изучая руками тела друг друга, исследуя все те места, до которых можно достать и которые вообще можно трогать.       За их маленькими исследованиями быстро бежит время, и уже где-то под утро они оказываются лёжа в кровати, в объятиях друг друга. Рассвет неспешно окрашивает горизонт в яркие цвета, пока луна уступает своё место солнцу. Дазай рассматривает прикрытые глаза рыжего, блеклые веснушки, которые почти не видно из-за отсутствия света, невесомо поглаживает его щёку внешней стороной ладони, заводя падающие рыжие локоны за ухо, пока на губах его парня расплывается полная любви и спокойствия улыбка.       — Чуя, так что за кошмар тебе снился? — Осаму развеивает тишину своим негромким вопросом.       — Он не такой интересный, чтобы о нём рассказывать — сонно отзывается Накахара, переворачиваясь на спину. Его взгляд устремляется в потолок.       — Чуя, пожалуйста, не обесценивай себя. Расскажи. Всё, что связано с тобой — важно. И научись принимать помощь, а не отказывайся. Для начала начнём с меня. Каким был твой кошмар? — Осаму подложил под голову другую руку, удобно устроившись на боку, чтобы видеть половину лица рыжего.       — Этот кошмар уже снился мне несколько раз. Но он всегда был немного разным, — Чуя задумывается на пару минут, а после вздыхает и продолжает: — Я там в детстве. Вижу маленького себя. В старом доме, где жил до переезда сюда. Это всё. А, ну, ещё во сне мать со отцом снова ругались. В последнее время их ссоры мне часто снятся. Даже не знаю, что это может значить и значит ли вообще что-то.       Чуя шепчет с печалью в голосе, не особо желая рассказывать об этом напрямую, но Дазай прав: он должен начать принимать помощь, а ещё доверять. Он это от себя добавил, как побочный пунктик. Какая помощь, если ты не умеешь доверять и рассказывать, что с тобой происходит и из-за чего это?       — Я там не совсем маленьким собой был, скорее, как наблюдатель. Бродил там по старому дому и разглядывал пыль или то, что запомнил мой мозг спустя столько лет. На этом всё.       — Хочешь почитать, что значит твой сон?       — Думаешь, там будет трактовка? Я не верю в это, сон не имеет никакой связи с реальным миром. Это же просто кошмар — галлюцинация.       — Не будь таким занудой. Мне просто интересно, — Осаму еле слышно смеётся и тянется рукой к телефону на низкой книжной полке у кровати. Миг, и на его лицо падает яркий свет дисплея телефона, отчего шатен морщится и понижает яркость. Накахара, не проявляя никакого интереса к его действиям, просто следит за тем, как тот набирает свой запрос в браузер и после устраивается на его плече, чтобы видеть ответ. — Пишут, что к разногласиям и неприятностям на работе.       Дазай пролистывает пару сайтов, что никак не отвечают на его заданный запрос и тыкает на десятую ссылку в поисковике. Несколько раз откашливаясь, прочищая горло, тот уже чуть громче начинает зачитывать верхние строчки статьи:       — Сон о том, как ссорятся родители — знак важного сообщения от вашего подсознания или внутренней мудрости. У вас есть ясность в отношении какой-то насущной проблемы или вопроса, — Шатен прерывается, стараясь заглянуть в голубые глаза, и Чуя упрощает его задачу — поднимает к нему голову и глядит в ответ, стараясь разобрать без слов, что хочет услышать от него сейчас Осаму. И, провернув в голове прочитанные шатеном слова, не отводя взгляда говорит:       — Единственная ясность насчёт насущной проблемы заключается в том, что моим родителям уже давно стоило развестись, а не терроризировать друг друга и меня за компанию.       — Если они разведутся, то мы устроим праздник. Будем отмечать его каждый год, — с улыбкой отвечает Осаму, перебирая чужие волосы.       — Уж лучше будет, если мы вообще ничего о них вспоминать и говорить не будем. Не думаю, что захочу иметь с ними дело в будущем. У меня же есть ты.       — Хорошо. Как скажешь, Чуя. Это твоя семья. Но я был бы рад видеть тебя почаще в своей семье. Ты понравился моей маме, — Дазай выключает дисплей телефона и откладывает его на место. Комната снова погружается в темноту, и только рыжие волосы Накахары можно использовать как фонарь или зажигалку.       — Как я мог ей понравится, если мы впервые встретились только сегодня? — Недоумевает Чуя, потому что какие-то части паззла у него в голове не складывались.       — Я многое о тебе рассказывал ей, — почти не слышно отвечает Осаму, потому что вообще не собирался раскрывать ему этого. — Она сказала, что рада видеть тебя в любое время и день.       — Значит, буду чаще заходить к тебе, чтобы ты не умер от скуки без меня, — смеётся Накахара, обнимая Осаму поперёк талии, полностью плавясь под тем, с какой нежностью шатен поглаживает его волосы, играючи, будто действительно соревнуясь с настоящим огнём.       — Если бы ты был греческим Богом, то у тебя вместо волос был бы огонь, — внезапно говорит Дазай. В его голове Чуя действительно выглядел как какой-то Бог, потому что кто вообще видел японца с такими яркими голубыми глазами и пламенными волосами?       — Что-то типа Медузы Горгоны? Я помню, у неё вместо волос были змеи, который превращали всех в камень, стоило только посмотреть на них. Думаю, я был бы больше рад, если бы увидел её у себя во сне, — с ноткой иронии рассуждает Чуя, рассматривая узоры на одеяле, которым были укрыты ноги Осаму.       — Кстати, ты знаешь, почему у неё змеи вместо волос?       — Не-а, — отнекивается Чуя, удобнее устраиваясь на плече Осаму, потому что он любит его слушать.       — Медуза была прекрасной девушкой с красивыми волосами. Бог Посейдон, превратившись в птицу, изнасиловал Медузу в храме богини Афины, куда та бросилась в поисках защиты от преследования Посейдона. Боги разгневались на Медузу за осквернение храма и приказали Афине наказать её. Афина превратила её волосы в змей и сделала её лицо настолько ужасным, что только один взгляд на неё превращал смотрящего в камень.       — Жестоко, — отзывается Чуя. — Как можно наказывать девушку, пострадавшую от изнасилования?       — Это Олимпийские Боги — те ещё ублюдки. В греческой мифологии ещё и не такая дичь происходила, так что здесь они ещё смиловались. Медуза была, кстати, единственной смертной из троих сестёр Горгон. А потом её убил Персей по приказу царя Полидекта. Ему в убийстве посодействовала Афина и Гермес. Могу рассказать, если хочешь, — прерывается Дазай, а после неточного кивка продолжает: — Перед тем, как Персей отправился убивать Медузу, посетил вещих старух — сестёр Грай, которые были как-то связаны с сёстрами Горгонами. Форкиды, вроде. Не помню, но эти сёстры Грай имели на троих один глаз и один зуб, и своей хитростью Персей похитил у них и зуб, и глаз, а вернул, в обмен на крылатые сандалии, волшебный мешок и шапку-невидимку Аида. Грай показали ему путь к Горгонам, а Гермес подарил Персею острый кривой нож. И, вооружившись столь странным в наших реалиях подарком, Персей прибыл к Горгонам. Помогли ему крылатые сандалии, с помощью которых он поднялся в воздух. Потом он отрубил голову смертной Медузе. От её сестёр Персей скрылся с помощью шапки-невидимки и спрятал трофей в виде головы Медузы в заплечную сумку. Жуть и муть, одним словом. Думаю, они там все с ума сошли просто, поэтому стали творить весь этот ужас, иначе никак не могу объяснить, почему им пришлось это делать, — Дазай замолкает надолго, наверняка вспоминая ещё какие-нибудь детали этого мифа.       — Мне жаль Медузу. Она ведь не заслуживала такого, но это с ней произошло. Несправедливо, — Чувствуя негодования от рассказанной истории о несуществующих Богах, Чуя немного расстроился. Истории, вроде этой, всегда оставляли на нём новое печальное пятно.       — Из всех греческих богинь, которых я знаю, её история сильнее всего меня растрогала. Но это только одна из версий. В одной из других она была убита Афиной во время битвы олимпийских богов с гигантами. Это событие носит название Гигантомахия, на заметку. Но возвращаясь к той, которую я рассказал ранее, то помимо всего того вышеперечисленного ада, было ещё несколько ужасающий вещей: во время поединка Медуза была беременна от Посейдона, и из обезглавленного тела Медузы, помимо потоков крови, вышли её дети. Знаю, звучит безумно, но это греческая мифология, а это значит, что могут происходить любые, даже самые абсурдные сценарии событий. Это были великан Хрисаор, это отец трёхтелого Гериона, и крылатый конь Пегас. А из капель её крови, что упала в пески Ливии, появились ядовитые змеи и уничтожили всё живое. Там было перечисление, какие именно это были змеи, но я забыл их имена. Надо будет потом как-нибудь почитать об этом вместе, если ты не против и тебе это нравится. Хотя, если бы мне начали посередине ночи рассказывать про Медузу, я бы просто сбежал. Удивляюсь, как ты этого ещё не сделал.       — Мне нравится, когда ты что-то рассказываешь. Я люблю твоё безумие и твои сумасшедшие рассказы, так что всё в порядке.       — Ты тоже немного поехавший, раз тебе это нравится, — усмехается Осаму, и его губы расплываются в любящей улыбке. — Может, даже мазохист. Я всегда думал, что у тебя есть особая страсть к саморазрушению.       Осаму замолкает, ожидая ответа, но, видимо, Чуя не собирался никак на это реагировать, а лишь демонстративно зевнул, демонстрируя всю свою скуку.       — Ладно. Расскажу дальше. Их локальная легенда ещё гласит, что из потока крови, пролившегося в океан, появились кораллы. Не какие-то убивающие твари, а самые обычные, мать его, кораллы. Безумно, правда? Это греческая мифология. Она интересная, но нелогичная во многих случаях. Возвращаясь к голове Медузы, то даже в отрубленном состоянии сохранилась способность превращать живых существ в камень, и Персей-гад-он-какой воспользовался её головой при бою с Кето. Это богиня морской пучины и чудовищ, которые там обитали. В некоторых вариантах легенд, Кето сама была чудовищем глубин, на съедание которой была оставлена Андромеда, и которую Персей превратил в камень. Кето было драконоподобным морским чудищем и матерью горгон, которое было послано Посейдоном уничтожать Эфиопию — государство в Восточной Африке. Андромеда была спасена, если что, потому что Персей превратил Кето в камень. Андромеда была царской дочерью. Персей вообще много кого в камень превратил. И непонятно — хороший он или мудак. Персей превратил в камень титана Атланта, что поддерживал небесный свод неподалёку от острова горгон, и тот превратился в гору Атлас. Сейчас это где-то в современном Марокко. Позднее он, в смысле Персей, обратил в камень царя Полидекта, который отдал ему задание убить Медузу, и его прислужников, преследовавших его мать. Ну а после всего этого, кто-то там додумался поместить голову Медузы на эгиду — на грудь Афины. На этом всё, потому что у меня сейчас мозг плавится от всей этой информации, что я сейчас вспомнил. Надеюсь, тебе было интересно.       — Это ужасно и удивительно в одно время, — шёпотом ответил Чуя, испытывая тихий ужас и всё ещё находясь под впечатлением. — Ты хороший рассказчик. Расскажешь потом ещё что-нибудь из греческой мифологии?       — Могу хоть тебе всё от начала до конца пересказать, — смеётся Осаму, перекладывая голову рыжего на свою грудь, ближе к сердцу, ведь объятия (а это можно назвать объятиями) — возможность почувствовать сердцебиение другого. Осаму не нужны слова о любви, чтобы напоминать об этом, у него есть много историй и рассказов, которые он с радостью расскажет Чуе в будущем, и на его языке это значит «я люблю тебя», но сейчас ему почему-то захотелось произнести это куда более вербальным знаком — вслух. — Люблю тебя до потери пульса. Ты такой хорошенький.       Дазай говорит и одновременно зарывается носом в волосы, которые пахнут слишком дурманящее, которые оставляют слишком сильный след на его сердце. В ответ Чуя лишь сильнее сжимает его правую руку, потому что только до неё и может дотянуться, не напрягаясь особо.       Они оба заснули спустя некоторое время, наслаждаясь безмятежностью и спокойностью момента. Засыпать, когда тебя окутывает в свои одеяла покой и умиротворённость куда приятнее, чем когда это делает тревожность и паника. Те несколько часов до того, как прозвенел будильник, Чуя провёл в незабываемом чувстве гармонии и тишины своих мыслей, которые не скапливались в странные вещи, похожие на сны, как это случалось дома. Дазай действовал положительно на Чую во всех возможных понятиях, сколько стоит всего лишь поспать рядом с ним.       Всё это разрывает трезвон будильника где-то над ухом Осаму. Он просыпается первым, глядя на часы, что показывают рань, в которую он обычно встаёт на дополнительные занятия по нескольким предметам, перед основными занятиями. Немного разглядывая цифровые часы, Дазай медленно набирает сообщение маме о том, что сегодня никуда не пойдёт и что Чуя всё ещё у него. Не то чтобы они планировали идти сегодня на учёбу, но предупредить маму всё равно надо. Ответ прилетает незамедлительно, стоит Осаму отвести взгляда от экрана телефона на окно, как в открытом чате появляется сообщение, которое он даже не сразу замечает. В ответе значится, что, раз обстоятельства сложились подобным образом, она ещё половину дня пробудет у себя на работе, а после у одной из подруг, давая достаточное количество времени насладиться друг другом вдоволь и придумать то, как они будут объяснять всё произошедшее за ближайший вечер. Шатен в ответ печатает короткий и утвердительный ответ, отбрасывая телефон обратно к подушке, куда переместил его, когда случайно проснулся, чтобы проверить время и узнать сколько осталось до будильника. Стараясь разместиться поудобнее, потому что он всё время проспал почти на самом краю, Дазай ощущает, как сильно затекло всё тело и как ноют некоторые конечности после сна в одной позе. Осаму, который ранее всегда дёргался во сне, за несколько часов и пальцем не пошевелил, чтобы сменить позу.       Дазай сам лично видел, как Чуя гаснет. Как его голубые глаза медленно теряют надежду и былой огонёк. Замечал, как Накахара иногда застревал на чём-то одном, долго размышляя. Для него весь свет кажется таким ничтожным и маленьким, еле видимым, когда для Чуи он огромен и страшен. Чуя мысленно умирал, желая поскорее исчезнуть.       До его прихода в жизнь рыжего юношу не происходило ничего, что бы выходило из его повседневности. Только бесцветная пустота окружала его, не давая возможности сделать что-то, что противоречило бы его ежедневной рутине. Чуя думал, что такое случается со всеми, просто с ним куда чаще. У его выгорания есть чёткий график — быть с ним семь дней в неделю.       Пока не появился один сумасшедший подросток, любящий разговаривать, что уже сильно противоречило, и всякие ненастоящие вещи, типа мифологии и неподтверждённых теорий. И с приходом громкого соседа по парте и будущего парня в его жизни многое изменилось. Теперь было с кем ходить гулять, разговаривать, потому что наконец-то было желание. А ещё любить — то, чего Чуя не умел, но у него это получается лучше всего, потому что это последняя такая яркая подростковая любовь, которая у него будет. Только, будучи ничего не умеющим подростком, ты будешь любить человека так, как его никто никогда не полюбит.       Чуя слегка дёргается от того, как Осаму мешкается, когда пытается лечь удобнее и утягивает ближе к стене, в свои объятия. Проходит ещё несколько безмятежных минут перед тем, как будильник Осаму звенит снова, и шатен сначала откладывает его, а после, не поленившись, выключает все последующие будильники. Протирая глаза от мало часового сна, Осаму снова падает головой на подушку, находит под одеялом тёплое тело рыжего и обратно проваливается в чужие объятия.       — Ты действительно собирался умереть сегодня? — спрашивает Осаму, зная, что Чуя уже точно не спит или находится в таком же сонном состоянии, как и он сейчас. Осаму действительно тревожила эта мысль. После стольких проведенных часов вместе в его голове укрепилась мысль о том, что он не хочет терять Накахару.       — На самом деле я не хотел умирать. Только освободиться, — неразборчиво шепчет Чуя, и шатен только с пятого раза прокручивания его предложения в голове понимает, о чём речь. Накахара неожиданно садится на кровати по-турецки. — Понимаешь, я так устал от этого всего. Все в школе меня ненавидят, я сам себя ненавижу. Я полный ноль и ничего не умею, не стою.       — Я думаю, тебе надо перестать себя недооценивать и дать себе шанс. Ты ничего не делаешь, потому что заранее боишься провала. Научись рисковать. Иначе утонешь, — Осаму тянет Накахару под одеяло, чему рыжий с радостью повинуется и с задумчивым лицом располагается на мягкой подушке. — В какой деревне ты жил? Какой она была?       — Хинохара. Она была… Обычной. В этой деревне не было ничего примечательного, кроме того, что там было много храмов. Я с бабушкой часто там бывал. Каждые выходные, когда нам с ней удавалось увидеться, она водила меня в разные храмы. Мне там не всегда нравилось, там всегда было очень тихо и пахло старыми свечами. Мне это не нравилось, но я не хотел расстраивать бабушку. Мне нравилось проводить с ней время. Она много рассказывала о религиях разных, но никогда не принуждала к какой-то одной. Не помню, была ли она вообще верующей или нет, но она была очень душевной. Я тогда мало что понимал, но сейчас бы тело отдал за то, чтобы её послушать.       — Хотел бы ты сейчас побывать там? Спустя столько времени там наверняка что-то изменилось. Пройтись по знакомым тропинкам, посмотреть на некоторые заброшенные храмы. Думаю, это было бы хорошей терапией, чтобы отпустить старые чувства. Тебя должны захлестнуть новые, выселив предыдущие, — Осаму легко играет пальцами на ногах Накахары, настукивая какую-то мелодию. Рыжий несколько секунд разглядывает потолок, запрокидывая голову, прислушиваясь к тому, как Дазай тихо зазывает, словно исполняя колыбельную.       — Мне бы не хотелось снова туда возвращаться, — спустя недолгую паузу отвечает Чуя, заглядывая в карие глаза Осаму. Последний поднимает удивлённо брови, но никак не возражает. Он не настаивает на поездке, да и в ближайшее время подобное было бы трудно осуществить, но мнение ведь может поменяться к тому времени, когда они смогут позволить себе на один день вернуться в давно забытое прошлое? Накахара просто не хотел отрицать, что в какой-то момент ему действительно захотелось вернуться в старый дом или хотя бы пройтись в его окрестностях, вспоминая осколки беззаботного детства. Озвучивать это он, конечно же, не стал.       — Почему бы ты отдал именно тело, а не сердце или душу? — Потому что сердце я отдал тебе, — Рыжий улыбается, лучезарно и так, как никогда раньше — живо, по-настоящему. Голубые глаза наполняются звёздами, воспоминания ускользают из его глаз и стекают по щекам. — Ты такой замечательный, Саму.       Иногда происходят странные вещи. Чуя считал всю свою жизнь бессмысленной и странной, потому что в ней не было ни капли сути. Иногда происходят вдохновляющие вещи. Чуя считал Осаму одной из таких вдохновляющей вещей.       Дрожь созвездий в сердце никогда не перекроет бьющееся в тревоге сердце, в котором поселились совершенно другие чувства. Нет былой тревоги, страха и паники. Есть другое. Нечто более совершенное. Приятное, то, что течёт вместо крови по венам и артериям и то, что спокойным средством расплывается в голове. Перестают крушиться мысли в фрагменты старых записей и наконец-то становится хорошо, когда тёплые губы сцеловывают дорожки слёз и руки, желающие только тепла, гладят его щёки, перемещаясь на шею, прижимая всё ближе, раскаляя воздух между ними.       — Ты восхитителен, — Выдыхает в губы Осаму прежде чем разбиться о губы своего возлюбленного, словно корабль, привыкший к спокойствию гавани, а в последствии сильного шторма врезавшийся во что-то.       Воспоминания делают из нас не просто людей, они наполняют нас чувствами — сожалениями о прошлом, мыслями о будущем и мечтами в настоящем. Но иногда они медленно гниют внутри нас, прорастая сильнее своими корнями, перекрывая доступ к воздуху. Стоит вернуться к начальной точке и начать заново.       Когда в руках горят звёзды, не стоит беспокоиться о том, что они могут обжечь. Стоит беспокоиться, чтобы они никогда не погасли.       Рассвет самым нежным поцелуем подарит утру яркие оттенки своей любви, пока та ещё цветёт. Утро будет ещё долго вспоминать тот день, когда что-то прошлое закончилось и началось что-то новое. Пластинки, на которых были записаны наши поцелуи, всегда будут играть, когда мы будем вспоминать тот оживающий рассвет за окном, среди жестокого и серого февраля. Когда в феврале будет солнце теплее, чем в июне.

В садах,

в безмолвии ночи,

Я поклялся не отдать своё сердце.

«Будь аккуратен».

Моё обещание разбилось о твои губы.