Возрождение и недоверие.

Сигме тяжело. Пожалуй, ему правда следовало восстановиться после достаточно печальных событий, что не давали владельцу казино нормально спать. Но глаза не смыкаются, а новая проблема, разъедающая изнутри и корябающая легкие, накатывает на уже давно нездоровую голову ещё более тяжким грузом. Ханахаки? Как-то так называлась эта байка, о которой Сигма был не очень-то и наслышан. До недавнего времени. Синяки под глазами, бледность и несвойственную юноше худобу можно было списать на саму идею его работы. Переработки вернее, это было бы резоннее обозвать. Он же такой молодец, он так много старается ради своего _дома_, он бросает на него все свои силы и, очевидно, что устает. Так сильно устает, что содрогается над раковиной в дербанящем горло кашле, смывая сгустки крови водой и надеясь, что да, это очевидно точно не что-то серьезное. Пьет сиропы, прогревает горло, но к врачу не идет. Уж слишком глупо это, что аж смешно. Как же он симптомы описывать будет? "Особенно яро кашель берет меня, когда я вспоминаю о том, как меня унизили и предали"? Само пройдет. Но все надежды на лёгкое стечение простуды рассеиваются, точно туман, стоит паре лепестков упасть вместе с каплями крови на документы в очередном приступе. Аконит. Блять, он и правда в дерьме. Сидит все так же, заполняя бумаги. Уже почти прикрыл гроб крышкою, захоронив себя поглубже, но все работает и работает. Зачем? Для чего? Не знает. Но к Федору не пойдет. Ни за что не пойдет, даже если на кону будет стоять собственная жизнь. А она и стоит, что делает ситуацию куда более ироничной. Губы потрескавшиеся облизывает, размышляя попутно уверенным движениям руки. И словно не слышит слабые постукивания по двери, с полуприкрытыми глазами помалкивая первые десять секунд. —Войдите. — усталый и хриплый голос доносится изнутри кабинета, на последнем издыхании проносится сквозь щелки двери и выходит наружу, как вдруг внутрь заползает не особо-то и массивное нечто, половина которого была скрыта плащом. Медленные шаги, что разбивались о стены широкого кабинета и отдавали гулким эхом были так родны и привычны слуху, отчего Сигма аж дёргается. Он приподнимает глаза в неверии, едва хлопая ими. Не обознался. Пытается сдержать очередной приступ кашля, сжимая край стола, дабы отвести свое же внимание от этого. Федор Достоевский на ковре стоит, стоит и виновато, растерянно почти, тупит взгляд. Молчание. Молчит, как партизан, будто не знает, зачем пришел. Да и слава богу. Пусть лучше молчит. Молчит и уходит, пока юношу не прорвало. Пока юноша держит самообладание, дабы не выставить "давнего друга" за дверь, а самому не уйти прочистить горло. Но брюнет начинает первым. Сжимает в районе груди ткань, откашливая лепестки и едва касаясь коленями земли. Сухой кашель так громок, он впивается в нежные уши Сигмы, заставляя разинуть рот в немом удивлении, пока чужая кровь стекает на дорогой палас вперемешку с розоватыми цветами. Тюльпаны и аконит... Возрождение и недоверие. —Не знал, что ты из тех, кто может страдать "от этого"... — произносит тихо. Смотрит на этого маленького, жалкого котенка, что содрогался в кашле, и чувствует, как в горле першит, а грудь наполняется цветами, которые хотят вырваться наружу. Черт.