Королева любви и красоты

1288

Рыцарские турниры всегда были огромным некоего рода торжеством на их землях. А рыцарские турниры, устраиваемые королевской семьёй, уже не просто торжество. Это возможность для рыцарей и лордов продемонстрировать своё военное мастерство, доблесть, это возможность возвыситься путём получения славы или звания. Если королевская семья устраивает турнир, то на торжество съезжается весь континент не иначе. Рыцарей короли, принцы и принцессы могут избрать в свою гвардию — это высшая награда за проявление и прекрасный показатель своих способностей. Воины выходят на ристалище в небоевом вооружении. Их мечи и топоры на турнирах притуплены, а копья — длинные и деревянные — легко ломаются. В каждом поединке хотя бы один из рыцарей получает травму, а иногда — теряет жизнь. Агрессивные мужчины поражение на коне могут не принять. Тогда альфы кричат слуге громкое, наполненное яростью и жажды крови: «Меч!». И Юнги подобное ненавидит всем своим сердцем. « — Альфы, милый, существа с хрупким сердцем. Их достоинство легко задеть, а плащ — испачкать», — король-консорт Мин Юнги тихо говорит своему сыну-омеге, ласково заплетая волосы. В моменты, когда мужское достоинство на ристалище всё же задевается, Юнги мягко хватает сына за плечо и тянет на себя, усаживая рядом и притягивая лицо к своему боку, дабы юный принц кровопролитного ужаса не видел. Омега много раз просил мужа — своего короля — оставить сына в замке, а не вести на турнир, но его не слушают. «Он ведь сын короля, он должен привыкнуть к жестокости», — муж всегда отвечал с равнодушием, всегда рвался в бойню, всегда жаждал славы и доблести. Юнги его в этом не винит. Королевская чета, её родственники и приближённые к королю советники сидят на балконе, что выше трибун, обозначая положение и открывая полный вид на происходящую внизу бойню. И сейчас, когда очередного альфу свалили с коня, тот, перекатившись по земле, тут же вскакивает на ноги, тянясь к дрожащему слуге и крича омерзительное «меч», Юнги может лишь вздохнуть и, наконец, подать голос: — Минхо, милый, — отставив кубок с вином, король смотрит на лицо повернувшего к нему личико сына. — Пойди погуляй. Минхо шесть лет, он — единственный сын короля (по крайней мере, законный). Мальчик — точная копия папы, но характер — взрывной и огненный, прямо как и у отца. Ребёнок хмурится, зажевав губу и не спуская с папы глаз: — Но ведь сейчас будет поединок отца! Советники и родственники посмеиваются над интересом мальчишки и влезают в диалог: — Смилуйтесь, мой король, — пожилой бета тепло улыбается мальчику, а после переводит взгляд на короля невероятной красоты. — Наш принц ведь полгода турнира ждал, от нетерпения всех во дворце поднял сегодня утром. — Нашему принцу всего шесть, — чеканит, отрезая возможность продолжить диалог. — Минхо, пойди погуляй. И именно в тот момент, когда надувшийся сын встаёт с мягкого кресла и выходит с балкона, бойня начинается. Один из рыцарей с острым мечом в руках кидается на своего соперника, а толпа вокруг визжит от зрелища и нетерпения. — Мы воистину живём в жестокое время, — омега, сидящий чуть в стороне, поворачивается к Юнги и мягко улыбается. — Вы так не считаете, мой король-консорт? Юнги головы в ответ не поворачивает: карие глаза внимательно следят за тем, как в пляске смерти сходится сталь, как мужчины внизу чуть ли не рычат друг на друга, как готовятся отдать жизнь ради веселья публики. Он всё ещё чувствует взгляд омеги на себе, ощущает, как атмосфера на балконе вмиг стала отдавать напряжением и страхом, но не делает абсолютно ничего ровно до того момента, пока шлем одного из воинов, как раз-таки того, кто поединок решил продолжить, не слетает и как меч его соперника вонзается в его глазницу и уже через секунду острие торчит из затылка. И только тогда, полностью разглядевший зрелище, поворачивает голову в сторону сына одного из советников. — Воистину, — Юнги мягко улыбается, пригубив вина. Хорошее же здесь вино. — Жестокость просто прекрасна. Далее ему не интересно. Омега снова со скучающим взором смотрит на ристалище, видит, как его муж — король — на лошади статно продвигается вперёд. Юнги слышит, как простонародье всё громче и громче кричит, поддерживая своего короля, а самому хочется уйти в свои покои и запереться, но он сидит. В роскошном платье, с короной на голове, что давит так, словно хочет шею сломать, но сидит, не двигаясь. Оппонента дражайший супруг выбирает сам — привилегия короля и членов королевской семьи. — Вы ведь за своего супруга болеете, мой король-консорт? — сын советника снова подаёт голос и выглядит до ужасающе вежливо и обворожительно, но Юнги никаких чувств не питает. Страх, боль, раздражение, ненависть и отчаяние он уже давно пережил, далее — лишь равнодушие и желание покоя. — Разумеется, — Юнги к нему более не поворачивается, унижает лишь тем, что не смотрит на того, с кем говорит, и все это понимают. Сын советника замолкает, пристыженный перед высокопоставленными людьми, а Мин с любовью смотрит на тут же прибежавшего сына, который садится на своё кресло и вместе с народом поддерживает короля. Минхо крепко, но аккуратно держит в руках венок, который готовил отцу в течение долгих дней, и нетерпеливо ёрзает с места на место, громко крича слова поддержки своему родичу. Юнги слабо улыбается и оглядывает свой венок, над которым даже не старался, лишь наспех вбив в металлические палки цветы. Венки — важнейшая деталь для омег в турнире, ибо победивший рыцарь имеет право подойти к любому омеге — свободному, замужнему или обещанному — и попросить венок, а омега, в свою очередь, отказать никак не может. Его муж ожидаемо для всех побеждает и Юнги вместе со всеми приподнимается с кресла и хлопает в ладони. — Это было потрясающе, отец! — сын почти прыгает на месте, восхваляя короля, и народ ему вторит, пока альфа на коне приближается к балкону королевской ложи. — Наш король Мин Сувон! Наш чемпион рыцарского турнира, на который съехались все воины королевства! — прокричал герольд, и толпа, после его слов, замолкает. Затаив дыхание, все омеги королевства наблюдают за королём, потянувшимся к своему слуге, что на мягкой красной бархатной подушке держит корону. — И кого же, интересно, наш король объявит своим королём любви и красоты? И каждый омега об этом мечтает. Получить звание короля любви и красоты — большая честь, ведь именно за это официально воины и бьются друг с другом, желая любимому омеге преподнести титул самого любимого и самого красивого. На торжество все прихорашиваются, прибывают на золотых каретах, выходя из которых тут же всех вокруг ослепляя блестящими на солнце драгоценными камнями. Юнги сильно не наряжался. Он хоть и король-консорт, но меру знает, а его мера — изящно и спокойно, так, чтобы в глаза не бросаться, но, чтобы при взгляде на него все понимали: король. На главном омеге королевства светло-голубое платье с расшитыми на рукавах цветами тёмно-синего цвета. Он изящен, спокоен и холоден: при кровавых бойнях и глазом не ведёт, а при оскорблениях, хоть и скрытых, — и подавно. — Папа! Папа! — его сын почти подпрыгивает от радости, и Юнги смеётся в кулак, а самому хочется, чтобы Минхо немедленно покинул турнир. Всё время только об этом и думал ведь: сын не должен увидеть, как родной отец игнорирует его папу. Юнги молился всем богам, лишь бы ребёнок внезапно потерял интерес к торжеству и не пришёл, но боги не милостивы. Именно поэтому сейчас произойдёт то, что сердце Юнги никак не тревожит, но рану на детском точно оставит. — Своим королём любви и красоты я признаю лишь одного омегу! — громко проговаривает муж, и вся толпа затаивает дыхание, а Юнги лишь прикрывает глаза да желает Минхо увести как можно дальше. — Квон Минхо — сына моего верного помощника и советника! Рядом сидящий и постоянно отвлекавший его разговорами омега мило взвизгивает, вскакивая с кресла, и Юнги прикрывает от лишнего шума глаза. Удивлён? Нет. Расстроен? Нет. Опозорен? Да. « — Я просил тебя, я тебя умолял! Я умолял тебя не вести любовную связь с ним на глазах у всего двора!» Минхо, в честь которого муж и назвал их сына, подходит к перилам и смущённо улыбается, смотря вниз на своего короля. « — Мне плевать, какого он высокого о себе мнения, мне плевать, как сильно ты его любишь, мне не плевать лишь на мой статус, мою гордость, честь, достоинства и нашего сына!» Юнги уверен, его любимый муж с прелестных глаз-щёлочек не сводит, любуясь омегой, полностью похитившим его сердце. « — Ты даже нашего сына назвал его именем!» А Минхо-младший непонимающе хлопает глазами, оглядывая то отца, то чужого омегу, то своего папу, что каменной статуей и с холодной сталью в глазах всё также, не шелохнувшись, восседает на своём месте.

└⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱┘

— Слышал ведь? И как он посмел вообще на турнир явиться?! — Невероятный нахал, грязная шлюха! Так унизить нашего короля! — Неслыханная дерзость… — На месте нашего короля я бы паршивца удушил в этом замке, такая власть в руках, а он ею даже не пользуется! — У нашего короля просто честь и совесть есть! Он-то никогда не изменит своему мужу и обязанности свои исправно все выполняет! — Вот-вот! Королю бы у супруга своего поучиться! Юнги стоит за поворотом, прикрыв глаза и устало уперевшись плечом о стену. И суток с турнира не пошло, а слухи разнеслись по всему замку, что даже его собственные фрейлины болтать посреди коридора не стесняются. Омега прекрасно понимает, что двор на его стороне и на стороне его добродетели, но сам факт того, что его личность была затронута в ужасных разговорах — дико выводит из равновесия, которым Юнги и так много не располагает после женитьбы. Король не замечает того момента, когда шум за поворотом стихает, полностью погрузившись в раздумья, но на строгий и чёткий голос реагирует мгновенно, вздрагивая всем телом: — Вам обоим лучше бы попридержать свои языки, пока я их не вырвал. Юнги чувствует, как табун мурашек одолевает его вплоть до пяток, но хватается за стену, лишь бы устоять и не рухнуть прямо на пол. Омега прикрывает глаза и зубами вгрызается в нижнюю губу. Ему не хватало ещё, чтобы и советник эти сплетни услышал. — Господин Чон, мы просим прощения! — Извините нас, но такое оскорбление в сторону нашего короля мы не смогли потерпеть! Юнги своей прислуге за огромное желание отстоять его честь благодарен от всего сердца. Но иногда эти молодые мальчишки должны понимать, когда язык стоит держать за зубами, а разговоры — за стенами их личных спален. — Этой болтовнёй вы своему господину только хуже сделаете, так что, будьте добры, примитесь, наконец, за работу, — грубо отрезает советник Чон Чонгук, и Юнги слышит торопливо удаляющиеся шаги своих фрейлин. Только он успевает от облегчения вздохнуть, как из-за угла прямо на него свирепой походкой вылетает спаситель его достоинства. Король шипит, ударившись носом о чужую, невероятно крепкую грудь и потирает пальцами лицо, слыша, как теперь уже его собеседник быстро проговаривает: — Я прошу прощения, мой король, я Вас не заметил, — Чонгук тут же чувствует, как злость на прислугу улетучивается, а вместо неё на него налегает беспокойство за омегу. — Нет-нет, всё в порядке, не стоит беспокоиться, — он, как и всегда, статен и холоден. Чонгук уверен: юный король слышал все сплетни, плетущиеся в его же замке его же прислугой. И Чонгук восхищён. Повисает молчание, и Юнги чувствует себя неуютно, неловко, но всё же душа его уже спокойна. — А почему Вы в турнире не участвовали? — спрашивает, и самому становится нелепо. Щёки у юного господина вмиг покрываются потрясающим румянцем, а Чонгук глаз не сводит. — Не люблю специально проигрывать, — тут же отвечает альфа. И не потому, что готовился к такому блистательному показанию своей гордости и силы. А лишь ради того, чтобы омеге не было некомфортно. « — Не люблю специально проигрывать», — голос советника в омежьих ушах снова повторяется, и Юнги чувствует, как его сердце замирает от смысла сказанных слов. Все знают, что до того, как уйти в политику, Чон Чонгук был рыцарем — сильнейшим мечом империи. Мужчина, что с того момента, как встал на ноги будучи ребёнком и взял меч в маленькие ладони, подавал невероятные надежды и все их оправдал. Чонгук потрясающий, и все это знают. Мужчине тридцать, большую часть жизни он был рыцарем, а после стал политиком и отличным советником для короля. Верным советником. И Юнги грустно, что он ни разу не видел Чона в деле. Видеть альфу на собраниях совета — одно, видеть его с мечом в руках, видеть каждую вздутую вену на руке, шее, видеть серьёзный взгляд, направленный на оппонента… Юнги от мыслей сходит с ума. — Моя мечта — увидеть Вас на турнире, — омега улыбается, а только потом понимает, как это звучит. О боже. Юнги только что флиртовал. И Чонгук смотрит на него серьёзно, сжав челюсть и, наверное, даже ладони в кулаки. И король торопливо исправляется, приподнимая руки вверх и смущённо улыбаясь: — Я имею в виду, что, кажется, все в этом дворце видели Вас на поединках, но не я, от этого грустно. Омега понимает: с каждым словом он себя только закапывает. — Если мой король так желает, то в следующем турнире я буду участвовать, — альфа усмехается и немного теряется, когда видит хлопнувшего в ладоши Юнги. В самом деле, слухи не врут — король тот ещё юнец, несмотря на хладнокровную оболочку и вечно недовольное лицо с поджатыми в тонкую полоску губами. — Только берегите себя, в этом турнире слишком много рыцарей или погибли, или получили раны, — обеспокоенно проговаривает, жуя губу. — Я буду представлять Вас, мой король, — уверенность мужчины сшибает Юнги с ног. — Я не получу ни царапины. О боже. Юнги сейчас лишится чувств.

└⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱┘

— Я не понимаю, почему наш король-консорт так рьяно доказывает свою точку зрения, — советник Квон нетерпеливо ёрзает на месте, крутя в руках фигуру в виде своего родового замка — у каждого советника здесь она имеется. Юнги чуть ли не закипает изнутри, но снаружи остаётся непоколебимым. — То, о чём я Вам ведаю, вещь серьёзная, — холодно чеканит он каждое слово, почти прожигая отца любовника мужа взглядом. А потом Юнги ведёт взглядом по супругу и вновь разочаровывается: его только что при всём совете принизили, а королю хоть бы что. — Мы и так пошли Вашим прихотям навстречу, мой король, — Квон улыбается, а речь у него тихая, но каждый за столом его слова слышит чётко и ясно. И каждый и слова вставить не смеет, понимая, что это не просто противоречивость мнений. Это битва законного мужа и отца любовника, который так страстно мечтает занять место консорта. — Мы организовали обучение для омег по всему государству, следуя Вашей воле, — участливо напоминает, а Юнги хмурится. — И это норма, советник, — раздражённо закатывает глаза омега. — В других странах каждый омега ныне обучается хотя бы минимуму знаний. — Мы не должны сравнивать себя с другими, — протестует старик, и Мин готов вот-вот и швырнуть в него свою фигуру замка. В старое, абсолютно омерзительное и отвратительное лицо. — Вы ещё скажите, Ваше Величество, что мы и замуж омег выдавать будем только после шестнадцати! — Хоть раз Вас посетила дельная мысль, советник, — Юнги улыбается мягко, глаз с оппонента не сводит, но чётко слышит, как за столом со всех сторон летят смешки. Квон перед ним чуть ли не краснеет от ярости, но до этого дела нет: — Я не прошу многого, я не прошу вас всех финансировать мою идею, — обводит каждого советника хмурым взглядом и видит Чонгука. Альфа молча его слушает, не выказывает ни поддержки, ни сопротивления. — Я сам её буду финансировать, благо, золотом я не обделён, — хмыкает и встаёт с места. Совет был закончен недавно, но Юнги попросил всех задержаться, чтобы в очередной раз высказать своё мнение и добиться разрешения на проект. — Господа, в школы будут добавлены уроки по самообороне для омег, — ставит окончательную точку в дискуссии и видит закипающее лицо мужа. Юнги мягко улыбается и нежным голоском воркует: — Я сам всё профинансирую, сам обустрою, отныне это дело не принадлежит совету. Он неспеша и со всей грацией выходит из-за стола и первым из всех направляется к выходу из огромного зала. Чувствует недовольство, растущее с невероятной скоростью, у себя за спиной, но не оборачивается. К такому он с тяжестью на сердце, но привык. Юнги был идеальной партией для короля-консорта. Он из великого дома этого континента, в нём течёт благородная кровь, а знамена, гордо развивающиеся и на флагах, и на его нарядах, лишь внушают силу всем окружающим. Юнги родился в сильной семье и от силы этой ни разу в жизни не отказывался. Но и тут не угодил. Ибо омега, яро лезущий в политику, не омега. Его первостепенная задача — рожать и воспитывать детей. Вторая — ухаживать за королём и уметь его ублажать. Юнги с первой миссией справился достойно, хоть и дал этому государству лишь одного наследника. Но со второй всё идёт не так. Но и даже в таком случае он не горюет. Постель короля греет прелестный Квон Минхо, и Юнги ему, если говорить на чистоту, за это благодарен. — Ваше Величество! Когда его окликают, он готовится к самому худшему. Быть может, одному из советников приспичило в голову высказать недовольство ему в лицо? Но стоит Мину обернуться, как он замирает и тут же расслабляется, видя приближающегося Чон Чонгука. Мужчина всё также в доспехах и с мечом на поясе — себе не изменяет. — Я бы хотел поговорить по поводу Вашего законопроекта, — едва приблизившись, тут же начинает разговор альфа, и Юнги чувствует волнение в душе. И вовсе не приятное, хотя, омега думал, с Чонгуком по-другому не бывает. — Вы тоже против? — наклоняет голову, в душе страшась ответа. Их империя должна процветать, а необразованные омеги — сильный толчок в прошлое. Юнги действительно взял пример с других государств, где всех без исключений начали обучать хотя бы базовым основам важных для жизни наук. Но их страна — страна невероятных чётких и жирных рамок для омег, которые, по мнению общества, пригодны лишь для продолжения рода. С необразованностью он начал бороться, но грабежи, разбои, попытки опорочить честь и насильные замужества всё ещё актуальны. — Пожалуйста, поймите, что там, за пределами дворца, множество маленьких мальчиков ежедневно подвергаются насилию, как и физическому, так и тому, что может опорочить их добродетель. — Нет-нет, мой король, не стоит мне этого объяснять, — мужчина мягко его пылкую речь останавливает, подходя ближе. — Я хотел лишь сказать, что и мои гвардейцы могут помочь Вам внедрить уроки по обороне и фехтованию для омег. И это то, что Юнги лишает дара речи. Омега зависает на месте, распахнув рот, не веря ни единому слову Чона. Альфа — рыцарь и советник, он, как и Юнги, в городе появляется редко, разве ему есть дело до подобного? — Мои солдаты ежедневно патрулируют столицу, я мог бы раздать указание о том, что они должны… — Ваши гвардейцы одни из тех, кто насилует омег, Чонгук, — чеканит Юнги и лишь после задумывается, каким яростным тоном он это сказал. — Вернее будет сказать, что даже Вы не можете за своими подчинёнными уследить, и это проблема, которую я собираюсь решить в ближайшее время. Альфа замолкает, внемлет каждому слову короля и отрицать сказанное не собирается. Это действительно так: рыцари, что носят белые плащи, что олицетворяют защиту города и населения, сами же спокойно могут грабить и посягать на чужую честь. — Доверьтесь мне, я этим займусь, — спустя секунды раздумий, уверенно проговаривает мужчина. — Я прошу Вас мне довериться. Говорить этого не нужно было, потому что Юнги и так доверяет. Понимает, что Чонгук не всесилен, он не может контролировать каждое действие своего рыцаря, особенно за стенами замка. — Кстати о доверии, — тихо начинает омега, от нервов щёлкая пальцами. — Быть может, великий рыцарь империи захочет тренировать юного принца искусству владения меча? — Принца Минхо? — удивляется альфа, а в голове у него уже всплывают воспоминания о неспокойном мальчике-омеге, что вечно носится туда-сюда, поднимая весь дворец на уши. — У нас другого принца нет, — пожимает плечами король. — Мой сын — единственный наследник трона пока что, даже если он и омега, он должен уметь за себя постоять. И мне будет куда спокойнее, если учить его защите будет тот, кому я могу доверить своё сокровище. О нет. Он снова заигрывает. Юнги лихорадочно думает обо всём самом отвратительном, но всё же щёки покрываются румянцем, не густым, но отчётливо заметным. И Чонгук был бы не Чонгуком, если бы посмел заострить на этом внимание. — Для меня честь, — шепчет он тихо, но в коридоре никого кроме них нет, оттого юный король слышит отчётливо. — Заботиться о том, что Вам дороже всего, мой король. В коридоре никого кроме них нет, но Юнги кажется, что если хоть кто-то будет проходить мимо, то сразу поймёт, почувствует всё то, что у омеги хранится в сердце. — Благодарю Вас, — он кивает альфе и самого себя накручивает мыслями. Быть может, его неправильно поняли. Быть может, его прекрасно поняли. Оба варианта ничем хорошим не сулят. — Я бы хотел также присутствовать на занятиях, Вы ведь не против? Чонгук готов рассмеяться. — Как я могу быть против?

└⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱┘

Минхо носится из стороны в сторону, размахивая деревянным мечом и крича, что он будет следующим, кто возьмёт титул великого рыцаря империи, а Юнги, что старательно пытается его ухватить хотя бы за рукав и подтащить к себе, лишь посмеивается. Его малыш весь потрепанный, запыхавшийся, длинные волосы липнут ко лбу и щекам, а сам мальчик раскрасневшийся и никак не может остановиться хихикать. — Разумеется, — воркочет Мин, наконец удерживая сына на месте. Он мягко заправляет волнистые локоны за ушки и старается сделать идеальный хвост, который не будет мешать предстоящей тренировке. — Только сначала тебе нужно будет одолеть сира Чонгука в честном бою. — Но Чонгук ведь сильный, — мальчик взволнованно набирает воздух в лёгкие. — Я боюсь, что у меня не получится. — Если захочешь — получится всё, — строго повторяет свою излюбленную фразу Юнги. Он аккуратно вплетает в хвост сына длинную ленту и слегка отодвигается, гордясь проделанной работой. — Я передумал, не хочу быть следующим рыцарем империи, — поворачивается к папе малыш и оглядывает своего родителя. Юнги хихикает, но тут же прекращает, со всей серьёзностью смотря на сына. — Сильные омеги от слов своих не отказываются, — деланно говорит, указательным пальцем тыча вверх. — Но я правда передумал, папа! Я собираюсь стать просто сильным, чтобы защищать тебя! И кто такой Юнги, чтобы моментально не растаять? Он оглядывает своего маленького сына и не верит, что это он его вообще родил. Ведь так всегда бывает: смотришь на ребёнка и не понимаешь, как у тебя получилось создать такое идеальное? Юнги родил его от мужчины, которого не любил, которого не желал, о котором не думал и не думает, но мальчик перед ним — воплощение любви. Не Юнги и мужа. Только Юнги. — Мой принц, это ведь мой долг и моя обязанность — защищать Вашего папу. Оба омеги вздрагивают, а маленький принц так ещё и пищит от страха в придачу. Они резко оглядываются в сторону входа в сад, и, Юнги готов поспорить, оба выглядят ужасно комично, потому что привычка пугаться у них одна: выпученные глаза, возгласы и трясущиеся руки. — Прошу прощения… — неловко проговаривает Чонгук, видя реакцию, от которой хочется то ли смеяться, то ли упасть ниц. Минхо тренируется у Чонгука уже месяц, и Юнги рад за их действиями наблюдать. Старший омега обычно присаживается на каменные ступеньки около входа и неотрывно следит за успехами сына. И, разумеется, за тем, как мастерски орудует деревянным мечом Чонгук. Первые недели максимум, до чего у ученика и учителя доходило, — пару соприкосновений мечей, а после альфа тут же останавливался и терпеливо и мягко объяснял принцу, как лучше держать оружие, куда направлять вес и как лучше отступать назад от противника, а не просто закрывать глаза и наугад размахивать деревяшкой. Юнги особенно любил на это смотреть: его сын, крепко закрыв глаза, машет мечом из стороны в сторону, пока сам Чонгук стоит в нескольких метрах от него и тяжело вздыхает. Возможно, попросив альфу обучать Минхо, Юнги подписал мужчине смертный приговор, потому что терпения учить такого непоседливого и непослушного мальчика должно быть безгранично. Но мужчина не сдаётся: он действительно хороший учитель. И Юнги не знает, кто Чонгуком восхищается больше: он сам или его сын. — Чонгук, мы сегодня на настоящих мечах тренироваться будем же, да? — отскакивает из-под родительского крыла омега и мчится в сторону учителя. Юнги улыбается ярко, видя взаимодействия Минхо и мужчины, а потом отходит подальше, присаживаясь на прохладные ступени и готовясь наблюдать за очередной их тренировкой. — Мой король, позвольте. Чонгук подходит ближе к сидящему омеге и рывком снимает свой белый плащ, становясь на одно колено. Белый плащ для рыцарей — святость святости. То, что никогда не должно быть запятнано ничем: ни кровью, ни грязью, ни похотью, ни созданием семьи. Юнги знает об этом, и именно поэтому он смотрит округлёнными глазами на альфу, что протягивает свой белый плащ ему в качестве пледа. — Не стоит, Вы что… — едва шепчет, но его уже аккуратно приподнимают, и альфа раскладывает свой плащ на холодном камне. — Слишком холодно сидеть так, прошу Вас. Чонгук потрясающий, и Юнги это полностью осознаёт. И в полной мере винит себя за это осознание. Юнги должен всецело принадлежать своему мужу. Он его омега, супруг, папа его ребёнка, его верный король-консорт. И телом, и душой Юнги своего мужа должен уважать, ценить, любить и желать. Но, когда в голове проносится слово «альфа», Юнги не может думать ни о ком, кроме Чонгука. И это всегда было так. Этот мужчина, что крепко держит свой меч, что знает свою силу и спокойно может разрушить всю хладнокровную стену Юнги, строившуюся годами, выводит из колеи. И омега принимает этот факт как данность. Чонгук потрясающий, Юнги это полностью осознает, он себя винит, но он не удивлён. Такой альфа не тронуть сердце не может. — Чонгук! Я нападаю! — кричит маленький омега, и Юнги уже самостоятельно вытягивает себя из омута непонятных ему чувств. И альфа сам разворачивается, ступая по земле и отходя подальше от своего короля, что уже удобно устроился на его накидке. И все же Юнги это нравится. Сидеть вот так и наблюдать за их взаимодействиями. Минхо, лишённый любви отца, которому на сына просто наплевать, буквально приклеивается своим вниманием к Чонгуку, который с него и пылинки сдувает, и научить всему пытается. Это потрясающий дуэт, от которого омега отказаться просто не может.

└⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱┘

Юнги это ненавидит. Его тело пылает, лицо раскрасневшееся, а волосы, утром приведенные прислугой в порядок, снова спутанные и мокрые от пота. Он задыхается в своих покоях на перинах: мечется из стороны в сторону, рвёт подушки на части и выгибается словно кошкой. Течки — то состояние, в котором он пребывать не любит. В течку он становится невыносимо бесполезным, он не может вести свои дела, не может проводить время с сыном, не может питаться и функционировать нормально. Его всего трясёт, а понять от чего он не может. Он раздражён, возбуждён, зол, ему хочется плакать, есть сладости, пойти в зал совета и высказать всё то, что так в нём долго копилось. А всё из-за мужа. Из-за непутёвого мужа, который за весь их брак провёл с ним течку лишь один раз ради зачатия ребёнка, а дальше — испарился восвояси. И единственные сексуальные достижения, о которых слышал Юнги по сплетням прислуги и личных фрейлин, — слухи, связанные с любовником. Омеге даже удивительно, как Минхо ещё не понёс, учитывая, что тот в буквальном смысле поселился в покоях Короля. Очередной спазм заставляет полностью сгрести себя в эмбрион, сжавшись в комок, и громко застонать от боли. Юнги настолько плохо себя чувствует, что мысль «течки — это хорошо, приятно и потрясающе восхитительно» действует на него крайне негативно. Боги, он мечтает о старости. Юнги, мечтающий о быстром наступлении угасания как омеги, отвлекается на резкий стук в дверь. Омега тяжело вздыхает и ещё сильнее придавливает голову к подушке и руке, представляя, как именно сейчас он выглядит: растрепанные волосы, красные щёки, поплывший взгляд. Быть может, у него на щеках даже слюни, потому что утром ему было легче заснуть, а не терпеть эту боль. — Нет, Лу, помощь мне не нужна, я хочу утопиться, просто утопиться, я клянусь, я сейчас наложу на себя руки: повешусь, вскрою вены, наберу купальню и утоплюсь, да, я так и сделаю! — нет, разумеется, он бы этого не сделал, но на данный момент приятно думать о собственной смерти, но дел в жизни ещё слишком много: нельзя ведь не сказать о том, что Юнги буквально мечтает перевернуть всю систему. — Ваше Величество! — дверь в комнату чуть ли не сносят с петель, а Юнги резко отрывает голову от подушки, в полном оцепенении глядя на Чон Чонгука, лицо которого белое от страха и паники. Всего секунду занимает время, чтобы до главы охраны наконец дошло, в чем же дело, ведь ранее он и подумать не мог: стены толстые, а деревянные двери еще плотнее — запах не пропустят, оттого о течке короля догадаться было невозможно. — Я пошутил, — сиплым голосом быстро проговаривает Юнги, всё также не находя в себе сил и сдвинуться с места. В голове туман, всё тело начинает гореть ещё больше, а дыхание становится прерывистым. Осознание, что он лежит в белой полупрозрачной сорочке среди подушек, а одеяло валяется где-то на полу, и Юнги даже нечем прикрыться, приходит резко, но делать уже нечего. Лицо густо краснеет, смотреть на Чонгука он даже отказывается, поэтому безумный взгляд летает по комнате в разные стороны, но только не на альфу. — Я не думаю умирать, Вы не переживайте. До Чонгука смысл сказанного едва доходит, но одно он понимает сразу же: альфа моментально отворачивается, и теперь Юнги видит лишь его спину. — Я прошу прощения, я должен был найти Ваших фрейлин и всё у них спросить, — он за это будет гореть, Чонгук уверен. Альфа прикрывает глаза, пытается мысленно выбить из головы картину лежащего на перинах короля в белой сорочке, пытается не думать о том, что за эту секунду он успел разглядеть через полупрозрачную ткань изгиб мягких бёдер, покрасневшее лицо, помутневшие глаза, растрепанные волосы. Король выглядел так, будто пережил бурную ночь, но Чонгук, хоть и не должен, знает, что король полностью одинок. — Я пойду, Ваше Величество, — он резко делает шаг вперёд, а в мыслях уже бежит из этой комнаты, будто та — западня, клетка со львом. Что угодно увидеть здесь было бы лучше, но не текущего от возбуждения и стонущего от боли Мин Юнги. — Что Вы спросить хотели? И Чонгук послушно останавливается, отказываясь поворачиваться лицом к Его Величеству. Если повернётся — самому себе здесь же горло перережет. — Минхо не пришёл на тренировку, и Вас также не было, я пришёл вас проверить, — в интересах самого же Чонгука быстро ответить на все вопросы. — Минхо сегодня внезапно отправился с отцом на охоту, а вместе с ним и большая часть моих фрейлин, поэтому в моей части замка сегодня пустовато, — Юнги готов себя на куски разорвать: он Чонгука в комнате задерживает, притом специально. Мутным взглядом ведёт по чужой спине: на мужчине доспехи, а сзади прикреплён белый плащ, но Юнги уверен, что всё тело альфы крепкое, крупное, огромное. — Я думал, глава охраны должен знать, где находится наследный принц. В комнате напряжение возрастает десятикратно, а запах малины становится ещё гуще, и оба всё понимают, только разница в том, что Юнги совсем поплыл и потёк, а Чонгук умеет держать себя в руках. — Прошу прощения, мой король, — альфа наклоняет голову вниз и прикусывает самому себе губу. — Мне стоит уйти, — почти шепчет, но омега прекрасно всё слышит. Мужчине тяжело: потрясающий аромат заполоняет всё его нутро, а омега, которого Чонгук смело считает самым потрясающим и очаровательным, лежит на кровати весь нуждающийся и мокрый. Чон уверен, раздвинь тому ноги — не увидишь ни кромки белья, лишь мокрые бёдра и каждые пять секунд сжимающуюся дырку, из которой небольшими порциями регулярно вытекает смазка. Чонгук бы его сожрал. Он бы подтянул низ омеги к своему лицу резко и, быть может, грубо, сам не сдвинувшись с места. Юнги бы пришлось в этой позе неудобно: верхняя часть тела на кровати, но ноги на чужих плечах, а зад был бы впечатан в его, чонгуково, лицо. Хочется у омеги спросить, вылизывали ли его когда-нибудь? Быть может. Но Чонгук бы сделал всё, чтобы Юнги кричал от его языка громко, до срыва голоса. Чонгук бы постарался на славу, потому что знает, что этот омега не тронут уже много лет, а муж его развлекается с другим, тем, кого назвать можно низшим сортом. Думать об этом больше нельзя: Чонгуку плохо во всех смыслах, а член уже стоит колом болезненно. Всё естество требует развернуться и рвануть к желанному омеге, расцеловать всего, вылизать каждый миллиметр нежной кожи, раздвинуть ноги и языком ворваться в, Чон уверен, нежную дырку, но никогда не стоит забывать, что за тем последует. Потерять свою голову в буквальном смысле он готов, подставить под удар того, о ком душа не перестаёт мечтать, — ни в коем случае. Юнги наблюдает за тем, как Чонгук торопливо выходит из его покоев, внимательно следит, как часто поднимаются чужие плечи от слишком прерывистого дыхания, видит, как белый плащ развивается в стороны, но ничего не предпринимает. Мужчина, что так привлекает, от которого и взгляда отвести нельзя, выбирает честь. Его — Юнги — честь.

└⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱┘

1290

— Я уверен, Чонгук победит, — уверенно проговаривает его малыш, выбиваясь немного вперёд своей торопливой походкой. — Чонгук ведь самый сильный, так что он одержит вверх в этом турнире! И в очередной раз закрепит за собой звание сильнейшего рыцаря империи! — Потише, Минхо, — строго проговаривает Мин, несильно хватая сына за ушко, отчего ребёнок отшатывается назад, поближе к папе. — Твой отец также участвует в турнире, кто услышит, подумает, что ты болеешь за то, чтобы отец проиграл. — Я не хочу, чтобы отец проигрывал, — Минхо дует губки бантиком, хватая родителя за руку и уже идя вместе с ним. — Я просто хочу, чтобы Чонгук победил. — Это палка с двумя концами, пересечение которых невозможно, милый, — тяжело вздыхает Юнги, собирая все свои силы и терпение, чтобы не развернуться и не уйти. Турниры — то, что он не любит всем сердцем. С момента начала тренировок Чонгука и Минхо прошло уже два года. Как итог: Минхо научился держать правильно меч в руках и быстро бегать. Так быстро, что теперь Юнги каждый раз в голове ругает Чонгука, когда не может догнать беснующего ребёнка. Два года — срок большой, но Юнги не может привыкнуть к тому, что время так быстро идёт. Его сын уже не маленький комочек, а средний комочек, который активно изучает науку, политику и боевые искусства. С Чонгуком теперь тренировки проходят куда реже — на плечи Минхо взвалилось много обязанностей. Ребёнок еле успевает нормально есть и спать, как его будит прислуга и ведёт на занятия, на которые малыш тратит весь свой день, а по приходе — устало валится в кровать и тут же засыпает. Юнги от этого невероятно раздражителен. Король всячески пытается отвадить сына от подобного расписания, но его уже никто не слушает: его голос затихает, а отец ребёнка с каждым днём всё больше давит на сына, который только и успевает, что сомневаться в себе и в своих качествах как наследника. — Ну, пап! — недовольно бурчит омега, снова ускоряясь и утягивая родителя за собой. — Мы и так опоздали! А что, если сейчас поединок Чонгука? Я не хочу пропустить, два года ждал! Он ведь обещал, что победит! — Допускать Чонгука до турнира всё равно, что сделать турнир нечестным. Ты ведь знаешь, что многие рыцари отказались от участия, когда он изъявил желание быть одним из кандидатов? — Юнги самому от этого смешно. То, как вся империя боится одного лишь рыцаря, заставляет содрогаться от смеха, но омега упорно держит лицо. Когда они доходят до балкона — бой заканчивается. Минхо, успев спросить у советников, участвовал ли уже Чонгук, успокаивается, услышав отрицательный ответ. Оба омеги присаживаются на мягкие кресла, и Юнги, пригубив вина, по сторонам смотреть не желает. — Как твои дела, юный принц? — Квон Минхо неуклюже встаёт с низкого диванчика, аккуратно придерживаясь рядом с ними. Малыш тут же оживляется при виде доброго омеги, который всегда дарит ему сладости, и бурно начинает рассказывать о своих ожиданиях по поводу турнира. — Доброго дня, мой король, — учтиво кланяется омега Юнги, пока тот терпеливо выдыхает. — Благодарю, — Мин кивает коротко, всё также не сводя взора с ристалища. — Как Ваше здоровье? — Юнги не знает, почему интересуется, но глаза, его не слушаясь, с лошадей переходят на небольшой живот сына советника. — Всё прекрасно, мой король, Вам нет нужды за меня переживать. Юнги готов выпить яду. На балконе застывает гнетущая тишина, не нарушаемая даже возгласами толпы снизу, что с трибун наблюдают за вышедшими королем и рыцарем. Советники и дальние родственники переглядываются между собой, боясь и слова сказать, пока Минхо не вскрикивает: — Чонгук! Там Чонгук! — малыш восторженно хлопает в ладоши, подскакивая с кресла и летя к перилам: — Папа, папа! Это бой Чонгука! Юнги, следуя возгласам сына, переводит взгляд вниз и видит, как вдалеке рыцарь седлает свою лошадь, крепко в правой руке сжимая копье. Лица не видно, но Юнги чувствует всю сосредоточенность альфы и сам, волнуясь, крепко сцепляет руки, ногтям выводя белые полосы на коже. Турниры всегда могут закончиться кровопролитием, и Юнги искренне надеется, что крови в этом поединке не будет. Чонгук в седле держится невероятно уверенно, а сам выглядит грешно, хоть и в доспехах. Омега взора сводить не смеет, как и моргать, внимательно следя за каждым движениям альфы, от которого так и исходит сила и власть. А Юнги уверен, что поле боя — истинная среда обитания этого мужчины. — Там не только Чонгук, Ваше Высочество, — встревает Квон, и Юнги выходит из дурмана, что сковал оцепенением всё его тело. — Оппонентом Чонгука является наш король. И точно ведь. И Юнги, и малыш Минхо недоуменно переводят взгляд на другую сторону ристалища, где на лошади стоит сам король, также смотря вперёд на своего противника. Дрожь пробирает всё тело, и омега снова припадает к вину, делая сразу несколько небольших глотков. Чонгук победителем не выйдет — это теперь общеизвестный факт. Каким бы сильным и уверенным в себе рыцарь бы ни был, он обязан проиграть королю. Это правило, хоть и нигде не закреплённое. А не выйти победителем всё равно что получить ранение или умереть. Юнги всем нутром ощущает, как сын начинает захлёбываться паникой, но и сам не лучше: руки начинают трястись, а лоб покрываться испариной. Король натягивает рукава платья пониже, а после спокойно просит сына подойти поближе и наконец усесться, чтобы не мешать другим, сидящим на балконе, смотреть на бойню. Начинается всё резко, и Юнги успевает осознать происходящее только тогда, когда звон скрестившихся наконечников копей сотрясает воздух. Но молчит не он один: все трибуны и все сидящие на балконе, затаив дыхание, смотрят на то, как сильнейший альфа континента обязан будет проиграть обычному мужчине в короне, что на утро, обед и вечер вливает в себя вино литрами. Лошади пробегают мимо друг друга, а у омеги стук копыт отражается эхом. Он ладонью нащупывает руку сына и крепко её сжимает, собираясь встать и увести и ребёнка, и самого себя, но двинуться с места даже не может. Минхо, сидящий рядом, затаив дыхание, не сводит взгляда с любимого учителя и отца, не решаясь, за кого же ему болеть, но детский взор постоянно цепляется за белый плащ, который, следуя ветру, развивается в стороны. Ребёнок впервые искренне надеется, что победит не его отец. Лошади на разных концах поля разворачиваются, и оба соперника, ударив ногами, снова несутся стремглав друг на друга, направив вперёд копья. Скорость слишком большая, а копья не деревянные, наконечники полностью из стали, и стоит только попасть даже по доспехам — ранение будет обеспечено. И Юнги на это смотреть не может. Два года назад он сам сказал, что был бы рад увидеть Чонгука на турнире, но уж точно не против самого короля, ведь тогда исход неминуем. Чонгук не имеет никаких прав на победу. Ведь даже если и сможет одолеть короля, то… — Чон Чонгук попадает прямо по доспехам! Омега распахивает глаза и вскакивает с кресла, подлетая к перилам: туда же, где и пару минут назад стоял его сын. Он с неверием смотрит на то, как его муж валяется на земле, и с горечью понимает, что чувствует облегчение. Надо же. До чего же их замужество докатилось. Юнги счастлив, что его муж проиграл. — Рыцарь, одолевший короля, становится победителем турнира! — глашатай, соответствуя своей работе, кричит громко, и его голос омегу чуть ли не оглушает. Юнги так крепко сжимает перила, что прям сейчас все его костяшки рук побелели, а сердце, ощущение такое, начинает бежать и рваться в пляс. Он не сводит глаз, как рыцарь ловко и быстро слезает с лошади, снимает свой шлем и оглядывается, особо не торопясь. Трибуны замерли — никто не спешит кричать и бросаться овациями, венками и поздравлениями: все со страхом смотрят на короля, которому паж старательно пытается помочь подняться. Улыбка на лице омеги вырывается быстро и точно также быстро он её и скрывает ото всех, ещё раз мажа взглядом по лицу того, кто одержал победу и в очередной раз доказал, что пока не родился тот, кто с ним может посоревноваться. А Чонгук взгляд будто чувствует, он тут же приподнимает голову и смотрит на омегу, с уважением склоняя голову, пока Юнги, заливаясь едва заметным румянцем, торопливо шагает обратно в сторону кресел. — Вижу, Вы рады победе рыцаря, — Квон Минхо снова первым старается завести с ним диалог, но каждый присутствующий на балконе к глупому характеру омеги привык. — Или, быть может, рады проигрышу мужа? — Разумеется моя душа в печали, — король, вкладывая в голос всю грусть, берет подол своего платья и ведёт кончиком по глазам, вытирая слёзы, которых нет. — А ведь я просил его меньше пить, а он всё пил и пил… совсем моя душенька себя не бережёт, — омега буквально чувствует всем телом, как все вокруг нелепо хлопают глазами, но останавливаться не хочет, продолжая причитать. Малыш Минхо также со сжатыми кулачками сидит тихо и никого не трогает, но Юнги, едва взглянув на сына, видит в его глазах восхищение, что переваливается через край, и вот-вот дорвётся до его причины. — И кто же станет избранником рыцаря, что одолел всех и каждого?! — герольд говорит на свой страх и риск, но приказа и инструкций «как вести себя, если король проиграл на турнире» ему не поступали, и от этого он ведёт себя так, как привык: громко, с восторгом и с поздравлениями. Герольд машет в сторону одному из мальчиков-пажей, и тот моментально скрывается за трибунами, уже спустя минуту выходя с красной подушкой, на которой все замечают потрясающе красивую тиару, сплетенную из золотых веток. Через каждый сантиметр на тиаре вставлены маленькие драгоценные камни, а в середине покоится большой рубин ярко-зелёного цвета. Неожиданная мысль, что получит эту тиару любой другой омега, но не сам Юнги, всё настроение портит, но король похвально хорошо держится, не огорчаясь на виду у всех. Чонгук ждёт, когда тиара окажется в его руках, и неспеша подходит поближе к трибунам, становясь прямо напротив королевского балкона. Юнги на это в растерянности оглядывается по сторонам в поисках того, кому мог бы подарить победитель свой венок, но на балконе из омег присутствуют лишь Квон Минхо, его сын и дальние родственники-омеги его мужа, но и те уже замужем. Мысль о том, что Чонгук хочет предложить титул своего короля любви и красоты замужнему — напугала, ведь тогда без скандала никак не обойдётся, но и что-то предпринять он не может, да и не успевает, ведь Чонгук уже проговаривает громкое и уверенное: — Королём любви и красоты я, как рыцарь империи, признаю лишь одного омегу, — слова мужчины громки, его слышно каждому, ведь везде одна лишь тишина. Юнги, вцепившись в платье, опускает голову ниже, не решаясь дальше наблюдать за тем, что сейчас будет. — Его Величество, Короля-консорта! И тишина продолжается: никто не в силах и слово вымолвить, а сам Юнги, распахнув глаза, крупно вздрагивает, резко приподнимая голову. Сидя в кресле, Юнги альфу не видит, да и подняться и подойти к перилам сил никак найти не может, ведь тишина это вокруг давит на него слишком сильно. Подарить тиару замужнему омеге — огромный скандал. Подарить тиару замужнему королю — уже не просто скандал. Это государственная измена. — Ну, папа! Давай! Ты — король любви и красоты, папа! — Минхо, ничего в подобных делах не смыслящий, не может усидеть на месте, вскакивая и хватая родителя за руку. Юнги, слушаясь восьмилетнего ребёнка, и сам наконец приподнимается и на ватных ногах движется к перилам. Взглядом находит мужа, что стоит поодаль внизу и подальше: тот недоволен, разъярён, его честь задета. И это понятно: он сам, будучи королем, проиграл, так и мужу дарят титул. Невольно Юнги вспоминает, как множество раз его супруг дарил бесчисленное множество подарков и титулов своему любовнику на глазах у всего двора, и опускает взгляд на рыцаря, что терпеливо ждёт, высоко подняв обе руки, которые бережно держат невероятно красивую тиару. Красивее Юнги и не видел. — Я поздравляю Вас с победой, Чонгук, — совсем тихо проговаривает омега, лишь бы посторонние уши не услышали дрожи в его голосе. От чего именно дрожь и сам знать не хочет. — Я ведь Вам сказал, что выиграю, — также почти шёпотом проговаривает альфа, а Юнги готов растечься лужицей. Он аккуратно снимает свою тиару, отдавая её в руки сына, что не может никак найти в себе покоя: топча ножками на одном месте. — Это великолепная тиара, Чонгук, — улыбка сама по себе лезет на лицо, и Юнги ничего поделать не может, почти что смущаясь. Он прогибается в спинке, наклоняется через перила и с благодарностью смотрит на мужчину, что также высоко приподнимает свой подарок. Украшение на голову ложится бережно, с особой нежностью, оно почти не чувствуется, а Юнги уже понимает, что к огромному своему огорчению, больше никогда в жизни не сможет её надеть, ведь это во дворе воспримут не так, как нужно. — Вам безумно идёт, мой король. «Мой король» из уст Чонгука — самое любимое «мой король», которое Юнги вообще когда-либо слышал. Он не понимает, как и почему, но его природное хладнокровие справиться не может: он краснеет так, как не краснел даже в брачную ночь, оттого поскорее старается скрыться: он ещё раз благодарно улыбается Чону и, развернувшись, берёт сына под руку и идёт в сторону выхода.

└⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱┘

— Быть может, ты объяснишь?! И Юнги устало вздыхает, даже не сводя глаз с зеркала. Эта тиара словно влитая, Юнги её снимать не хочет совсем. — Что именно? — он всё же, чтобы не злить мужа, аккуратно снимает украшение и также осторожно укладывает его на столик. Смотрит через отражение на красное от гнева лицо супруга, и едва сдерживается, чтобы не скривиться от отвращения. Альфа едва сорвал с себя все доспехи и нацепил рубаху, как тут же полетел к мужу в покои. На его лице синяк от удара Чонгука во время турнира, волосы спутаны, он вспотевший и от него несёт перегаром. — Объяснить твой проигрыш? Это я должен спросить, почему ты отправился на бой будучи пьяным в дерьмо, — и всё же Юнги сдержаться не в состоянии, он плюётся той же агрессией и тем же ядом. — Об этом я буду разбираться лично с Чонгуком, — рычит мужчина, а его слюни летят во все стороны. — Ты объясни мне, почему он назвал тебя королем любви и красоты?! Ты хоть знаешь, что значит этот титул?! Его дарят любимым омегам, а ты замужем! Ты, черт возьми, муж короля! Юнги брезгливо морщится и чувствует, как нарастает головная боль. — Быть может, он твой любовник, а? « — Было бы славно», — громко в мыслях отвечает омега, и тут же тупит взглядом, замечая, как мужчина вскипает ещё больше. — Я могу приказать казнить его прямо сейчас, ты ведь знаешь? — эти слова заставляют напрячься, и Юнги наконец разворачивается лицом к тому, кого презирает всем сердцем. Альфа за эти два года поправился, а перегаром от него несёт так, что хоть нос зажимай, но Юнги держится. Он больше в два раза, его рассудок всё ещё затуманен, и омега его обходит, стараясь держать дистанцию от того, кто спокойно может поднять на него руку. — Он ведь сказал, что он представляется рыцарем империи, а не Чон Чонгуком, — терпеливо объясняет Мин ту информацию, которую сочинял весь свой путь от балкона до своих покоев. — Для всех рыцарей империи я и есть главный омега, это есть в их клятве, любимый, — омега, видя растерянность на лице супруга, подходит ближе и укладывает ладони на плечи. — Любой другой бы, представившись рыцарем империи, так и сказал, ты ведь знаешь. Муж с недоверием в глазах, но успокаивается и тут же, не видя причин и дальше оставаться в покоях мужа, уходит. А Юнги, прикрыв глаза, по стене скользит вниз прямо на пол, тут же потеряв все силы. Если бы не смог переубедить, то Чонгука бы казнили точно. А его, скорее всего, отправили замаливать грехи в септе.

└⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱┘

Уже подходя к тренировочной зоне, Юнги слышит стук мечей и замедляет ход, останавливаясь и приглаживая платье. С турнира прошла неделя, а они так и ни разу не говорили о том, что случилось: проходили мимо друг друга, были на заседаниях совета, но Юнги всё время опускал глаза и либо смотрел на свои кольца, либо утопал в документах. И сейчас, не отказывая традиции наблюдать за тренировками сына, он направляется туда, где точно будет Чонгук. В одном небольшом саду будут лишь они и малыш Минхо, который точно унесётся после тренировки укладывать все мечи и то, что они использовали для тренировки. — Я нападаю, Чонгук! — голос ребёнка звонкий, и Юнги, ему следуя, наконец поворачивает за колонну и уже с улыбкой наблюдает за тем, как мужчина, не вкладываясь и в долю своей силы, отбивает деревянный меч своим. Наблюдать за ними всё равно что наблюдать за львом и его львёнком, которые играются, игриво кусая друг друга за бока. Чонгук ласково улыбается, не сводит глаз со своего маленького оппонента и щёлкает пальцами по лбу мальчика, что тут же останавливается и трёт слегка покрасневшую кожу. — И это было лишнее движение, мой принц, — и альфа наклоняется, тут же начиная терпеливо объяснять дитю, что же было не так, но тот, почувствовав родной запах, начинает оглядываться. — Ваш папа сзади меня. Чонгук усмехается и выпрямляется, понимая, что теперь ребенку ничего до ума не доведёшь. Юнги в сад ещё не зашел, как альфа заметил витающий вокруг себя запах малины, что плотно оседал в лёгких, заставляя мужчину забыть о свежем воздухе — на него он действует словно дурман, но рыцарь поделать ничего не может. Минхо, слушая альфу, выглядывает из-за крупной фигуры и расплывается в улыбке, заметив драгоценного родителя, что стоял, прислонившись спиной к колонне и терпеливо их ожидал. — Я его почти победил! — радостно проговаривает ребёнок, и Юнги хихикает, идя навстречу сыну. — Видел? — Видел, ты большая умница, — он ласково треплет щёку малыша и не может сдержаться от поцелуев, наклоняясь и губами водя по щеке тихо смеющегося принца. — Так и сместишь с поста Чонгука, да? — омега шутит, оглядывая альфу, что неспеша к ним подходит, стараясь не нарушить привычную идиллию между папой и сыном. — Через пару лет точно сместит, — присоединяется к похвале рыцарь, кивая каждому слову короля. Минхо, сияя глазами, летящей походкой бредёт в сторону сложенных мечей, намереваясь заняться уборкой, к которой Чонгук сумел его приучить. « — Заниматься и убираться — залог успеха и дисциплины», — нравоучительно повторял альфа, наблюдая за стараниями принца. Юнги смотрит, как Минхо всё дальше от них удаляется, и снова переводит взгляд на Чонгука, тут же теряясь в пространстве, понимая, что тот глаз и не сводил. Он шумно сглатывает, чувствует, как снова перед ним краснеет, проклинает самого себя и свою эмоциональность и решает начать с совсем другой темы. Открыв рот, он только хочет поинтересоваться результатами тренировок сына, как его почти что нагло перебивают: — Он старается и выкладывается на полную, но он ведь совсем ребёнок, так ещё и омега, оттого ему тяжело даётся искусство меча, — тут же выпаливает Чонгук, пока Юнги с открытым ртом слушает, а под конец, как болванчик, кивает. — Я… да… я понял. И снова давящая на омегу тишина, пока он взглядом бегает от лица мужчины до его одежды, подмечая каждую пуговицу и, если есть, затяжку. Ему неловко так впервые, хотя это он был тем, кто два года назад никак не отпускал альфу из своих покоев, он был тем, кто эти два года всё также мог легко, почти не осознавая, перейти на едва заметный флирт, но именно сейчас главное оружие в руках у Чонгука, пока Юнги стоит совсем без ничего. Омега даёт себе ровно пять секунд, чтобы собраться, и, наконец, выдавливает из себя то, о чём он и хотел поговорить: — По поводу турнира, — выдыхает он, волнуясь слишком сильно: руки трясутся, а в голове моментально всё опустело. — Это было очень опасно, Чонгук, — ему слишком жарко, и он совсем не понимает, что к чему, почти шатаясь, пока альфа обеспокоенно за ним наблюдает. — Мой король… — Я должен сказать, подожди, — язык заплетается, а он, будучи не в силах спокойно стоять, цепляется ладонью за колонну. Всё тело горит, а сознание бьёт слишком дурная мысль, что посетила его голову слишком поздно. Какой сейчас, чёрт возьми, день цикла? Юнги лихорадочно оглядывается по сторонам и шумно вздыхает, находя спасение в Чонгуке, что стоит рядом, желая его придержать, но не рискуя и прикоснуться. Король жмурит глаза и, пытаясь оправдаться, быстро проговаривает: — Так не должно быть, она уже была, так не должно быть, я говорю правду. — Я знаю, я знаю, — также шёпотом проговаривает альфа, оглядываясь по сторонам и никого не находя. Всё его нутро беснуется, всё кипит, и Чонгук едва сдерживается, задерживая дыхание и аккуратно подхватывая омегу под руку. — Я Вас отведу. Его честь и его достоинство — то, что его держало и, Чонгук надеется, сдержит и впредь, но судьба к нему не благосклонна: омега течёт перед ним. Опять. И мужчина никогда не сможет понять, за что ему такие испытания. Он, проклиная себя, мальчика оглядывает: тот весь полыхает, помутневшим взглядом ведя по выпирающим ключицам Чонгука, что выглядывают из-под рубахи. От Юнги за версту несёт его природным запахом, и мужчина от всей этой ситуации готов залезть на стену, но лишь бы не осознавать того факта, что чудо снова перед ним и до чуда нельзя дотронуться во всех тех смыслах, что и он, и чудо так сильно желают. А Юнги желает, и Чонгук об этом прекрасно знает. — Я тебя прошу, — тихо доносится снизу, как раз-таки тогда, когда они оба едва сдвинулись с места к выходу из сада. — Сделай сейчас что-нибудь, я тебя умоляю, — шепчет омега прерывисто, а рука его скользит по плечу мужчины, замершего от одного лишь факта: его король к нему прикасается и ищет ласки. Ласки той, которую незаслуженно не получает уже слишком долго. Напряжение между ними тяжёлое и горячее, его даже можно увидеть, и Чонгук с шумом выдыхает. Юнги до дрожи в голосе и до слёз обидно, ему хочется расплакаться, но ситуацию не изменить: Чонгук словно кремень не поддаётся. Ему стыдно, что он в такой ситуации, что течка началась, сбившись с цикла, что он совсем не удовлетворён уже много лет, что альфа, в которого он влюблён, кем восхищается и кого так сильно хочет, не может его коснуться. Секунды замирают, а легче не становится: тело горит, а рассудок мечется в агонии от понимания, что очередная течка пройдет слишком болезненно, а тот, кого он так желает, на него не смотрит. Юнги почти что плачет, из его губ вот-вот раздастся первый всхлип обиды, горечи и сожаления, как всё, что омега успевает сделать, лишь с удивлением расширить глаза и удариться спиной о каменную стену, к которой альфа, что не в силах отныне терпеть, прижимает его крепко и жёстко. Юнги совсем ничего не понимает, он может лишь чувствовать, как чужой язык вторгается к нему в рот, а когда осознает, что именно происходит — стонет. Громко, с наслаждением, так сладко и отчаянно, что закатывает глаза от одного лишь факта: Чонгук его поцеловал. И до сих пор целует. Хотя ни один из них не назвал бы это поцелуем, альфа, подобно изголодавшемуся зверю, вжимает его в себя, а соприкосновение их губ таким невинным словом, как «поцелуй», назвать нельзя. Омега, поскуливая, хватает мужчину за крепкие плечи и чувствует, как смазка крупными каплями из него вытекает. Одно его движение бедрами, и они оба слышат донельзя пошлое хлюпанье, от которого ведёт так, что останавливаться для них всё равно что взойти на плаху за измену государству. Чонгук его прижимает к себе крепко, так, что омеге почти больно, но он и слова не вымолвит, да и не сможет: его всё ещё целуют, так яростно, так жадно, что Юнги не знает, кто из них сейчас под властью природы. Альфа до ужаса нетерпеливый и подавляющий, именно такой, каким мальчик его и представлял, ублажая самого себя в одиноких перинах. — Чонгук, Чонгук, Чонгук, — сбивчивым шёпотом, едва отрываясь от желанных губ, пока мужчина нагибается и горячим языком ведёт по тоненькой шее, отчего Юнги выдыхает громкое «ах» совсем не в силах сдерживаться. Запах альфы — граната и вина — распространяется слишком быстро и моментально, заставляя Юнги задыхаться от того, чего он никогда не чувствовал ранее. Мальчик откидывает голову, больно ударяясь затылком, и пятерней зарывается в мягкие тёмные волосы, притягивая мужчину ещё ближе к своей шее. Юнги хочется кричать от того, что он чувствует, и он почти это делает, когда ладонь альфы, такого сильного и желанного, сжимает его полную ягодицу до боли, но вторая рука Чона тут же закрывает ему рот, не позволяя издавать ничего, кроме мычания и скулежа. Потому что оба знают, что будет, если их обнаружат вот так: текущего, потерянного в пространстве омегу, чьи губы расцелованы, а шея покрыта укусами и засосами, и альфу, который вряд ли остановится вообще в чьём-либо присутствии. Подарок тиары и объявление титула короля любви и красоты — полная ерунда по сравнению с этим. Им нужно быть тише, им нужно сделать это быстро, без прелюдий и скованных движений, и оба это понимают. Заняться любовью долго и неспеша они ещё успеют. Альфа тяжело дышит, вжимаясь носом в нежную шейку и с умопомрачением вдыхает запах малины, что в памяти отпечатывается навечно: — Я клянусь тебе, — переходит на «ты» впервые за всю жизнь, и Юнги вздрагивает от хриплого голоса, опуская взгляд ниже, но видя лишь чужую макушку. — Сейчас я возьму тебя так, как надо нам обоим, но ночью, — чужой язык лижет ключицу, и Юнги закатывает глаза от того, насколько ему хорошо. — Ночью я приду и сделаю всё правильно, я обещаю, Юнги. Омега много раз кивает, и тяжелое дыхание бьётся о его губы: руку с его рта наконец убирают и снова целуют. Развязно, пошло, мокро, так, что омеге плохохорошо. Он почти что плачет, ему хочется сделать этому мужчине так хорошо, так приятно: он бы с удовольствием опустился на колени, он бы очень быстро расправился с чужими брюками и с огромным наслаждением тут же заглотил его член, хоть тот и, Юнги чувствует, большой и толстый. — Чонгук, Чонгук, пожалуйста, — словно мантру повторяет, никак не может насытиться и ладонью с плеча ведёт по груди, прессу, а после с тяжёлым вздохом опускает её на внушительный бугорок, сжимая. Альфа прикрывает глаза, откидывает голову и пальцами подцепляет платье омеги, приподнимая то так, что вид на молочные бёдра, до середины которых чулки, и низ мальчика открывается сразу же. Мужчина тут же опускает взор и внимательно, не упуская ни единой детали, смотрит на потрясающие ножки своего короля, на то, как восхитительно темные чулки гармонируют со светлой кожей, и не может не заметить мокрые следы на внутренних сторонах. Тёмный взгляд, в котором, омега клянётся, пляшут черти, останавливается на самом сокровенном, и Юнги почти что смущается. Ровно до того момента, пока чужая ладонь не окольцовывает головку его небольшого члена. Король тут же задыхается от переполнивших его эмоций и чувств: ему хочется кричать так громко, чтобы все знали, как же ему с рыцарем, который известен своим хладнокровием, хорошо. Но он терпеть уже не в силах: он одну ногу ставит куда правее и облизывает губы. — Я больше не выдержу. И альфа знает. Видит, как по бедрам стекает очередная порция смазки, и всё вспоминает, сколько раз он мечтал сесть на колени и посадить мальчика за стол, чтобы вылизать всё до чиста, не оставив ни капли. Никаких слов Чонгук ронять не намерен. Он ласково целует мальчика в лоб и опускает головку, пальцами ведя туда, до чего желал дорваться больше всего на свете. Он кружит вокруг текущей дырочки, а языком ведёт по чужому виску, внимательно слушая каждый тяжелый вздох того, кто ночами снился. — Я в течке, ты можешь сильно не стараться, я всё выдержу, я правда… — и договорить не успевает: сразу два пальца медленно погружаются внутрь, сразу же утонув в влаге, и Юнги закатывает глаза, распахивая губы в немом стоне. Чонгук, ни минуты не теряя, тут же затыкает омегу своим языком, не закрывая глаз. Внимательно ловит каждый взмах ресничек, каждую эмоцию, наблюдает, как омега заламывает свои очаровательные брови и как хмурится. И правда. Юнги в течке, смазки так много, что они точно заляпают тут всё, а нежная дырочка подстраивается под каждое альфье движение, словно взывая поторопиться и наполнить её тем, чем она так сильно нуждается. Юнги весь сжимается: он сладко постанывает в поцелуй, вторую ногу закидывает на бёдра альфы и сам подаётся навстречу движениям, ускоряя процесс растягивания. Всё внутри омеги поджимается, узел завязывается так крепко, а голова уже не соображает ни капли, он первым разрывает сладкий поцелуй и жадно глотает воздух, пока Чонгук, вжимаясь в его шею, добавляет третий палец, заходя ими до самых фаланг. — Чонгук-чонгук-чонгук, — сбивчивым голосом, но так тихо, что сам себя едва слышит. Длинные пальцы альфы двигаются в нём быстро, не жалея и не щадя, пока сам Юнги готов загнуться от того, насколько ему недостаточно: — Всё! Всё-всё, — с негромким «ах». — Я сейчас, мой маленький, — горячей ладонью ведёт по обнажённому бедру, и Юнги свою ногу убирает, давая альфе как можно быстрее расправиться с брюками. Король, прислонившись к холодной стене, жадно запоминает каждое его действие: мужчина быстро расправляется с пуговицами, а на руках его от напряжения выступили вены, он уже спустя пару секунд приспускает штаны вместе с бельём, и омега задыхается. У Чонгука действительно толстый и длинный член, красивый и с венками, совсем не такой, как у его мужа, и Юнги стыдно, что он их сравнивает. Но и сравнения эти абсолютно всегда заканчиваются безоговорочной победой рыцаря. — Чонгу-ук, — стоять, не чувствуя его касаний, — пытка, и Юнги больше терпеть её не в состоянии. И мужчина слушать его мольбы сейчас больше не может. Он в одну секунду сокращает всё их расстояние, хватает омегу за бедро и точно так же, как и было, закидывает его себе на бедро, полностью открывая путь к желанному. Они не сводят глаз друг с друга, смотрят так, что словно в душу, и Юнги проигрывает первым: крупная головка члена входит так хорошо, что он выдыхает неприлично громко «ох» и опрокидывает голову назад к стене. Секс у омеги был единожды — с непутевым мужем, который расценивал это как связь для зачатия. Сейчас же всё по-другому: Чонгук входит в него медленно, даёт прочувствовать каждый сантиметр, негласно обещает, что сделает сейчас омеге очень хорошо. Так, что всё, что тот сможет, лишь скулить, моля об узле. Альфа медленно соприкасается своим пахом с кожей омеги, и они оба одновременно издают стон, такой сладкий и развязный, что, едва услышав кто-либо, тотчас бы потерял сознание от смущения. — Альфа, — шепчет сладко и цепляется за плечи мужчины, закидывая и вторую ногу. Чонгук его тут же за обе ноги придерживает, и, выцеловывая линию челюсти, полностью выходит из тела. Дырочка тут же непристойно хлюпает и сокращается, но Юнги не успевает возразить, как толстый член тут же слишком резко входит обратно до громкого шлепка кожи. Король слишком громко стонет, а та часть, что ещё трезвая в такой ситуации, истошно вопит, что это слишком опасно. Именно поэтому всё, что успевает сделать Юнги до следующего толчка и глубокого проникновения, зубами вцепиться в крепкое мужское плечо, лишь бы не начать кричать и визжать от того, как же хорошо его имеет рыцарь королевской гвардии. Мужчина носом ведёт по чужим мягким волосам, пахнущим чем-то цветочным, и чувствует себя слишком восхитительно. Его король сжимает его до безумия сильно и горячо, трясется всем телом и скулит ему в плечо, доверяя самого себя ему — Чонгуку, ведь альфа для него и есть то самое надёжное, любимое, крепкое и родное. То, чему всегда можно довериться. Чонгук, цепко перехватив мальчика покрепче, приподнимает его ещё выше, разводя стройные ножки ещё больше в стороны, и, больше не намереваясь сдерживаться, вдалбливается в постоянно сокращающуюся дырочку, доводя до пика разврата и страсти. — Мой мальчик, — шепчет тому в макушку и, обняв за поясницу, жёстко насаживает омегу на себя так, что тот, оторвавшись от обслюнявленной рубахи, почти что воет, закатывая глаза и откидываясь назад. Чонгук его страхует, придерживает крепко и аккуратно, продолжает делать рывки бёдрами и сквозь плотно стиснутые зубы рычит, прислоняя Юнги к стене и полностью срываясь. Мальчик в ответ только и может, что плакать. Слезы крупными каплями срываются с глаз и стремительно текут по щекам, пока альфа, приблизившись, их не слизывает крупными мазками языка. — Чонгук! Чонгук! Юнги вроде даже читал о подобном в некоторых своих романах. А потом, застыдившись и не поверив, захлопывал книгу и выкидывал её в сторону, понимая, что совокупление не может быть подобно фейерверкам. О, он ошибался. Потому что альфа имеет его так, как в этих книжках и не было, входит до громких шлепков тяжелых яиц о покрасневшую кожу, головкой долбит напряжённый узел и доводит Юнги до такого состояния, что тот, закатив глаза и широко раскрыв рот, едва ли не теряет сознание от того, насколько восхитительно он себя чувствует. — Альфа! — и больше из его рта кроме тихих «ах» ничего не вылетает. Он висит на Чоне, обнимая крепкое потрясающе красивое тело и ногами, и руками и скулит, двигая бедрами навстречу. — Альфа здесь, — он знает, что Юнги было тяжело. Знает о похождениях короля. Знает и о том, что мальчик перед ним действительно невинен, ведь один раз — его ведь даже можно не считать. И Чонгук старается: целует чужие щёки и виски, мнёт огромными ладонями очаровательно мягкие ягодицы и жёстче натягивает на себя. — Я сейчас! Сейчас! И держаться они не в состоянии. Мужчина перехватывает его покрепче и делает финальные рывки: заходит до самого основания, тараня лучшую задницу, которую он когда-либо встречал, и Юнги, громко вскрикнув, кончает от полового контакта впервые за всю свою жизнь, тут же ощущая, как сперма растекается внутри него горячо и приятно.

└⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱┘

С Чонгуком ему хорошо. Рыцарь почти от него и от Минхо не отходит, всегда рядом, бережно, пока никто не видит, оглаживает поясницу своего омеги, аккуратно и тихо целует в лоб, нежно убирая лишние пряди волос с лица. Дарит ласку, покой и чувство полной защищённости, не позволяет расстраиваться по мелочам и пустякам, а если это и не мелочи, и не пустяки — лезет решать проблемы сам, делая всё, чтобы король ни за что и никогда больше не переживал. Юнги от такого млеет. Сам, если в округе, кроме них, никого, лезет в теплые объятия, усаживается на колени. Игриво улыбаясь, расстегивает белую рубашку и языком ведёт по могучей шее и плечам, оставляя пятна — пятна собственничества и присутствия огромных чувств, о которых никто из них даже не заикается. — И ты ведь от меня убегал, — почти с обидой звучит, пока омега, удобно усевшись на чужих бёдрах, массирует уставшему после тяжелого дня альфе плечи. День и правда был тяжёлым. Собрание королевского совета, ублюдок Квон на пару со своим сыном, носящим под сердцем бастарда, подготовка к приближающемуся балу, на который съедется вся империя, тренировки и огромное количество документов, срочно требующих подписания. Чонгук усмехается. Продолжает водить вверх-вниз своими ладонями по кругленьким бёдрам и вдыхает запах насыщенной малины поглубже: Юнги слишком легко возбуждается. — Разумеется убегал, — пальцы мягко сминают ягодицы, и Юнги тихо стонет, чувствуя, как смазка тут же из него вытекает прямо на штаны мужчины. — Ты ведь мой король, ты замужем. Я не имел ни малейшего права и пальцем тебя касаться в подобном смысле, — а палец Чонгука тем временем плавно погружается в тугое кольцо мышц, пока Мин, приподняв попку, тяжело вздыхает мужчине в шею. — К тому же ты меня явно не хотел. Под эти же слова дырочка громко хлюпает, и оба чувствуют, как Юнги намокает ещё сильнее. Король от этого тихо посмеивается. — Не будь глупцом, Чонгук, — облизав свои губы, мальчик приподнимается на бёдрах и тут же резко опускается, вскинув голову и громко простонав. — За эти два года я давал тебе намёки, что можно и нужно, больше раз, чем количество кубков вина, что я пью. А вино я пью каждый день, между прочим. Если посчитать, то намёков я тебе дал семьсот тридцать, что ты, Чонгук, можешь. — Так и знал, что ты меня всё время соблазнял, — альфа улыбается, сам звучит не менее игриво, чем его мальчик, и погружает без особого труда уже три пальца. Секс в жизни короля теперь регулярный, от этого проблем с растяжкой больше не возникает. — Разумеется соблазнял, — Юнги лихорадочно отстраняется от чужой шеи и также быстро расстегивает пуговицы на штанах мужчины. Терпения он занять никому уж точно не сможет. Член в него погружается быстро: омега принимает его всего целиком быстро и с огромным наслаждением. Мальчик, снова прилипнув к плечам мужчины, приподнимает соблазнительную попку вверх и с громким шлепком приземляется на бёдра альфы, чувствуя, как головка бьёт прямо по напряженному от возбуждения узлу. Юнги громко скулит и снова и снова повторяет свои движения, держа ритм и не сбиваясь. — Тебе нужно быть потише, — Чонгук, оттягивая одну половинку, громко шлёпает по белоснежной ягодице и уже представляет, как та наливается красным цветом. — Скоро бал, тогда мы уже не сможем быть вместе, весь дворец будет переполнен гостями. — Не сейчас, — недовольно кусается Юнги, продолжая прыгать на мужчине, пока тот расслабленно сидит в кресле, массируя его задницу. — Не говори мне об этом сейчас. И Чонгук его слушает. Хватает мальчика за сочные бёдра и встаёт с кресла, аккуратно его придерживая и через пару секунд впечатывая в мягкую кровать. Уже и сказать точно не смогут, сколько раз занимались любовью на ней, да и на других поверхностях замка. Юнги, познав всё удовольствие с Чонгуком, больше сдерживаться не смог. В течение всей течки ждал ночами возлюбленного и, стоило тому тихо пройти в покои, тут же набрасывался полностью обнажённый. Скулил и пищал под мощным телом, пока его грубо брали, вжимая лицом в подушку, а потом визжал, когда этот потрясающий мужчина спускался вниз и языком проникал в мокрую от смазки и спермы дырку. Чонгук вовсе не брезгует, даже и не думает о том, что для альфы подобное под запретом. Ему стоит лишь мельком взглянуть на Юнги, теряющего сознания от подобных ласк, и остановиться он уже не в силах. После течки ничего не закончилось. Ни один из них и не думал, что после такого, они спокойно разойдутся и будут делать вид, что ничего не было. Это было бы слишком грешно. Именно поэтому они и продолжили. Юнги, вставая на носочки, целовал его в коридорах, пока альфа едва ли не седел от мысли, что рядом пройдет хоть кто-нибудь, а после, совсем теряя голову от умопомрачительного омеги, сам прижимал его к стене, страстно целуя в ответ, сжимая мягкие формы огрубевшими от вечных тренировок пальцами. Посреди белого дня они, утопая друг в друге, не могли даже оторваться, прекрасно чувствуя возбуждение, которому не могли бы потакать, ведь это не ночь и они не в покоях, дверь и толстые каменные стены которых уж точно сохранят громкие стоны мальчика и шлепки тяжёлых яиц о задницу и нежную кожу. В такие моменты Чонгук любит его дразнить: хватает омегу под бедра, приподнимая и широко разводя ноги, и жёстко толкается большой выпуклостью в брюках прямо в сочащуюся смазкой дырку, пока сам мальчик едва соображает. И никто из них это заканчивать не собирается.

└⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱┘

— Вы выглядите с каждым годом чудеснее и чудеснее, мой король, — милый пожилой бета, приехавший с востока, приветливо улыбается, смотря прямо на Юнги, который точно также рад видеть старого знакомого. Бал в самом разгаре. Все гости уже приехали, обосновавшись во всех свободных комнатах, а Юнги и минутки свободного времени найти не мог, всё готовясь к огромному торжеству, меняя либо шторы, либо расстановку обеденных столов. Юный король так устал, что едва держится на ногах, но всё, что ему остаётся, так это стоять рядом с уже вдребезги напившимся супругом и ярко улыбаться каждому гостю, что подходит к королевской чете для приветствия. — А где же наш принц? — оглядывается бета в поисках наследника, но того и не видать. — Время позднее, Минхо уже отправился в свои покои, — он тепло обхватывает ладони прибывшего с далёких земель друга, неторопливо подводя того к столику с закусками. — Расскажите же, как Ваши дела? Как восток? Что-нибудь изменилось? — Совсем нет, мой король, — и он совсем не удивляется, что мальчик, которого он помнит юнцом, так и остался приветливым божьим одуванчиком, который радуется такому простому лорду, как он. — Лучше Вы расскажите, что нового, а нового, я погляжу, очень много, — игриво улыбается старик, и Юнги зависает, роясь в своих мыслях. — Да вроде ничего такого, Хэвон, всё по-старому. — Как же это? — тихо шепчет, удивляясь. — Ты ведь за вторым отправился? Поправился вон, да и грудь немного увеличилась. Я так рад, что с мужем у тебя всё наладилось, это ведь большой шаг для ваших отношений — зачать второго малыша. Уверен, всё пройдёт хорошо. Если хочешь, я в столице могу остаться и быть с тобой эту беременность, я ведь и Минхо помог на свет появиться, и со вторым тоже справлюсь! Я хоть и старый уже совсем, да о врачевании не позабыл, ты ведь знаешь… Хэвон продолжает болтать, но Юнги после второго предложения уже не слышит ничего. Сердце начинает бешено колотиться, а глаза распахиваются в осознании: он действительно немного набрал в весе, но всё спихивал на стресс из-за политических вопросов и огромные порции еды, которые он ел. — Быть не может, Хэвон, — Юнги нервно улыбается и со всей силы кусает внутреннюю сторону щеки. — Я регулярно пью травяной чай, я не могу забеременеть, — и это правда. Он уже сказал Чонгуку о том, что будет пить напитки, которые втайне ему готовит его личная и самая приближённая фрейлина. — Быть может, в ночь течки связь была? — любопытно хлопает глазами старик. Что-что, а послушать о чужих любовных делах он любит. — Чай от такого не всегда защитить может. Взгляд омеги лихорадочно мечется от лица собеседника до всех присутствующих в зале и, наконец, находит того, кого так желает. В период течки Чонгук брал его регулярно каждую ночь и по несколько раз. И абсолютно всегда кончал внутрь, потому что сам Юнги молил об этом. — Мне нужно отойти, Хэвон, давай поговорим потом, — скудно прощается король и быстрым шагом идёт в сторону выхода, не обращая внимания на тех, кто старается его остановить и вовлечь в разговор. Он стремительно выходит из огромного зала и тут же ныряет в тёмный коридор. Рука ложится на совсем небольшой живот, и Юнги нервно кусает нижнюю губу, не смея останавливаться и верить. Его казнят. И Чонгука казнят. И Минхо тоже казнят, ведь изменив однажды, хоть и только сейчас, никто не будет верить, что и его малыш зачат от супруга. Юнги одними лишь своими чувствами перекрыл кислород сразу троим. А четвертый и родиться не успеет. Он влетает в свою комнату, тут же громко захлопывая дверь и хватаясь за грудь. С каждой секундой дышать становится всё тяжелее, оттого мальчик, цепляясь за одежды, держится за небольшую тумбу, стараясь правильно медленно делать вдох и выдох. Сердце просто колотится, в глазах темнеет, а в голове — просто хаос. Он так сильно мечтал быть в любимых руках, почувствовать ласку и любовь, что, попробовав, судьба требует от него слишком огромное наказание за содеянное. Это и есть божественная кара? Когда, наплевав на клятвы, данные перед богами, ты выбираешь другого мужчину. Разве это честно? Он совсем ничего не понимает, совсем не может думать, что делать ему дальше, как глаза начинают щипать, и Юнги тихо всхлипывает, бережно руками оглаживая то место, где сейчас сам творит жизнь. Его супруг изменял ему с самого начала брака, а сейчас его беременный любовник спокойно расхаживает по двору и там, на балу, также счастливо сверкает и огромным животом, и игривым взглядом. Это ли честно? Юнги лишь познал впервые чувство влюблённости и любви, впервые ощутил себя в руках, таких бережливых и заботливых, что отказать такому не имел ни малейшего права. Чонгук смотрит на него взглядом, полным любовью, хоть и сам о любви и не заикается, считает, что не смеет. Это ли честно? — Плачешь по любовнику? — насмешливо слышит со стороны и тут же вскидывает голову, жмуря глаза, ведь всё перед ним от слёз теперь выглядит расплывчато. По голосу узнаёт мужа и напрягается всем телом, выпрямляясь и вытирая слёзы. Этот ублюдок не имеет права видеть Юнги разбитым. — Ты разве не должен безбожно пить и трахать своего беременного ублюдка? — тут же выстреливает своей агрессией, натянув её на тетиву жёстко и хлёстко. Церемониться он сейчас с ним не желает. — Мой беременный омега веселится внизу, выглядя куда радостнее тебя, — хохочет мужчина, проходя вглубь комнаты и заставляя Юнги напрячься ещё сильнее. В руках у альфы бутыль с крепким дорогим вином, от него самого несёт перегаром чуть ли не за милю, и омега чувствует тошноту, едва сдерживаясь от рвотных позывов. — Так что? Чонгук тебя больше не трахает? И то, как в эту секунду выглядит Юнги, альфа запомнит навсегда. Затравленно испуганный взгляд, дрожащие руки и губы, мертвецки бледная кожа… Сонхёк такого Юнги обожает. Мальчик перед ним всю свою броню вмиг растерял, он душою полностью обнажён, он его боится, боится его будущих решений по поводу своего возлюбленного — Сонхёк хочет смеяться, да только вместо смеха начинает пьяно икать. — Не бойся ты так, муж мой, — ухмыляется, и Юнги, каждой частью тела прочувствовав весь спектр дискомфорта и страха, делает шаг назад. — Быть может, нам пора и вспомнить о супружеском долге, как думаешь? — подносит горлышко ко рту и огромными глотками выпивает всё вино из бутылки. — Когда я настолько пьяный, у меня и на тебя легко встаёт. И Юнги выпячивает руку вперёд, почти что рыча: — Не смей, иначе я начну кричать… — он, к своему стыду, пускается в угрозы, готовясь вот-вот разрыдаться от страха и желания сбежать. Но альфа его возгласы и просьбы не подходить и не слышит: хватается за кожаный ремень и, громко хмыкая и икая, принимается его расстегивать. — Сонхёк, не опускайся до этого. — До чего, муж мой? Разве я не могу трахнуть своего омегу? — мерзкие слова вылетают из поганого грязного рта, и Юнги, который вот-вот готов возразить, не успевает и слова сказать: Сонхёк хоть и пьян, но быстр, он резко хватает омегу за руку и, не обращая внимания на мольбы, тащит того к кровати. Юнги сопротивляется как может: чужую руку он царапает ногтями, почти кусает чужое плечо, бьётся ногами о бёдра. Его тошнит, ему страшно, по лицу, уже никого не стесняясь, крупными каплями стекают слёзы, а всё тело трясётся от бьющей нутро дрожи. — Остановись! Его бросают на мягкие перины. На те самые, на которых Чонгук ещё сегодня утром его мягко целовал и обнимал. — Стой! Хватит! От Сонхёна дурно пахнет, кожа у него потная, а сам он, будучи невероятно крупного телосложения, давит всем своим весом на его хрупкое тело. — Хватит! Альфа не слушает. Он, погано ухмыляясь, разрывает чужое платье в клочья и тут же припадает языком к чужой груди, грубо сминая мягкие бока. Юнги рыдает навзрыд, отбиваясь, хватая мужчину за сальные волосы и стараясь оттянуть мерзкое лицо того подальше от себя. Ему плохо от одной мысли, что он, узнав о беременности от любимого мужчины, должен радоваться, но вместо этого сейчас его муж рвёт его одежду, желая насильственной связи. — Пожалуйста, я прошу, я умоляю, остановись, — тихо плачет, но альфа уже все звуки заглушил. Он тянется своей рукой к себе в штаны, обхватывает ладонью вставший член, и Юнги больше не может. — Чонгук! — кричит громко, будто забыв о том факте, что и дверь, и стены каменные у него в покоях слишком толстые. Его не услышат, к нему не придут. — Какая мерзость, муж мой, — смеётся альфа, надрачивая и ещё больше пьянея от вида перед собою: мальчик так красив, что Сонхёк готов его загрызть. — Он ведь… Юнги заторможенно глядит, как мужчина, резко замолкнув и прикрыв глаза, под своим весом падает прямо на него. Омега тяжело дышит, не смея даже пошевелиться, а слезившиеся глаза снова привыкают к темноте. Он не успевает ничего сделать, как чувствует, как чужое омерзительное тело спустя буквально секунду с него перекатывается, и весь настораживается, боясь хоть как-то потревожить мужа. — Я здесь, — слышит родной голос и в неверии прикрывает глаза от облегчения. Теперь ему плакать хочется ещё больше. Юнги сам, подобно безвольному телу, лежит не в состоянии даже и пальцем пошевелиться, лишь в мыслях повторяет совсем тихо: «он здесь». Поразительно, как так легко горящий от тревоги разум способен так быстро успокоится. Омегу будто ледяной водой окатили после того, как он окунулся в кипящую лаву. — Ничего не болит? — у него бережно спрашивают и аккуратно притягивают к себе, сразу же обнимая ласково и по родному. — Ничего, — всхлипывает, утыкаясь носиком в плечо словно в укрытие. Его так никто не найдет, никто не тронет, никто и руку поднять не посмеет. — Я его убью. И только тогда мальчик решается поднять взгляд. Чонгук весь красный от ярости, гнева и злости, вены на его висках и шее вздулись так, что даже слепцы заметят, а руки, окольцовывающие самого омегу, слишком напряжены. Чонгук действительно сейчас готов пойти на убийство короля. Его пальцы мягко поглаживают Юнги по пояснице, всё его тело готово защищать и убивать одновременно, но пока Мин не скажет — Чонгук не сделает. И Юнги так и не говорит. Они сидят в объятиях друг друга целую вечность, хотя на деле проходят лишь полчаса: омега так и не может найти в себе сил вырваться из чужих рук, а мужчина лишь поглубже вздыхает запах — единственное, что может его успокоить. Юнги не расцепляет своих пальцев, всё также крепко сжимает чужие одежды и молча думает, как им теперь быть. Чонгук рядом — залог его спокойствия и так сейчас необходимого хладнокровия. — Сможешь позвать Лилию? — наконец отстранившись, проговаривает совсем тихо. Он заглядывает в глаза любимому мужчине и, не сдержавшись, подаётся вперёд, впечатываясь своими губами в его совсем мягко и нежно, едва ощутимо. Это лишь одно мимолётное касание, быстро отрезвляющее их обоих. — Твою фрейлину? Зачем? — не понимает альфа, оглаживая щёки своего короля. Тот всё ещё выглядит встревоженно, его глаза всё ещё заплаканные, и Чонгук прикрывает глаза, соприкасаясь с омегой лбами. Юнги даёт и себе, и альфе необходимое им время и тяжело выдыхает, набираясь сил. — Я беременный, Чонгук, — шепчет то, что считает самым сокровенным. Мысль о том, что он говорит это своему возлюбленному любовнику, пока его муж в отключке валяется в нескольких сантиметрах, пугает. Но то, что он хочет сказать следом, пугает его ещё больше. Альфа с прикрытыми глазами даже не отстраняется. Прижимает мальчика к себе ещё ближе и, промолчав пару секунд, смиренно вздыхает: — Я знаю. Услышав это, Юнги, весь в недоумении, отстраняется и с выпученными глазами смотрит на мужчину, который понуро опускает глаза. Тот, завидев весьма предсказуемую реакцию, сразу же начинает оправдываться: — На днях почувствовал, что твой запах немного изменился, — нежно ведёт пальцами по шее любимого. — Думал рассказать после бала и всего того стресса из-за гостей. — Надо было сразу рассказать! — злится. И злится сильно, потому что хмурится и тяжело бьёт мужчину по плечу. И сам не понимает, как ему резко на душе стало легко. Знает. Всё равно рядом, любит и поддерживает. Готов пойти на убийство, готов пойти на собственную казнь. И Юнги не дурак. Он не позволит. — Иди за Лилией сейчас же, — услышав резкий вздох со стороны спящего супруга, тут же напрягается. — Пусть принесёт мне то, что называется «на крайний случай». Чонгук, также встревожившись, ему не перечит. Выполняет каждое слово своего короля без раздумий. И, даже если он не понимает, что его мальчик подразумевает под «на крайний случай», приказ беспрекословно выполняет. Целует омегу в лоб долго, делится своим запахом, обещает совсем скоро прийти и встаёт с кровати, двигаясь к двери. Ему нужно найти Лилию, рассказать о приказе короля-консорта и вернуться обратно. Потому что надо уберечь тех, кого он любит всем сердцем, всей душой. Их всего трое — это не так много, но Чон Чонгук ради их безопасности и счастья готов пойти на всё.

└⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱┘

Когда Сонхёк, громко простонав от боли в затылке, разлепляет глаза, то долго не может понять, что случилось и как он здесь оказался. Альфа оглядывается по сторонам и понимает несколько вещей: сейчас глубокая ночь и он в покоях своего супруга полностью обнажённый. Он едва вспоминает, что был бал, едва вспоминает, сколько бутылей вина он выпил, но очень хорошо помнит то, что ворвался в покои мужа. Юнги плакал и молил его, выглядел униженным и брошенным всем миром — и Сонхёк считает, что эта картина одна из лучших в мире. Помнит и то, как сильно возбудился, как сильно ему захотелось взять драгоценного супруга несмотря на все протесты и слёзы, а после понимает: раз он лежит в его кровати полностью оголённый, то ночь у него задалась волшебная. Жаль не помнит жар и узость великолепного омежьего тела. Альфа, нахмурившись от боли, хочет потянуться к виску и помассировать его, лишь бы облегчить свои страдания после всего выпитого вина, но, широко распахнув глаза, не в состоянии и пальцем дёрнуть. Паника захлёстывает его в один миг: он распахивает рот, хочет прокричать громкое «Юнги», позвать милого мужа на помощь, но и тут не получается. — Долго ты, — слышит король и оглядывается в поисках владельца голоса. В одно лишь мгновение мужчина успокаивается, чувствуя невероятное облегчение. Юнги в одной лишь сорочке стоит рядом с окном, внимательно следя за ним. — Думал, мы поговорить и не успеем вовсе. Сонхёк ничего не понимает. Он хочет позвать его, хочет встать с кровати, но ни одно, ни другое у него не выходит. — Не переживай, муж мой, — ласково проговаривает и ласково обращается, направляясь к кровати неспеша, словно рысь, завидев добычу. — Я напоил тебя кое-чем, — Юнги отказать себе в удовольствии не может: каждое слово выговаривает точно, следя за эмоциями того, кого возненавидел до глубины души. — Этот яд безболезненный, не оставляющий ни на теле, ни в организме ни следа. Ты не можешь ни двигаться, ни звука вымолвить. Тебе молчание и страх к лицу. С каждым словом глаза короля всё больше расширяются от ужаса, и он старается, прикладывает неимоверные усилия, чтобы дёрнуться в сторону, открывает рот, хочет закричать, позвать на помощь, но не выходит. — Знаешь, ещё три часа назад я рыдал здесь, умолял тебя остановиться, проклинал тебя за то, что ты решил зайти в мои покои спустя столько лет, — Юнги вытягивает руку, пальчиком ведёт по виску мужчины и, не стесняясь, кривиться в лице от омерзения. — Но сейчас я понимаю, что это подарок судьбы, что ты ко мне зашёл. « — Я ничего не понимаю», — вот, что читает в его взгляде омега, и лишь пожимает плечами. — Тебе осталось около десяти минут, но я постараюсь всё объяснить, всё рассказать, во всё просветить, муж мой, — Сонхёк судорожно мечет взглядом по омеге и ловит каждое его движение. Юнги в лунном свете словно купается, позволяет сорочке оголить плечо и красуется перед богами, луной, звездами и умирающим мужем красными и фиолетовыми пятнами на своей коже. — Ты поможешь мне узаконить нашего с Чонгуком ребёнка, — говорит медленно, отчётливо и со всем присущим коварством. Если бы альфа только мог двигаться и говорить… Юнги даже представлять не хочет. — Мы с Чонгуком трахались, — кивает он, подтверждая слова мужчины, брошенные тем много месяцев назад. — И продолжаем это делать. Впервые он взял меня два месяца назад, у меня началась течка, а ни он, ни уж тем более я сопротивляться не могли. Не суди меня, я хотел его всегда. Ты ведь его видел, он потрясающий мужчина, — усмехается, укладывая ладонь на живот и бережно оглаживая. — Думаю, тогда это и случилось. В голову врезаются моменты жгучей страсти в небольшом саду, где Чонгук его не щадил: прижимал к колонне и грубо проникал своим членом внутрь по самые яйца, пока Юнги терял голову. Краснея от смущения, король мягко смеётся: — На этом всё не остановилось, — многообещающе хмыкает, а на мужа больше не смотрит. Глядит в окно, не желая совмещать свои воспоминания с Чонгуком с тем, кого он прямо сейчас убивает. — Он брал меня в коридорах замка. Удивительно даже, что никто нас не увидел, — через открытое окно дует прохладный ветер, и Юнги, блаженно вздыхая, продолжает: — Вжимал меня в стену, расставлял мои ноги пошире и становился на колени. Я даже и не подозревал, что мне так понравится, как меня вылизывают, знаешь? Думаю, я сходил с ума в такие моменты, — прикрывает глаза, ощущая мурашки по коже. И совсем не понимает от чего: от холода, взбудораженности или возбуждения. — Имел меня здесь, на кровати, прямо там, где ты лежишь, ещё вон там, — пальцем указывает на свой рабочий стол. — И там, — Сонхёк, следуя за движениями омеги, натыкается глазами на роскошное огромное кресло. — К слову, — Юнги улыбается, предвкушая. — Даже сегодня на балу… Альфа прикрывает глаза, не желая ничего из этого слушать. Дикий ужас пробирает его до самых костей, ему хочется взвыть от страха и боли, но ничего из этого сделать он не в состоянии. Именно поэтому слова омеги эхом ударяются в его голове: — Я ничего не мог поделать, — словно защищается, оправдываясь. — Ты видел этот камзол? Он ему безумно идёт, — мечтательно вздыхает и снова поворачивается лицом к напуганному супругу. — Я вытащил его на второй этаж, там ведь только старики сидят, никто даже с кресел из них встать не в состоянии, — быстро проговаривает омега, облизывая губы. — А потом запихнул его на балкон, прижал к стене, встал на колени, расстегнул его брюки и открыл пошире свой рот, — вздыхает омега, пальцем вытирая уголок своих губ, повторяя то движение, когда Чонгук, сцепив зубы и рыча, излился ему в рот, а Юнги пришлось вытирать остатки семени у себя на лице. Внимательно следя за огромным количеством отвращения на лице Сонхёка, Юнги, полностью удовлетворившись эффектом сказанного, снова отворачивается от мужа, предпочитая глядеть в окно. — И даже этот раз не был последним, — проговаривает тихо, а у самого от воспоминаний мурашки. — Если бы ты умер здесь, а спустя пару месяцев я сообщил о своей беременности, никто бы не поверил, ты ведь меня совсем не касался уже много лет, — совсем без грусти пожимает плечами. — Поэтому пришлось пойти на хитрость, ты уж прости. И это действительно так. Мало бы кто из двора поверил бы, что король пришел провести ночь со своим супругом. А узнав о беременности, дворяне точно бы усомнились в легитимности родившегося ребёнка. — Пока ты лежал без сознания, пришлось выкручиваться: все на этом этаже должны были удостовериться в том, что мы с тобой сегодня оба наслаждаемся друг другом. Я даже дверь приоткрыл вместе с балконом. И Сонхёк от осознания в омерзении раскрывает глаза. Всё его нутро переворачивается от ужаса и отвращения, он хочет заорать, хочет вскочить, хочет схватить суку за шею и удушить прямо здесь вместе с неродившимся ублюдком, но на деле лишь молча и послушно слушает то, что крушит всё его естество короля, альфы, мужчины: — Нам было неловко, ты уж поверь, — хмыкает омега, вставая с кровати и бредя поближе к балкону. Шторы от ветра расходятся в стороны, и перед Юнги предстает замечательная картина звездного неба. Кажется, именно это Юнги и видит в потолке, когда любимый мужчина его берёт. — Хотя было ещё омерзительнее раз в пару минут кричать твоё имя, пока мой настоящий и любимый мужчина имел меня во-он там, — поворачивается в сторону стены, той, что поближе к приоткрытой двери. — Даже думать о тебе — одна сплошная мерзость, а я ещё и кричал во всё горло, — кривиться, не в силах сдержать негативных эмоций. Юнги мечтает закончить этот поганый, грязный разговор именно на этой ноте, но не может сдержаться, быстро разворачиваясь и подходя поближе к теряющему сознание навсегда альфе: — Но не переживай, ты не уйдешь ни с чем, — он успокаивающе поглаживает супруга по лбу. — Наш драгоценный сын взойдёт на трон, муж мой, — и они оба вспоминают милого Минхо, что с каждым днём старается стать лучше. Только разница в том, что у Юнги с сыном воспоминаний куда больше, чем у Сонхёка, который на родное чадо внимания совсем не обращал. — Если только сам не откажется от того, что ему так ненавистно. Ты ведь знаешь, что стал главной причиной ненависти Минхо к трону? Наш мальчик боится стать твоим подобием. Но не переживай, — ласково зачёсывает волосы за ухо омега. — Я постараюсь его переубедить, ну, а если не выйдет, то наш с Чонгуком ребёнок станет новым властителем империи. Сонхёк слышит, но никак не реагирует: даже глаза всё быстрее и быстрее теряют всю живность. Он слышит, всё прекрасно понимает, но всё, что может, так это лишь молить богов о проклятии, что снизойдёт на голову этого омеги. — Доброй ночи, муж мой. И спустя несколько часов с восходом солнца весь королевский этаж просыпается от истошного вопля вдовствующего короля-консорта Мин Юнги, что кричит, умываясь слезами. Кричит от боли, душевной муки и разрывающегося на части сердца. Вся прислуга и рыцари сбегаются в покои юного короля и замирает в дверях, не решаясь пройти вглубь комнаты. Ведь там, на кровати, Мин Юнги, рыдая, обнимает за плечи почившего короля, зовя лекаря и отказываясь верить в происходящее. — Почему вы все стоите?! Сделайте хоть что-нибудь, ну же! Мой муж! Ваш король! — горько плачет, прижимая к груди голову супруга. И вся империя с этой минуты и до конца своей жизни будет нести траур по тому, кто был известен своим взрывным характером, любовью к омегам и вину. Причину смерти установить оказалось легко — рядом с кроватью то здесь, то там валялось слишком много бутылей вина, да и все гости, заполонившие дворец, видели, как на балу почивший король не расставался с алкоголем ни на секунду. Жаль лишь омегу, что несколько месяцев после смерти мужа не снимал траурные одежды. И так сильно жаль юного короля, коронация которого прошла уже спустя пару дней после похорон Сонхёка. Мальчик выглядел слишком потерянным, но не сильно скорбящим. Он не мог отцепиться от ладони своего папы, а если и делал это, то сразу же своими крошечными пальчиками хватался за большие руки рыцаря, что ни на шаг от них не отходил, бережно охраняя покой нового короля и его папы. Лишь спустя пару месяцев весь дворец впервые со дня похорон наполняется счастьем и радостью. На улицах столицы раздают хлеб и золото, а каждому желающему наливают по кубку вина. Люди танцуют и веселятся, ведь это действительно дар божий. Какой восторг. Оказывается, в ночь смерти почивший король сумел оставить ещё одну частицу себя. Столица на всю страну громко объявляет о беременности вдовствующего короля-консорта Мин Юнги.