До конца

Торопливые шаги гулко отдавались от узорчатой поверхности сумерской винтовой улицы. Их звук, удары собственного сердце, сбитое хриплое дыхание — всё это казалось Кавеху кричаще громким, и он не позволял себе даже задуматься, что, возможно, подобная восприимчивость была лишь попыткой отвлечься. Отвлечься от воплей и воя, от грома рушащихся зданий и звона ломающейся посуды, треска балок. Отвлечься от попытки бросить взгляд вниз — туда, где был их дом, и где сейчас его было не разглядеть за листвой. Тем лучше. Так можно было сделать вид, что он всё ещё там, что никто не ворвался внутрь, что… — Осторожно! — ему показалось, что в обыкновенно идеальном голосе аль-Хайтама что-то дрогнуло, когда мимо юноши просвистел переливающийся осколок, при нервном повороте головы отсеча небольшой кусочек ржаной пряди. Почти сразу же за его спиной раздался хлюпающий хрип, и Кавех практически успел обенуться — но секретарь вновь резко дёрнул его за руку, увлекая за собой, заставляя бежать-бежать-бежать всё выше и не оборачиваться — ни в коем случае. Быстро, даже слишком они оказались у вытянутых ворот храма Сурастаны. Идеально белый мрамор сквозь золотистые жилы уступал совершенно изумительной холодно-зелёной породе, искры внутри которой неизменно напоминали звёзды. Кавех обожал её — но только не в ситуациях, когда нужно было, то и дело скользя пальцами, карабкаться наверх, дальше от города, дальше от разворачивавшегося в нём безумия. — Давай, вперёд, я прикрою. — тон аль-Хайтама приобрел прежний мороз уверенности, когда очередной град осколков безошибочно поразил кого-то позади них. Кого-то… мог ли один из них быть студентом Кшахревара? Или даже больше? Могли ли они выпивать вместе всего пару дней назад или даже вчера, до того, как развернулся весь этот ад? Нет, думать было нельзя. Потому что, раз уж он умудрился проспать конец света, раз даже внутри себя не мог удариться в привычное отрицание и не заметить, что оба они были живы только благодаря аль-Хайтаму, нужно было хотя бы стараться не мешать ему спасать их. И он старался. Изо всех сил подтягивался выше, бормоча про себя знакомые формулы, по которым рассчитывались параметры храма — и которые им ещё на учёбе бесконечно приводили в пример. Как ни странно, это даже немного помогало. Постепенно листва дерева, ставшего основой для всего голода Сумеру, поглощала крики. Безумцы явно не были способны карабкаться столь же искусно, сколь это удавалось Кавеху и аль-Хайтаму, и вскоре отстали — если, конечно, остались живы. С вымученным то ли хрипом, то ли вскриком юноша подтянулся в последний раз, перекидывая собственное тело через фигурный борт крыши и падая на небольшую покрытую мхом площадку. Почти сразу же аль-Хайтам оказался рядом — бросил на него короткий взгляд, мелко кивнул, заглянул наружу… — Кажется… оторвались. Пока оторвались. — без особого энтузиазма констатировал он. Кавех медленно поднял взгляд вдоль ствола дерева. Лезть дальше? Нет, бесполезная глупость, очень скоро они окажутся на самой вершине дерева, откуда путь только один — вниз, обратно к тем и тому, что успело поразить запретное знание. Если только они не научатся летать. Но куда тогда? Можно было попробовать спланировать подальше, найти взглядом хоть одно не поражённое увяданием место, найти способ выбраться из Сумеру… — Итак… как бы ты хотел провести свой последний день? — плавно выдохнув и опускаясь на мох рядом с ним, спросил аль-Хайтам. Кавех медленно обернулся к нему — мужчина сидел, согнув колени и опустив на них локти скрещённых рук. Его лицо — как и всегда скептично-расслабленное — мало что выражало, но… в неповторимых глазах будто появился какой-то новый отсвет. Архитектор не видел его прежде, но, может, что-то похожее мелькало в осколках, которые он создавал?.. И снова он отвлекался. А ведь аль-Хайтам был прав. Это был его последний день. Их… последний день. Возможно, последний час или даже последние минуты — юноша ещё не слышал хруста веток или скрежета камня от лезущих к ним безумцев, но абсолютно точно не мог больше не замечать: бежать им было некуда. Им обоим. Он не выберется отсюда. Не достроит дворец, не увидит мать, не выпьет вина в таверне — но это всё было не самым страшным. Больше всего поражало и повергало в ужас то, что последними эти минуты были и для… Кавех замер. Замер, кажется, вместе с собственным колотившимся до того сердцем, когда тяжеловатая, мускулистая рука опустилась на его плечи и увлекла ближе к мужчине, так и не перевёдшему на него нового странного взгляда. Юноша не ожидал подобного — он не анализировал и лишь послушно подался ближе, прижимаясь плечом к груди аль-Хайтама и приопуская собственную голову к его ключицам. — Я знаю, это прозвучит как бессмыслица, но… не бойся, ладно? Я здесь, и я буду защищать тебя от них до тех пор, пока мой собственный разум выдержит. А это будет долго — я обещаю. — Кавех не задумывался о том, насколько тяжело мужчине давались подобные слова. Он не пытался припомнить, когда в последний раз слышал нечто настолько искреннее от аль-Хайтама — да и слышал ли вообще. Это всё было неважно. Потому что теперь до него по-настоящему дошло: это был их последний день. И он вовсе не собирался умирать, пока… Юноша развернулся, резко подаваясь вперёд и вверх и отчаянно находя губы аль-Хайтама своими. Он не хотел наблюдать за реакцией — хотел только чувствовать, и потому не видел, как изумлённо расширились самые дорогие ему сердцу глаза, зато ощутил, как вторая рука мужчины плавно опустилась на его талию, сильнее прижала их тела друг к другу, будто лишая Кавеха и шанса на отступление — которого он вовсе не желал. Аль-Хайтам слегка приоткрыл рот, и он тут же углубил поцелуй — их поцелуй — проводя языком по нёбу, зубам, двигая им беспорядочно и жадно — как и все его действия сейчас. Сердце колотилось, дыхание стало совершенно бешеным, и Кавех позволил себе отстраниться едва ли на несколько миллиметров, когда воздуха просто не хватало. И, чёрт возьми, он никогда не видел зрачки аль-Хайтама такими широкими — и от осознания того, что причиной тому был он сам, Кавех напрочь забыл не то что о конце света — обо всей своей жизни раньше. — Когда бы эта жизнь ни кончилась… — хрипло прошептал он, подаваясь вперёд, упираясь в лоб мужчины своим и не отрываясь от его глаз. — Я хочу провести каждую чёртову оставшуюся секунду с тобой. Следующий их поцелуй начал аль-Хайтам. Аль-Хайтам его целовал! Что ж, если они пытались устоять от безумия, Кавех эту задачу проваливал прямо сейчас, чувствуя, как от разума не остаётся и следа, когда тонкие горячие губы, оторвавшись от его собственных, стали покрывать будто режущие осколки его щёки, линию челюсти, шею, когда уверенные пальцы с удивительной аккуратностью расстегнули и скинули с плеч юноши накидку, расшнуровали рубашку, скользнули от пояса по груди, стягивая её и укладывая куда-то в сторону. Мужчина не останавливался, тут же начиная целовать ключицы Кавеха, приподнимая одну из его рук и постепенно касаясь губами и её. Юноше хотелось бы чем-то ответить, хотелось бы как-то показать, насколько сильно он желал всего этого и был им восхищён, но всё его тело будто стало этими касаниями, замкнулось на них, так что он был способен лишь тихо протяжно стонать, когда аль-Хайтам касался прежде нетронутого участка кожи. Через какое-то время — ставшее совершенно непонятным, тянувшееся то ли мучительно долго, то ли неосознаваемо стремительно — он всё же смог поднять руку и мягко впутаться изящными пальцами в волосы, на ощупь даже более приятные, чем самая дорогая из тканей, каких ему доводилось касаться. Кавех никогда не представлял ничего подобного — и, конечно, ему не приходило в голову задуматься, что одному из умнейших мужчин Тевайта будет… сложно разобраться с его поясом? Сам аль-Хайтам наверняка отпустил бы какую-то колкость, но он не чувствовал ничего, кроме умиления, когда это секундное замешательство перестало быть преградой, и ещё один предмет его одежды оказался рядом с ними. Кавех не был пьян — хотя ощущения говорили об обратном — а аль-Хайтам не был каким-то неизвестным путешественником, он был, чёрт возьми, аль-Хайтамом — тем, для кого архитектор всегда старался выстроить самый идеальный образ из возможных — но почему-то теперь, когда они оба сидели во мхе на крыше самого высокого здания Сумеру, он не испытывал ни намёка на неловкость или стыд. Он чувствовал себя так, будто был создан для этого момента, и впервые в жизни ему хотелось — и он был готов — открыться кому-то полностью, показать себя совершенно настоящего. И увидеть, как вовсе не разрушительное безумие загорается в обыкновенно холодных глазах при хищном взгляде на него. Они не думали оба. От происходящего, от касаний и движений Кавех был готов задохнуться, каждый новый момент грозил остановкой совершенно невозможно колотящегося сердца, но когда аль-Хайтам приподнял его, укладывая лопатками на мягкий мох и, не давая возможности задуматься, наклонился и сквозь слегка сжатые губы протолкнул себе в рот его член… ну всё. Это был конец. Его личность, все его чувства, страхи, стремления — всё сомкнулось на самом великолепном мужчине этого и всех прочих миров. Аль-Хайтам двигался медленно, вкрадчиво, почти дотошно — так, как он делал всё, и при этом так, как не делал с ним вообще никогда. Он забирал в рот член Кавеха, растягивая каждое мгновение, позволяя юноше насладиться каждой точкой этого движения, позволяя, возможно, привыкнуть и не отключиться, когда он забрал полностью. И… остановился. Чёрт, он снова дразнил его? Совершенно не хотелось выпадать из этого кайфа, совершенно не хотелось думать и настаивать. Хотя… может, в кои-то веки аль-Хайтам искал чьего-то одобрения? От этой мысли его блаженно раскрытые губы тронула улыбка, и юноша слегка сжал собственные пальцы, натягивая его волосы, направляя дальнейшие движения — и мужчина повиновался, улавливая его темп, глубину, направление. Совершенно неудивительно, что он был идеальным и в этом — ведь был во всём, и тем в большую эйфорию Кавеха выкидывала мысль о том, что именно аль-Хайтам сейчас сдавленно стонет, уперев рельефные руки в мох около его пояса и, слегка нависнув, изгибая собственную шею, лишь бы доставить ему больше удовольствия, пока заглатывает его член. Идеален. Всегда. Юноша не сдерживался, плавно и аккуратно двигаясь бёдрами навстречу жестам мужчины, а тому, кажется, это вовсе не доставляло никакого дискомфорта. И хотя всего этого уже было слишком много, ему хотелось большего. Его хотелось всего. Спустя ещё несколько мучительно желанных движений, ещё пару хриплых стонов и коротких пауз, в которые аль-Хайтам с заметным жестом плечами сглатывал лишнюю слюну, он отстранил мужчину, слегка потянув пепельно-бирюзовые волосы вверх. — Хочешь… — он не успел договорить, когда изящный палец Кавеха коснулся его губ. Тише. Говорили они давно — и много, так что сейчас не хотелось слов. Архитектор аккуратно толкнул мужчину в плечи, вновь усаживая и парой быстрых движений избавляясь от собственной одежды, а после — стягивая тугую безрукавку аль-Хайтама. Он привстал на колени, по очереди перебрасывая обе ноги через его бёдра и вскоре оказываясь верхом. Кавех скользнул руками по груди аль-Хайтама, которая, кажется, вздрагивала и покрывалась мурашками от его касаний — просто очаровательно! — вверх, забирая его лицо в свои ладони и долго, чувственно целуя. Он ничего не сказал, спустя несколько секунд двинув пальцами выше, продавливая их в губы мужчины и буквально тая от удовольствия, когда тот с готовностью принялся водить по ним языком, стараясь сделать настолько влажными, насколько мог. Почему-то Кавеху казалось, что ни о чём из этого не стоило говорить — спрашивать, уточнять, пытаться понять, как ему лучше. Не то чтобы он думал, допускал, что мог смутить самого аль-Хайтама, но… мог ли? Он не знал — почувствовал, когда было достаточно, вновь приподнимаясь на его коленях и самостоятельно вводя в себя первый палец. Тут же Кавех вернулся к жаркому поцелую — мысль о том, что мужчина может испытать неловкость, засела в голове, и это было последним, что он сейчас хотел. А потому… жадные, ненасытные касания губ — как в последний раз, — так прекрасно различимые высокие стоны, головокружительная близость прекрасно отвлекали их обоих от растяжки, пока с ней не было покончено. Пока Кавех, будто делав это сотни раз, в доли секунды одной рукой не расправился с завязками узких штанов, пока не обхватил пальцами его член и не опустился — куда резче и настойчивее, чем аль-Хайтам — на его член. Мужчина не сдерживался раньше. Но только теперь Кавех смог сполна насладиться тем, как глубоко, искренне и бархатно звучали его настоящие стоны. Он замер, позволяя себе вслушиваться протяжный возглас, который аль-Хайтам издал, откинув голову и открывая выделяющийся кадык для очередного поцелуя. Видеть его таким, слышать его таким, чувствовать его в самом себе — и вместе с этим чувствовать, насколько он сам был желанен — стоило абсолютно всего. И всё же прежде, чем дать воспоминаниям о прошлом занять хотя бы кусочек его сознания, преднамеренно и целиком отданного аль-Хайтаму, юноша принялся рвано, настойчиво двигаться, будто дразня его, срывая с его губ всё новые стоны — и часто заглушая их чувственными поцелуями. Они не говорили ни о чём. Да и не нужно это было — сжавшиеся на его бёдрах пальцы мужчины, его расфокусированный, пьянящий хищный взгляд, тяжёлое дыхание, язык, скользящий по губам Кавеха — и его собственные развязные жесты бёдрами, изучающе блуждающие по полуобнажённому телу ладони, растрёпанные волосы говорили всё за них обоих. Они были одним. Во всех возможных смыслах — они слились не только телами, но и чувствами, раз за разом угадывая до мелочей желания друг друга, когда менялся темп или угол, когда аль-Хайтам решил всё же вернуть себе инициативу, сперва приподняв его бёдра руками и какое-то время двигаясь самостоятельно, а затем и вовсе выскальзывая из-под Кавеха, чтобы плавно переместиться за его спину, прижаться к ней грудью и всем своим телом, войти уже самому и начать двигаться по-своему плавно и чувственно. Когда юноша, совершенно млея от удовольствия, всё же через какое-то время отстранил его, чтобы развернуться и вернуть себе поцелуи — и эти его чёртовы глаза. Он хотел брать своё сам. Хотел видеть румянец на бледных щеках, испарину на его лбу, желание на лице. Это всё принадлежало Кавеху. А он принадлежал аль-Хайтаму — на самом деле, уже давно, но лишь теперь давая ему это понять. Они наслаждались друг другом вместо всего мира. Который больше толком и не был нужен. Они наслаждались друг другом на полную, так, как никто из них и представить прежде не мог, и так, что, когда всё кончилось, ещё долгое время безуспешно старались восстановить хоть дыхание, хоть разум, крепко прижавшись друг к другу разгорячёнными телами и покрывая кожу смазанными поцелуями. Взгляд янтарных глаз медленно опустился к городу — казавшемуся отсюда таким далёким и чуждым и слишком уж явно проигрывающему растекающейся тьме. Веки слегка устало опустились, и Кавех тихо вздохнул, сильнее прижимаясь к аль-Хайтаму и утыкаясь носом в рельефное плечо. — Осталось чуть-чуть… — прошептал он, куда больше обращая внимание на всё ещё тяжёлое дыхание мужчины, чем на уже доносящиеся до них крики откуда-то снизу. — Да. — секретарь Академии вздохнул, уверенным движением одной руки обнимая Кавеха крепче. Его обычно твёрдый голос приобрёл глуховатый отзвук лиственного шелеста. И хотя в этом и можно было услышать слабость… Кавех чувствовал себя в полной безопасности здесь и сейчас. Какая глупость! И совершенно идиотская ирония. Было очевидно, что им обоим очень скоро — слишком скоро — придёт конец. Что не будет больше… ничего. Ни их общего дома с совершенно отвратительными тумбочками, купленными аль-Хайтамом. Ни бессмысленных, но таких родных склок о чувственности и логике. Ни рынка, куда Кавех спешил каждое утро, стоило подняться солнцу, чтобы к завтраку у них были самые свежие фрукты. Ни куч бумаг, в которых аль-Хайтам копался с таким увлечением, какое он мог только мечтать увидеть при взгляде на себя… Теперь увидел. И, наверное, нужно было думать “да толку?”. Нужно было мелко дрожать от всё усиливающихся воплей приближающихся безумцев и резни, но… дальше необыкновенных бирюзово-огненных глаз мира больше не существовало. — Жаль, что… только теперь. — Кавех по-детски улыбнулся, чуть потираясь лбом о плечо мужчины. И куда же подевалось всё красноречие секретаря Академии, который всегда, абсолютно всегда умел подобрать до колкости точные слова? В последние минуты он не собирался предаваться сомнениям и неуверенности — он, Кавех, был той самой причиной, по которой аль-Хайтам не мог говорить напрямую. — Почему же жаль? — отозвался он, слегка отстраняясь и мягко беря ладони мужчины в свои, заглядывая в его глаза со всей трепетной влюблённостью, которую больше не было нужды прятать. — Слишком мало. — времени. Прикосновений. Открытых чувственных взглядов. Слишком мало было всего — и Кавех это прекрасно понимал. Но даже осознание скорой кончины всего не могло и тени положить на его абсолютное счастье от того, что между ними… всё случилось. — А ты что же, думал жить вечно? — немного лукаво усмехнулся он, приподнимая пальцы аль-Хайтама и со всей возможной нежностью касаясь их губами. — Нет, но… — Нам так или иначе суждено было когда-нибудь умереть. — беззаботно повёл плечом Кавех. Ну надо же, в конечном итоге это он успокаивал мужчину. Вполне логично было ожидать чего-то обратного… видимо, он и правда часто прибеднялся. — Ни жизнь, ни хорошее вино, ни увлекательная книга не длятся вечно. И даже самое крепкое и изумительное здание… однажды рухнет. И это вовсе не трагедия. Куда тоскливее было бы, не будь в жизни ни вина, ни книг. И самой страшной бедой, не будь в мире дома… нашего дома. Аль-Хайтам улыбнулся — искренне, любяще, но слегка устало. Кавех был хорошим. Самым лучшим, на самом деле — и мужчине попросту хотелось бы раньше перестать бояться сказать ему об этом. Но, что ж… — Ты прав. Пожалуй, я просто… счастлив, что теперь мы вместе. До конца. — До конца. — кивнул Кавех, чуть сжимая его пальцы, подаваясь вперёд и уверенно целуя его — и совершенно не слыша истерического вопля успевших подняться на крышу безумцев.