.белый кролик в моей голове

у ромы взгляд побитой, выброшенной собаки. он сидит дальше всех, крутит в руках стакан и выглядит, будто покойник. мире должно быть насрать. и ему правда насрать. ровно до момента, пока кушнарёв не встречается с ним глазами. и не может заставить себя отвернуться. глаза у ромы чёрные, тянут, словно блэкхолл, и мира даже не думает им противиться. зачем лишать себя удовольствия? он нависает над ромой чёрной, пасмурной тучей. смотрит с лисьим прищуром, склоняет голову на бок. — чё в стакане? — в душе не ебу. на, понюхай. чё это? в нос бьёт чем-то кислым и одновременно приторным. мира кривит брезгливо губы, отодвигает от себя протянутый ромой стакан. и осуждающе качает головой. — у меня есть лучше. ромин взгляд, мёртвый и тусклый, загорается всего на мгновение, но и этой доли секунды мире хватает. он улыбается уголками губ, выпрямляется. и протягивает роме руку. в кроличьи норы стоит прыгать вместе.

***

у ромы заразительный смех. звонкий, яркий, живой. мира любуется его широкой улыбкой, вторит его смеху своим, рассыпая по столу белый порошок по второму кругу. делит дорожками, сворачивает мятую купюру в трубочку и наклоняется вниз, чтобы шумно втянуть и откинуться обратно в кресло. рома следит за ним внимательно, за каждым его жестом, за каждым движением длинных пальцев. и любуется сам. мира красивый. и ещё красивее в своём белом безумии, когда скалит зубы в улыбке и закатывает глаза. он не язвит, не пытается задеть, пусть и шутки у него всё равно остаются токсичными. кушнарёв на это закрывает глаза — его всё в мире устраивает. во всех возможных смыслах. и сам мира тоже устраивает. потому что он точно такой же. разбитый, переёбанный, умудряющийся держать маску снежной королевы так уверенно, что рома ему искренне и сильно завидует. ему хочется также. только для этого нет никаких ресурсов. но с мирой не нужно стараться выглядеть лучше. особенно, когда они оба в таком состоянии. рома чувствует взгляд на себе каждой клеточкой тела. мира не делает ничего, только смотрит безумно и хищно, и от его взгляда рома готов только сильнее вжимается в спинку стула. потому что мира трогает кожу одними только глазами, лезет под неё, вспарывает, вываливая наружу мясо и кости вперемешку с порванной в клочья душой. и роме это нравится. потому что рома сейчас — один сплошной оголённый нерв. трогай, сколько угодно. только не останавливайся. и мире хочется трогать. но уже явно не только глазами. это видно во взгляде, в наглой ухмылке. а роме не хочется ему противиться. совсем. вообще. потому что мира всё ещё безумно красивый. от него трясутся руки, дрожат ресницы. и зияющая пустота внутри рядом с ним перестаёт отдавать тянущей болью. новая дорожка. новый довольный вздох миры, от которого рому бросает в жар. и сразу же в холод, когда он поднимает взгляд. по бледной коже стекает яркая, бордовая кровь, только миру это никак не волнует. настолько, что он даже не вытирает потёкший нос. зато смотрит на рому так выжидающе и пристально, что ему не нужна команда, чтобы за секунду оказаться рядом. сесть возле ног, вжаться всем телом в худые колени под пожирающим заживо взглядом. — оближешь? рому не нужно просить дважды. он подаётся вверх, пока мира тянется вниз. подставляет ему лицо под горячий, влажный язык, и кровь миры бьёт в голову не хуже нескольких дорожек кокса вперемешку с ещё какой-то дрянью. пьянит, кружит и мутит, уносит в самую глубокую из кроличьих нор. из такой не выбраться самостоятельно. а рома и не хочет. зато хочет эту бледную кожу, эту кровь на снегу, пальцами бы зарыться до онемения каждого нерва, чтобы потом обожгло немыслимым холодом. и он зарывается. лезет под плотный худак руками, живот впалый царапает нестриженными ногтями под довольный вздох своей зазеркальной алисы — алисе уже хватит, алисе уже снесло голову с плеч. его алиса тихо смеётся от приятной щекотки, таким пьяным, хрустальным смехом, что у ромы внутри все органы скручиваются в тугую пружину. ещё немного, ещё чуть-чуть — лопнет, разорвёт на части, забрызгает одежду алисы гнилыми внутренностями. и рома сдерживается. его алиса не заслуживает такой грязи. — ром. рома не отвечает. рома щекой жмётся к худой груди, как к святыне, только не молится — не знает ни одной из молитв. — ром, ты как? пальцы трогают щёку, гладят так осторожно и бережно, что роме хочется остаться здесь навсегда, глубоко в норе, лишь с этими руками на своей коже. — тебе хватит. ему не хватит. ему мало — касаний, тепла, мягкости рук своей безумной алисы. но алиса сама рушит зеркало, вытаскивая его за собой. *** его тошнит так, как никогда в жизни, пока мира с сочувствующим видом стоит рядом с кружкой крепкого кофе. не так себе рома представлял утро рядом с ним — в совершенно детских фантазиях всё было так, как бывает обычно в кино. и точно без объятий с унитазом на протяжении десяти минут. — скажи спасибо, что не передоз. рома в ответ хрипит нечто, напоминающее это самое спасибо, и его скручивает очередной спазм, на что мира качает головой. и если рома не так себе представлял пробуждение, то мира — очень даже. потому что у них нет ничего святого. и души, на самом деле, тоже не осталось. но мире как-то и плевать. потому что рядом с ромой просто, а сам рома — оголённый нерв искренности. особенно, когда теряет себя. а мире очень этого не хватает. — в следующий раз позову тебя на свидание в кино. хоть там не откинешься. рома на это лишь поворачивает голову, смотря вопросительно и непонимающе до конца, словно ему послышалось. мира ловит этот взгляд, но не отвечает на него. лишь жмёт плечами и уходит обратно на кухню.