Тарелка

— Ещё раз. Осознание очередной предстоящей агонии прошибло Илью с ног до головы. Наверное, когда все в детстве вызывали Пушкина, он ненароком продал душу дьяволу, а теперь расплачивается. А может, Кашин и сам дьявол воплоти. Мягкий пушистый коврик совершенно не спасает колени; Илья всё так же стоит на полу, упираясь щекой в искусственный мех. Он елозит, но распорка даёт мало возможностей для манёвра. — Ну, чего ты? — удивительно ласково Даня гладит его по спине, будто это не он доит Илью уже битый час. — Последний раз, честно. Для меня. Для тебя, Данечка, для тебя, для кого ж, блять, ещё? Чужие касания отзываются не то мурашками, не то ожогами. Слишком много чувств испытывает Илья и слишком мало возможностей есть для их выражения: кляп во рту давно не спасает от стекающих вязких слюней, кожаные кольца наручников за спиной натирают запястья и заставляют руки неметь, а на глазах красуется туго завязанная тёмная лента. Даня выжимает из него последние соки. Ещё чуть-чуть и он реально почувствует себя тёлкой, чьи соски битый час насилует доярка в надежде, что сейчас-то молоко точно польётся. По сути, так оно и было. Только вместо вымени – его член. Сам их секс происходил достаточно редко, но то, каким он был, вводил Корякова в благоговейный ужас. Многочасовые, странные и порой мерзкие размышления сводили его к единственному возможному выводу: они два конченых извращенца. И это им чертовски нравится. Сейчас Илья обезоружен и обездвижен. Это его пик. Его предел. И Дане остаётся только гадать, насколько мокрые у того глаза и насколько жалобный, страдальческий взгляд. А жаль. Ведь выражение боли, удовольствия и мучений на чужой морде было бы хорошей наградой за усердную работу Кашина над Илюшиным ментальным и физическим состоянием. В качестве бонуса на ягодицах всё ещё горели красные полосы от ударов, а в измученной дырке блестел фиолетовый кристаллик. Анальная пробка с вибрацией особенно пришлась Кашину по душе. Чего только люди не придумают, да? Вот же кому-то делать было нехуй. Даня откровенно игрался, когда после высокой мощности включил обратно самый слабый режим. Так думал Илья. На деле это нужно было для того, чтобы вернуть чувствительность: внизу тот уже мало что чувствовал, кроме жгучей колючей боли в ногах. А ещё не хотелось, чтобы Илюша потерял сознание от продолжительной мощной вибрации. В очередной раз. — Что, не хочешь для меня постараться? — спрашивает Даня, и Илья, даже не видя лица, слышит эту садистскую ухмылку. — Я знаю, что хочешь. Он так близко. Илья чуть ли не кожей ощущает шаги своего владельца, но ему остаётся лишь скулить: то ли одобрительно, то ли умоляюще. Если он умрёт, виноват в этом будет только Кашин. — Ты же будешь хорошим мальчиком, да? Будешь? Илья не хочет соглашаться. Это позор. Но пальцы сжимают мошонку так, что выбора не остаётся, и он слабо кивает. — Молодец какой. Его грубость заменяется ласковыми поглаживаниями, от которых опавший член еле ощутимо напрягается снова. Илья – безвольная игрушка. Хочет он того или нет, его тело само даёт нужную хозяину реакцию. — Прирождённая шлюха. Каждое слово отзывается в сознании болезненным возбуждением. Да, Даня. Да, блять, ты прав как никогда. И, конечно же, стоит ему сконцентрироваться на получении оргазма, как заботливая рука исчезает, оставляя беспомощно молить о пощаде. Мычать. Как ёбаная корова. Очередной шлепок раздаётся звоном в ушах. На этот раз не стеком, всего лишь ладонью, но раздражённой коже этого достаточно, чтобы жжение вернулось чуть ли не с удвоенной силой. Результат закрепляется, когда Даня со всей дури впивается ногтями в ягодицы, раздвигая их в разные стороны. Илья даже пискнуть не успевает, как чувствует что-то мокрое и горячее. Сука. — Нравится же, да? Хочешь, чтобы тебя вылизали как следует? Господи, да, хочет! Он бы заорал во всю глотку, как ему нужен этот длинный грязный язык внутри себя, если бы не чёртов кляп. Влажные причмокивания только усугубляли его расшатанное состояние; он откровенно тёрся о подставленный рот. Как Илья вообще позволил себе пасть так низко? В какой момент перспективный молодой музыкант превратился в последнюю страдающую от невыносимой сексуальной жажды блядь? Наверное, с того самого дня, как встретился глазами с этим рыжим Асмодеем. Наконец-то пробка выходит с громким чвоком, от чего Илья слабо выгибается в пояснице. Чувство пустоты теперь кажется совсем чуждым, но облегчение вырывает из груди глубокий вздох. Даня видит, как тот хочет ласки, как ёрзает и молит всем телом, чтобы он вошёл внутрь. Даня с удовольствием это даст. Илья воет, скулит в кляп чуть слышно, когда Кашин всё-таки хватается за его задницу двумя руками и широко мажет. — Не дёргайся, — холодный тон заставляет его внутренности свернуться в клубок. Снова шлепок. Тело Ильи мелко трясёт, когда в нём скользит Данин язык. Чертовски горячий; двигается с таким ритмом, что Коряков не сдерживает фантазии о том, как бы в него сейчас вбивался чужой крепкий член. Он пытается помочь, поддаётся бёдрами навстречу, но после нескольких звонких ударов понимает, что не стоит, и лишь вздрагивает от каждого неаккуратного прикосновения. Даня его не щадит. Движения быстрые и резкие, не мешает даже неприятный вкус силиконовой смазки. Он и не думает отстраняться, стимулируя податливое отверстие то внутри, то снаружи, впивается пальцами в Илюхины ноги так, что остаются следы от ногтей. И Илья не может держаться. С каждой секундой его член всё твёрже, а полупрозрачные капли предэякулята вновь пачкают белый коврик. Наверное, он бы кончил от одного лишь вылизывания, если бы Даня не остановился, снова вставив пробку и врубив на полную мощность. Глаза непроизвольно закатываются, обильнее выделяются слюни, образуя вязкую лужу. Ещё бы немного. Оставалось совсем чуть-чуть до долгожданного Рая, но нет. Не получилось. Илья готов позорно зареветь, как девчонка, но всё-таки держится из последних сил. Его предоргазм выдают только очень уж жалобные мычания и непроизвольные сокращения мышц: от такой резкости он дёргается чуть ли не в конвульсиях, то ползая по коврику, то ударяясь боком об диван. Когда Даня отходит в другой конец комнаты, Илья слышит, как открывается нижний ящик блядского шкафа. Арсенал их постели за долгое время накопился довольно внушительный, а потому его может ждать что угодно: от банального ремня для удушения до противных зажимов на соски. Немного возни, и к вибрации внутри него добавляется ещё одно жужжание. Даня не спрашивает, готов ли его Илюша. Его Илюша готов всегда. К вибратору на члене – тем более. Новая волна ощущений смывает все предыдущие. Весь мир сужается до этой комнаты пыток, где он провёл уже не один час, безуспешно пытаясь кончить. Игрушка в чужой руке меняет нажим, елозит по стволу, проверяя Илью на прочность. Никакой милости. Пальцы свободной руки грубо тянут вверх, за загривок, переводя тело в вертикальное положение. Бедные колени дрожат, выдерживают с божьей помощью, не иначе. Не сказав ни слова, Даня обводит его сосок языком, от чего Коряков вновь безвольно хнычет. Тот дразнится: облизывает, покусывает, с влажным причмокиванием оттягивает чувствительную кожу, не останавливаясь ни вверху, ни внизу. Концентрироваться на чём-то одном невозможно, и Илья думает, что это испытание не закончится никогда. Казалось бы, вот она, долгожданная разрядка, но очередной укус совсем сбивает его с пути. — Ну давай, мой хороший, — мурлычет Кашин откуда-то снизу. — Почему не кончаешь? Я тебе не нравлюсь? Издевается, гнида. Илья мотает головой, зная, что за неправильным ответом последует наказание пожёстче, чем всё, что он уже пережил. Как бы его задобрить? — Я же вижу, что ты готов, — он приставляет вибратор к чувствительной головке, от чего Коряков не выдерживает равновесия и падает ему в руки. — Тихо-тихо… Мы ещё не закончили. Илья чувствует, как бьётся собственный пульс в ушах, как страдают мышцы, пребывая в агонии, и как напрягаются бёдра, когда чужая рука с игрушкой проезжается по уретре с уздечкой. Это самые чувствительные зоны, и касания к ним после всего произошедшего самые мучительные. Чёрная повязка на глазах скрывает происходящее, а потому всё, что происходит, становится еще более изнурительным. Почти болезненным. Он не видит, сколько времени прошло. Он напрочь забыл, какое сегодня число. Он вот-вот забудет собственное имя, фамилию и из какой женщины вылез. Илья выгибается так, что парочка позвонков хрустит. От того, как вибратор скользит по стволу, подгибаются пальцы ног. Крайняя плоть приятно двигается вверх-вниз, а вибрация мощного моторчика игрушки распространяется по всему члену. И Коряков просто утопает в ощущениях, когда и сзади, и спереди ужасно распирает. Кашин берёт плавный, не очень быстрый темп, но Илья еле дышит. Мечется: то отодвигается немного, то, будто передумав, льнёт обратно, под чужие нестерпимые ласки, под родные руки. Скулит, шумно дышит, издаёт грудные стоны, чувствуя, как его морально уничтожают. Он постепенно теряет себя, превращаясь в ненасытное грязное животное. Ластится к чужому телу, словно кот: то ли для того, что задобрить Данечку, то ли потому, что никакие части тела больше не слушаются, и упереться просто не на что. — У меня есть для тебя ещё один сюрприз, — шепчет Даня с улыбкой. Илья хотел было ответить, что сюрпризов на сегодня хватит, но уже поздно. Его соски ощутимо сжали. Хотелось вскрикнуть, но он мог лишь пытаться сглатывать слюни. Хватило несколько секунд, чтобы Коряков сообразил, что это зажимы. Теперь соски стискивают не губы, а грёбаный силикон. Пока ещё не так сильно, но лучше лишний раз не выёбываться. Ещё и вибратор исчез, оставив его с одной только пробкой. — Хочешь его обратно? Пара коротких кивков. — Верну тогда, когда захочу. Внезапно для Ильи зажимы завибрировали, и его дрожащее, изнемогающее тело вновь поймали в объятия. Это точно не закончится никогда. Грубые пальцы только дразнили, то и дело дотрагиваясь до чувствительной груди, чтобы вызвать новую волну не то боли, не то удовольствия. Ещё туже. Ещё острее. Когда Даня надавил на сосок кончиком языка, Илья понял, как дико ноют яйца от накопившегося возбуждения. Конечно, после предыдущих заходов кончить, мягко говоря, тяжело, потому он был готов уже молиться о божественном благословении. — Ты такой смешной, когда умоляешь. Откуда он, блять, узнал? Хотя это даже не удивительно. Даня знает его вдоль и поперёк, каждую клеточку, каждую грязную мысль. Он и сам, небось, живое порождение его больного сознания. — Ладно, Илюш, хватит с тебя, наверное, — от этого низкого голоса бегут мурашки по спине. Слышится звяк – это расстёгивается ремень на штанах Данилы. Илью посещают флешбеки, как этот самый ремень с оттягом проезжался по его некогда девственно бледным ягодицам, и он тут же вскидывает голову. — Не боись, пиздить больше не буду. Говорит одно, но нарочно ласково оглаживает щёку Илюши бляхой. Смотреть на то, как он ссыкливо тушуется от любого звука и касания – одно удовольствие. Даня окончательно скидывает штаны вместе с нижним бельем вниз и бросает их куда-то в угол. Его рука зарывается в чужие волосы и, спустившись на затылок, расстёгивает кляп. Первые десять секунд Илья даже поверить не может в то, что наконец-то смыкает челюсти. Стучит зубами пару раз, чтобы осознать: во рту, наконец, пусто, и можно, ничего себе, глотать слюну. Даня ухмыляется, приподнимая его подбородок, чтобы открыть податливый рот большим пальцем. Убрав руки, без лишних слов тычет стояком в Илюшины губы, оттягивая нижнюю. Знает, что его мальчик чувствует, когда нельзя выпускать зубы. Запах пота и выступающей смазки сводит с ума, и Илья сразу облизывает головку, мягко надавливая на уретру. Распухшие влажные губы аккуратно отодвигают крайнюю плоть. Он бы с удовольствием проследил за Даниной реакцией, но злоебучая повязка всё ещё защищает глаза от внешнего мира. — Хорошо поработаешь — и будет тебе награда. Кашин гладит его по макушке, как щенка, треплет взъерошенные пряди, и прекрасно знает наперёд, что с последним экзаменом тот справится на отлично. Не зря же так много тренировались. Илья воспринимает это как личный вызов. Ещё не совсем отвыкший от кляпа язык прижимается к стволу, чтобы слизать со своего хозяина всю грязь. С руками, конечно, было бы проще и стоять, и доставлять удовольствие, но если Даня решил так, значит, будет так и никак иначе. Он целует, заглатывает почти до упора, щекоча нос рыжими волосами, и снова целует, посасывает, как самый сладкий фруктовый лёд. Кашину остаётся лишь спёрто дышать, наслаждаясь плодами своей воспитательной работы. — Вот так… Хороший мальчик… Для Илюши нет похвалы престижнее. Для закрепления результата он спускается к яйцам, чтобы не оставить ни сантиметра сухой кожи. Всё ещё ничего не видя, он ориентируется на Данином теле лучше, чем сам Даня. И точно знает, куда надавить, чтобы тот еле сдерживал стоны. — Я смотрю, кто-то изголодался по члену? — спрашивает с намёком, оттягивая послушную животинку от себя. Та радостно кивает. Чувствует предстоящий кайф. — Хочешь, чтобы я взял тебя прямо тут, на полу, как последнюю шавку? — снова утвердительный кивок. — А ты готов? — ехидничает, тварь, ведь знает, что ответ с самого начала был положительный. Без лишних прелюдий Илью нагибают к ковру. Суставы ноют невыносимо, колени особенно, но он терпит. Терпит и не жалуется. Еле стоит правда, но всё же… — Ну что? Хочешь своего хозяина, да? — Даня с наслаждением потирается о сочную задницу. — Чтобы отодрал тебя, как течную суку? — Хочу, — губы еле шевелятся, как и язык. Илья пытается выдавить из себя хоть что-то, но челюсти будто забыли, как двигались всего пару часов назад. Голос совершенно не слушается: сиплый и тихий. И очень возбуждённый. Дане кажется, что ни в одной филармонии он не услышит симфонии лучше. — Плохо слышно, — Даня несильно шлёпает одну из раскрасневшихся ягодиц, оттягивает и сжимает. — Не хочешь – так и скажи. Оставлю тебя тут на всю ночь с пробкой в жопе, и… — Не надо! Я хочу! Хочу… — Илья скорее жалостливо всхлипывает, чем даёт чёткий ответ. К счастью, Кашину достаточно и этого: сам уже еле держится. Пальцы предательски дрожат, пока он открывает упаковку презерватива. Жаль, что Илье не видно. — Вот теперь хорошо, — шепчет Даня в самое ухо, наваливаясь всем весом. Пробка заменяется членом настолько резко и быстро, что Илья не успевает сообразить ровным счётом ничего. Лишь когда слышится хлопок кожи о кожу, он полностью ощущает, насколько у Дани было поистине каменное терпение всё это время. Какой же он, блять, твёрдый. Чувство заполненности удушает Илью настолько, что спирает дыхание и слезятся глаза. Кажется, он готов излиться и умереть прямо сейчас. Всё тело горит и ломит, аж колени разъезжаются. Илюша не знает, откуда находит силы, чтобы не отключиться, когда Кашин хватает его за онемевшие руки и с силой вдалбливает в коврик, заставляя елозить лицом по ворсу. Внутри всё отвратительно хлюпает, от чего топит жгучий стыд. Стыд за то, какая он шлюха. За то, с какой лёгкостью принимает в себя чужой член. Раздолбанная. Конченая. Блядота. Финальным аккордом выступает момент, когда Даня сжимает его горло двумя руками, удерживая на весу, и чуть прижимая уставшее тело к себе. Наверное, так душить умеет только он. Это сродни искусству. Всего на мгновение мир, и так не имевший значения, просто исчезает перед поплывшим взглядом. Не остаётся ничего: ни зрения, ни голоса, ни кислорода. Лёгкие горят огнём, глаза закатываются, а изо рта на собственную грудь и Данины пальцы капает пузырчатая слюна. Илья будто реально тупеет с каждой секундой. В голове ни единой связной мысли. Только его имя. — Даня, я… — он зовёт его хрипло; пытается, хочет сказать хоть что-то, но каждая буква даётся с трудом. Хват на шее ослабляется. Дане не нужны объяснения – и так понимает. Как только пальцы дают воздуху вернуться в отмирающий мозг, по венам тут же растекается лихорадочная эйфория. — Даня, Дань, Дань… — автоматически срывается с губ, когда он изливается в подставленное блюдце. — Всё-всё, тише, молодец. Кашин добивает его до конца, чтобы не осталось ни капли, пока тот молит о завершении пытки. С наслаждением наблюдает, как дёргается чужой член. Сперма уже не то, что не выстреливает, а просто стекает вниз белёсой массой. Толчок – и последний сгусток заполняет тарелку. Илья сжимается так сильно, что сам Даня не сдерживается и стонет сквозь стиснутые зубы, заканчивая в латекс. Дышит тяжело. Чувствует, что выйти так легко не получится. — Какой же ты, блять, охуевший. Он даже не находит в себе сил на новые оскорбления. Илья действительно охуевший и самый горячий человек из всех, кого он знал. Даня даже не уверен, что вообще сможет хотеть кого-либо больше, чем его блядского Илюшу Корякова. Но времени на лишние сантименты нет, и он медленно, с передышками, выходит из сжавшегося тела. В процессе становится ясно, что сам презерватив соскользнул и останется внутри, но это лишь рождает новую идею в извращённой рыжей голове. Когда его отпускают, Илья уже лежит на ковре, обессиленный и замученный, хотя чертовски счастливый. Совсем не замечает, как из растянутой дырки аккуратно вынимают последствие Даниного присутствия. — Хорошо поработал, не придерёшься. Устал, небось? Голодный? Тот слабо кивает, но сильные руки вновь ставят на колени, чтобы сделать то, что они не забудут никогда. Чёрная повязка наконец-то слетает на пол, и Илья первые несколько секунд жмурится от яркого света. Даня сидит на корточках напротив с презервативом в руке. — Готов ужинать, м? — его широченная улыбка выдаёт нездоровое наслаждение от предстоящего зрелища. Илье, конечно, никто не говорил, для чего нужно кончать именно в тарелку, с которой он два дня назад ещё ел человеческую еду, но догадки были. И оправдались. — Готов, — взволнованно отвечает он. Даня выдавливает свою сперму в белковое месиво, чем завершает авторское блюдо. Но коснуться «пищи» Илье не дают. — Сначала хозяин, потом его собственность, — мягко напоминает он, и подносит тарелку к губам, пробуя немного на вкус. Илью удивляет то, как откровенно тот смакует каждую каплю. Гоняет по ротовой полости, смешивает со слюной, будто наслаждается изысканным сливочным кремом. И, конечно же, встаёт на ноги, жестом указывая поднять голову. Пальцы сжимают чужую челюсть. Илья и не думает сопротивляться. Он примет абсолютно всё, если это Даня. Вязкая тонкая нить тянется на целый метр, и падает прямо на язык. Он глотает, не думая, и через несколько секунд их губы соединяются в грязном мокром поцелуе, от которого всё содержимое размазывается прямо по лицам. — Приятного аппетита, — Даня несильно шлёпает его по мокрой щеке и отходит. Кое-как удерживая равновесие, Илья нагибается над тарелкой и слизывает результат своих многочасовых мучений, пачкая нос. Щелчок камеры и вспышка его не смущают – он совсем не против очередных кадров в их пикантную галерею. — Кушай, мой хороший, кушай, — тот гладит по спине с исключительной нежностью, от чего Илье на секунду кажется, что он и есть ничто иное, как преданная псина. Когда он поднимает голову, Даня выглядит явно недовольным: — А это кто не доел, а?! Кому оставил? — и пихает мордой прямо в блюдце. Никаких поблажек даже сейчас. Хозяин строг, но справедлив. — Всё проглотил? Илья показывает язык и их с пустой тарелкой фотографируют на память. Для полного образа не хватает только кожаного ошейника с поводком в Даниной руке. Улыбка на лице хозяина – лучшая награда за его старания. В такие моменты он ясно понимает, почему выбрал для себя именно этого человека. Никто другой не смог бы сделать из него прилежного и покладистого мальчика. А Даня смог.

***

Следующий день они проспали до самого обеда. Окна были завешены плотными темными занавесками, так что разбудили Илью не солнечные лучи, а чужие касания – пальцы аккуратно поглаживали, ерошили тёмные волосы, заставляя мило жмуриться. — С добрым утром, — хитрая мина Кашина сразу выдала его настрой. — С добрым, — прохрипел тот, зарываясь сонным лицом обратно в подушку, и тут же забыл о том, что сказал. Даня отметил, что наблюдать за сонным Ильёй почти так же весело, как за смешными котами. После ванной тот вышел уже почти человеком, и почувствовал невероятный голод, увидев ожидающий его завтрак. Это догадливый Данила постарался, видя, как его трудяге херово с утреца. После сессий он всегда удивительно добрел: и еда в постель, и обнимашки весь день, чуть ли не на руках носил, лишь бы показать свою благодарность и любовь. Обрадованный Илья хотел было приступить к трапезе, но резко замер. События прошлой ночи пронеслись перед глазами мощными вспышками. Он упёрся глазами в стол, словно взглядом пытался прожечь вылизанную дочиста тарелку насквозь. Значит, всё-таки не приснилось.