Punishment.

      Камиль Сен-Санс — Интродукция и Рондо Каприччиозо для скрипки и фортепиано.

      Запах свежей ангельской крови перекатывается на языке сродни вязкой и приторной медовой гущи. Разрушительный каскад из всполохов насильственного цикла — столь чарующий взгляд, и характеризующий веселье в чистейшем его проявлении. Аластор не отказывает себе в широченном оскале, с нескрываемым удовольствием наблюдая разразившуюся сцену жестокости внизу, и лишь после обращает внимание на приближающуюся фигуру главного засранца всей этой эпопеи. Разумеется, все изначально было оговорено, план проработан до мельчайших подробностей, до всех возможных прорех. Он абсолютно точно был убежден в собственной силе, когда самозабвенно пустился в пляс с Адамом, пресыщенно демонстрируя навыки своей демонической сущности. Наступал и наступал, не скупясь на явственные словесные уколы, в желании подстегнуть, указать место, двигаясь столь выверено и искусно, в действительности будто откровенно насмехаясь над своим противником. Указывая на несовершенство его стиля, небрежность и отсутствие изысков. Забавы ради стоит отметить, что происходящее ему напоминает театральную постановку, в которой присутствует активность жестикуляции, зрелищность эмоциональной бури, накал страстей на манер последнего противостояния, которое решит судьбу всего. И как же будоражит эта игра, как потрясающе ярко зияют места разорванных конечностей, истекающих смесью багровых и золоченных пятен, — мазков, смелых и резких, написанных в искрометной художественной технике. Буйство красок. Взыгравший на задворках сознания интерес до последних секунд не смел предположить исход этой битвы, дабы не растерять суть и позволить себе насладиться каждым мгновением, удовлетворив тем самым разыгравшееся эго.       Двойственность ощущений и полное осознание пришло лишь в тот момент, когда следующая атака оппонента вынудила отступить наперекор гордости. Радио-демон растерянно сдвигает брови и сщуривает веки, внезапно осознавая опустошенность и нанесенный вскоре критический урон. Вкус потенциального проигрыша осушает глотку, смешивается с концентратом унижения и помехами в интонации голоса, стекая вниз и опутывая нервные окончания. Он не сразу понимает, что произошло, стискивая открытую рану, но ни в коем случае не лишая себя привычного атрибута сей карнавальной ночи — вымуштрованной улыбки. Даже в такой щепетильной ситуации нельзя терять лицо, это непозволительная роскошь для того, чьё имя должно внушать страх одним своим упоминанием вскользь. Тень охватывает его силуэт в полной мере, затапливая собой и в последний момент скрывая с места развернувшейся схватки.       Отвратительно. Ему претит мысль о том, что позволил себе пропустить этот удар. Позволил окропить себя своей же кровью. Оставить глубокий шрам, который вскоре, разумеется, заживет — однако, фантомное напоминание о нем будет ныть и ныть, пуская жар ярости вдоль перекрестков кровеносной системы. В назидание самонадеянности. Думать об этом уже пачкает церемониал пошатнувшихся мыслей. Думать, блять, и представлять, прокручивая в голове собственную неудачу в самых ярких иллюстрациях. Практически срываясь на разрозненное шипение, когтями впиваясь в ошметки торчащего мяса сильнее внутрь, словно бы стараясь нанести себе ущерб глубже, дабы перекрыть существующий. И сколь унизительно вышагивать к излюбленной радиостанции в согнутом состоянии, придерживая вспоротый живот и грудь с целью не уронить чего лишнего по пути. Благо его никто не видит. Единственный, перед кем он потерял достоинство — это он сам. Паршиво. Как же, черт подери, паршиво. До треска костей. До зубного скрежета. И белых пятен перед глазами. Зрение давно ушло в расфокус, слабость сковала его свинцовыми тисками, затягивая все ниже и ниже, пока колени в конечном итоге не пошатнулись, теряя под собой опору.       В какой-то момент Аластор и вовсе перестал ощущать весомость своего тела, смирившись с тем, что некоторое время придется провести на полу, вдали от ненужного внимания, восстанавливая силы и попутно залечивая себя. Слабый шорох радиоволн нарушал тишину атмосферы вокруг, но вскоре к нему присоединились чужие, сторонние шаги. Он четко их улавливал, дергая кончиком навострившегося уха и тут же сжимая когтистую ладонь вокруг переломанного напополам микрофона. Надо же, кто-то застал его в столь унизительном состоянии и наверняка был готов воспользоваться ситуацией. Черта с два. — Знаешь ли, гордыня — первородный грех, — со смешком протягивает голос, нарочито растягивая гласные и давая уловить плавность сквозящего удовольствия в вибрации голосовых связок. — Я, конечно, предполагал, что у тебя нет и шанса перед Адамом, но опозориться с таким треском? Определенно, ты произвел очередной фурор. Распознать, кому именно принадлежала эта захудалая речь не составило особого труда. Радио-демон слишком хорошо знал и чувствовал ауру, окутавшую пространство вокруг них в небольшом помещении его обители. Взгляд метнулся к говорившему, начиная от педантично отполированных до блеска сапог и заскользил вверх по точёной фигуре в белоснежном костюме, приковывая внимание к лицу, на котором красовалась излюбленная усмешка — Люцифер, мать его, владыка всея преисподней, Магне. Собственной персоной. Уж кого-кого, а его морду видеть хотелось меньше всего. Уж точно не после того, что произошло. — Ваше сиятельство, какая честь. Проделали такой путь, чтобы поглумиться над каким-то демоном? — уголок собственных губ дергается, упрямо демонстрируя ответный изгиб, больше походящий на звериный оскал загнанного в угол животного, готового сорваться на гортанный рык и впиться острыми клыками прямо в глотку нарушителя. Здравый рассудок рассылает по телу сигналы, намереваясь заставить себя встать с места, но сил хватает лишь на то, чтобы принять сидячее положение и опереться спиной о стену. — Как мелочно, очень соответствует вашему образу. Наблюдающий за этими потугами дьявол не спешит отвечать на пустые колкости, пропускает длительную паузу, будто позволяет себе прочувствовать всю тонкость и ироничность момента. — Избавь меня от жалких попыток язвить в своем-то плачевном состоянии, — столь же легко и небрежно кидает тот, вскоре материализуя в руках трость с треклятым яблоком у самого верхнего наконечника и по обыкновению опираясь о него для пущего удобства. — Чарли попросила разыскать тебя. Аластор хищно щурится, не отрывая взгляда. Его и без того шаткое сознание отказывается соглашаться с данностью своего провала, но возразить он не смеет. Язык не поворачивается, с учетом нынешних обстоятельств. Плотно сжатая челюсть издает характерный скрип от перспективы того, что Люцифер не упустит возможности придать всеобщему обозрению исходы его поражения. А посему молчит, не находясь ответом и выжидая дальнейших событий. — О, не переживай, я не собираюсь уличать тебя в твоей абсолютной бесполезности моей дочери, — со смешком продолжает в той же манере, будто упиваясь положением. — Она слишком слепо доверяет тебе, а рушить её надежды как-то совсем не по-отцовски, все же и ты внес какой-то вклад в эту победу. Значит, все-таки одержали верх. Что-ж, появление короля наверняка сыграло решающую роль, как бы прискорбно не звучало. — И к чему вся эта бравада, сэр? Вы, надо полагать, не просто по указке своего отпрыска явились сюда. — А ты умеешь быть проницательным, когда это не нужно. — Я предпочитаю выигрывать на контрасте. — В случае с Адамом твой принцип явно забарахлил. — Шел бы ты нахуй. Люцифер выгибает бровь, откровенно удивляясь чужому хамству в свой адрес — многие и за малое лишались головы, корчась в предсмертной агонии. Многие, но не все. Исключением из правил является тот, кто сейчас находится на грани между жизнью и смертью. — Твоя дерзость не знает пределов, — на тон ниже отвечает, сужая зрачки. — Ровно, как и Ваше превосходительство не знает личных границ. — Мне они ни к чему в общении с чернью. — Занятная аффирмация, раз вы до сих пор здесь. И все же, сколько спеси для того, кто поджав хвост, сбежал с поля битвы, скрываясь ото всех в последние мгновения. Магне чувствует, как нервно дергается веко, а колючее раздражение облизывает холку, скатываясь от седьмого шейного вдоль позвоночного столба. Но сдерживает себя, у него есть планы и он не собирается идти на поводу у гнева. Не сейчас. — Я пришел, чтобы проведать тебя, и, несмотря на непомерность твоего хамского поведения, проявить милосердие, — в скором времени он сдвигается с места, сокращая расстояние между ними двумя. — Как благородно, сэр, но не сочтите за грубость, в подачках я не нуждаюсь, — и хочется взорваться уродливым смехом, плюнуть в эту ангельскую рожу и послать к чертовой матери, но сам демон прекрасно понимает, что ни к чему хорошему это не приведет. — Жаль. Мне казалось, ты дорожишь своей репутацией, — пальцами обозначив «кавычки», Самаэль останавливается перед самым носом собеседника, протягивая трость к чужому подбородку, чтобы приподнять, вынуждая глядеть на себя снизу вверх. Каждое движение не лишено грации, каждый жест преисполнен величием — он одним видом говорит «знай свое место, шелудивый пёс». И Аластора это злит, он убежден, что вся эта эскапада вызвана только одним мотивом — растоптать его достоинство и продемонстрировать своё превосходство. Радио-демон резко отклоняет голову, соскальзывая с яблочного основания и тут же морщится от вспышки болевых ощущений, вжимаясь затылком в бетонную поверхность. — Я бы на твоем месте не двигался, — хохотнув, Люцифер сгибает колени, опускаясь до уровня чужого лица и хватая ладонью лацкан обагрившихся кровью одежд, с силой сжимает, тут же притягивая к себе и нарушая тем самым последние крохи социально-неприемлемой дистанции. — Мы оба знаем, что тебе понадобится уйма времени, чтобы восстановиться после такой травмы, и не факт, что обойдется без последствий. Ангельские силы неровня демоническим. То, что ты не сдох до сих пор — невероятное везение. — Какого черта ты от меня хочешь? — шипит помехами, стараясь вложить в интонацию как можно больше яда. Признаться в этом дерьмово, но слова, исходящие с бледных уст в такой близости, буквально плещутся истиной. Ему в действительности повезло. И от этого хуже всего. Свободная рука стягивает чужое запястье, рефлекторно скорее, в желании переломить или на крайний случай хотя бы одёрнуть от себя. Успехом не увенчается ни одно, ни другое. — Все очень просто, Аластор, я ведь могу залечить все твои раны одним щелчком пальцев и вывернуть ситуацию в угоду твоей репутации, — не без удовольствия отвечает дьявол, неспешно обводя кончиком раздвоенного языка кромку острейших зубов. Змеиного шепотка в довесок не хватает, чтобы повторить картину Эдемской давности — змей искуситель во всей своей красе и увлеченная его сладкими речами Ева. — Вашему Высочеству вздумалось заняться благотворительностью? Слабо верится, ха-ха, — столь же едко подмечает демон, не прерывая зрительный контакт. — Ты прав, просто так ничего не бывает — взамен я попрошу у тебя сущую мелочь в сравнении с тем, какой милостью одарю и… — Не интересует. Ответ следует незамедлительно. Прерывает на полуслове в очередной раз удивленного Самаэля, оставляя того с застывшими в параличе полураскрытыми губами, на которых хранится невысказанная фраза. Он пропускает заминку, лишь с пол-секунды всматриваясь анализирующим взглядом в чужие глаза, словно бы стремясь найти в них хоть намёк на сомнение. К своему же изумлению, не находит. Алые роговицы всё так же искажены смехом, уверенностью в себе и надменным блеском. Путём конструктивного диалога определенно не добиться того, зачем он в принципе пожаловал в это убогое, полуразрушенное место. Он хотел по-хорошему. Он давал шанс. Он, Владыка Ада, проявил добродетель в отношении прислуги. И получил блядский отказ. Неслыханная дерзость, с которой этот олений выродок смеет с ним вести беседу неописуема. Собственная ладонь крепчает, вскоре прилагая больше сил для того, чтобы встряхнуть чужое тело и разом впечатать в ту же стену до последующих рывков надсадного кашля, рвущего глотку и характерных трещин, исходящих вдоль и поперек. — Перебивать своего короля непростительно, Аластор. Тебе давно пора преподать урок хороших манер. Последние слова утопают на грани звучания. Предупреждений было достаточно. Это же несет утвердительный характер и отображает последствия, которые Радио-демон своими же руками навлёк на себя. Люцифер не дает опомниться после удара, вновь тянет на себя изувеченное тело и вгрызается в похабный рот, практически сразу лишая того возможности двигаться с помощью незримых глазу пут. Язык очерчивает полость раскаленных, мокрых от слюны и крови стенок, цепляет мякоть и оттягивает острыми зубами, вызывая болезненный скулёж, от которого терпкая примесь внутри кажется слаще обычного. Словно бы с особой перчинкой. И Магне не сдерживает торжественный выдох, не обращая внимание на протестующее трепыхание под собой, вминается глубже, жёстче, сильнее, практически имея одним лишь языком. Аластору мерзко. Тошнотворно до такой степени, что выблевать внутренние органы все до последнего, покажется недостаточным, чтобы очистить себя от концентрата этой грязи. И вместо кислородного коктейля, в пасть вливают мазут, кипящий и жженый, со вкусом запеченных яблок, от которых рецепторы исходят отвращением. В глазах рябит, бессилие выкручивает суставы, разбивая убеждения в прах. Патология пресмыкающегося. Пачкает. В скором времени дьяволу надоедает и он отстраняется, взглядом облизывая представшую картину внизу: давящийся в кашле демон, с уголков губ которого стекает полупрозрачная жидкость, лихорадочно моргающий и всеми силами старающийся призвать свою тень, чтобы вновь сбежать. Очаровательное зрелище. — Я не хотел доводить до этого насильно, знаешь? Ты меня вынуждаешь, — выходит слишком театрально заботливо и картинно, пока пальцы отпускают ткань красного костюма, подушечкой большого пальца подцепляя капли с подбородка и нарочито медленно слизывая для вида. — Выпусти меня, грёбаный ты извращенец! — утробно рычит демон, ощущая себя во власти невидимых цепей, что блокируют не только телодвижения, но и магические способности. — Видишь ли, я просто не могу позволить себе оставить тебя безнаказанным, — со вздохом напускным отвечает король, головой мотая из стороны в сторону. — И какое отношение имеет концепт наказания к тому, что вы сейчас вытворяли с моим ртом? — очередная ломанная усмешка. — Самое что ни на есть прямое! Я ведь прекрасно знаю твои слабые места, мой дорогой оленёнок. То, чему ты так яро противишься. Хитростный прищур чужих глаз вкупе с произошедшим ранее наталкивает на мысль. Сосредотачивается на ней и Аластор забывает дышать, сглатывая внезапно образовавшийся комок где-то в районе трахеи. — Ты не посмеешь.. — О, еще как посмею, — кажется, что шире улыбаться невозможно, но вид Люцифера опровергает эту данность. Столь маниакально и изощренно, словно он грезит об этом пуще всего, чего когда-либо желал. — И сделаю это после того, как ты будешь в состоянии прочувствовать меня во всех красках, не отвлекаясь на всякие ссадины и царапины. Ранее упомянутого щелчка пальцев хватает, чтобы окончательно убедиться в целостности физиологического равновесия. Широкая глубина распахнутых на обозрение рёбер скрывается под слоем абсолютно цельной кожной структуры. Крови как не бывало. Даже одежда выглядит так, будто ее только-только отшили на заказ. Воздух наполняет дыхательные каналы с привычной легкостью, а зрение прорезает фокусом, позволяя рассмотреть впереди стоящего в полной мере отчетливо, концентрируясь на предвкушающем выражении. — Вижу, тебе значительно легче. Так на чем мы остановились?