Тает моя мечта

Немецкий язык у мастера выходил куда лучше, чем русский — у Воланда. Это была первая мысль, из которой затем родились все остальные: кто он, откуда, зачем приехал в Москву? Почему притворяется, будто ему нужен переводчик? Писательское любопытство терзало мастера, а воображение пыталось тут же представить подходящий ответ. Увы, подходящий ответ всё никак не находился, человек перед ним был еще одной загадкой вроде «увезут ли меня завтра за политическую неблагонадежность», и мастер безразлично отбрасывал в сторону мысль за мыслью, пока догорала сигарета. У Воланда была харизма, его острый взгляд резал даже через стекла вычурных очков, препарировал наживую, через грудную клетку глядя сразу в душу. Осанка, манера держаться, глубокие вкрадчивые интонации — Воланд как будто играл роль и одновременно был просто самим собою. — Закончили изучать меня? — спросил он с вежливой улыбкой, и мастер выдохнул клуб дыма, понимая, что сигарета почти погасла, а в голове так и не прибавилось ясности. Брызги дождя подсыхали на щеке, выходной костюм требовал чистки и сушки, в легких скопился какой-то горький ком, и душа требовала дать немедленный резкий ответ, такой же острый, как и взгляд Воланда. — Я бы хотел спросить у вас то же самое. Довольны ли вы тем, что увидели? Воланд улыбнулся — на этот раз чуть искреннее. — Истинно так, — произнес он и щелкнул языком, будто подкрепляя этим звуком весомость фразы. — Что насчет вас? Мастер знал, что признание Воланда требует взаимной честности, но, наверное, в первый раз за свою писательскую карьеру не мог подобрать правильных слов. Как признаться человеку, которого видишь впервые в жизни, что чувствуешь тьмы в нем больше, чем есть на всем белом свете? Как сказать, что тьма эта для тебя кажется мягкой и уютной, будто свидание в пригороде под покровом ночи? Мастер хотел удариться в бессмысленную риторику. «Можно ли закончить рассматривать закатное небо? Можно ли устать смотреть на бегущий по тротуару ручей? Можно ли перестать слушать шелест травы под весенним ветром?» Всё это было глупым и наивным набором слов, детским лепетом перед взглядом умудренного опытом взрослого. Увы, увы, увы. — Нет, я не закончил, — сказал мастер просто и спокойно. Рука вновь потянулась за сигаретой, но прошлая еще была зажата в пальцах, слабо тлея. Мастер бросил ее в урну и взглянул на подъехавший автомобиль. Воланд шагнул в сторону приветливо распахнутой дверцы и у самого порожка обернулся. — Еще успеете насмотреться, — неназванное имя тлело на тонких дьявольских губах, и мастер вздрогнул, не понимая, отчего на душе так стало тошнотворно горько. Человек, которого он встретил впервые в жизни, похоже, знал о нем больше, чем он сам. — Пишите, пока есть о чем писать. Мастер криво усмехнулся. Воланд бросил на него последний взгляд и, отсалютовав на прощание, сел в автомобиль. Дождь, ночь, шум пьянки в ресторане, наполненный дымом воздух — всё смешивалось в какую-то необъяснимую какофонию ощущений и событий, и черная посольская машина, удалявшаяся прочь по дороге в глубины знакомо-незнакомой Москвы, была лишь еще одним штрихом на этой требующей сожжения картине. Взгляд опустился ниже — к маленькой изящной карточке, которую ему вручили ловким жестом фокусника. Мастер рассматривал вытесненные на плотном картоне символы и пытался связать недавний разговор с тем, что сейчас видел, мысленно набрасывая сюжетную линию будущего романа. Воланд, Воланд, Воланд, звучит очень знакомо. Одно из имен дьявола у Гёте? Какое забавное совпадение. Возможно, стоит воспользоваться этим для романа. Визитка обожгла пальцы, и мастер поторопился спрятать ее в карман.