Фантом среди паучьих лилий

Когда из сна меня вырывает протяжный треск будильника, еще какое-то время я не нахожу в себе сил разлепить глаза. Однако же это гадское безбожное дребезжание продолжается до пор, пока я, слепо шлепая рукой по прикроватной тумбочке, не нашариваю наконец будильник и тогда раздраженно хлопаю ладонью по корпусу. Мерзкий и нудный писк тут же стихает. Я мучительно просыпаюсь и, повернув голову набок, обнаруживаю, что Тамамори в постели нет. Когда я собирался отходить ко сну и звал этого олуха с собой, он усердно что-то калякал на бумаге в гостиной, развалившись прямо на полу. И я, смерив его усталым взглядом, пошел спать один. Возможно, он даже не ложился — так и прикорнул в гостиной. Постель холодна с той стороны, где Тамамори обычно лежит. По утрам порой я люблю притянуть его к себе сзади — под одеялом он теплый, а мои руки вечно холодны, так что я хватаю его за бока и тогда он чертыхается, подскакивает и сердито отмахивается. От недосыпа под веками словно бы перекатывается песок, однако я нехотя свешиваю ноги с кровати, потираю глаза и поднимаюсь. Сонно шаркая тапочками по коридору, я всё же заглядываю в гостиную и обнаруживаю его там — в точности, как себе и воображал. Этот идиот невозмутимо дремлет в ворохе собственных бумаг и даже во сне крепко сжимает в руке пересохшее перо. Я обреченно вздыхаю и принимаюсь собирать разбросанные по полу листы в аккуратную стопку, когда вдруг с одного из них с благодушной полуулыбкой на меня глядит лицо мертвого Будды. Нарисованный тушью Минаками, будто живой, мягко улыбается мне прищуренными глазами. Я невольно вздрагиваю и чертыхаюсь, выронив записи из рук, и листы, коротко прошуршав, разлетаются по полу веером. Тогда Тамамори наконец полусонно поднимает голову, чешет затылок, а я спешно запихиваю рисунок в карман халата — мне кажется, что я не должен был этого видеть, а если бы обозначил, что увидел, между нами возникло бы напряжение. Не так давно Тамамори увлекся рисованием тушью, заявив, что хочет иллюстрировать свои рассказы. Теперь после работы он оставлял на полу жирные чернильные кляксы, а я усердно работал тряпкой, но растирал чернила только сильнее. Не могу сказать, что у Тамамори выходило плохо, даже несмотря на его на нестройные хаотичные штрихи. Порой он показывал свои простенькие наброски и те приходились мне по душе. Так он полюбил слоняться по поместью со стопкой листов и чернильницей, подолгу сидел во дворе, сосредоточенно вглядываясь куда-то вперед, и переносил на бумагу то, что видит. — А, Кавасэ… это ты — заспанно бормочет он — Я уснул на полу… Я присаживаюсь корточки рядом с ним, несколько мгновений смотрю в его мутные от дремоты глаза, тяну руку к его лбу и отвешиваю короткий щелбан, а Тамамори тут же смешно вспыхивает: — За что?! Идиот! — он озадаченно трет лоб и смотрит на меня с упрямым вызовом. Я уверен, сейчас мои губы разрезает привычная острая улыбка. — Идиот это ты. Я же говорил идти спать со мной. Этой ночью мне было очень скучно. Его щеки загораются розовым пламенем. — Ты мешаешь мне работать, да и вообще, я устал развлекаться каждую ночь — последние слова он выговаривает тихо бурча себе под нос. Я энергично собираю его записи в стопку и кладу на кофейный столик, а после быстрее, чем Тамамори успевает вскинуться, легко подхватываю его на руки, и с наслаждением наблюдаю за тем, как алеет его лицо, как густо набираются краснотой щеки и уши и как он, поначалу готовый на меня укоризненно зашипеть, сдается и обмякает в моих руках. — Куда ты меня тащишь?! — разражается возмущением он. — Сейчас утро, тебе надо на учебу, не время для… — Собираюсь уложить тебя в кровать, чтобы ты не валялся на полу как тюк с зерном — обрываю я его на полуслове — Я вижу, что ты, олух, опять заснул под утро. Не хочу об тебя спотыкаться, так что спи в постели. Ошеломленный моим ответом, Тамамори розовеет еще сильнее, а затем осторожно скользит кончиками пальцев по моей груди и потирается носом об халат. — У нас есть хоть что-то на завтрак? — спрашиваю я, когда он уже лежит в постели, а я застегиваю последние пуговицы на униформе. Он задумчиво прикладывает палец к поджатой нижней губе и наконец говорит: — Хмм, только вчерашний рис и маринованная редька. Не годится? Я саркастически усмехаюсь. — За кого ты меня держишь? За скот? Жрать сухой вчерашний рис с кисло-горькой маринованной редькой. Даже я неспособен на это. Поем в кафе. Он фыркает. — Ой да брось, Кавасэ. Ты любую еду превращаешь в угли, а после устраиваешь ей омовение в соевом соусе и все равно ешь. Из всех людей, кого я знал, у тебя самый непритязательный вкус. — Наглец — бросаю я перед тем, как перехватить его запястья и вонзиться в губы поцелуем. Растворяясь в недолгой прощальной ласке, я несильно покусываю его нижнюю губу, и Тамамори дергается, прижатый к кровати, а я даже с закрытыми глазами ощущаю, какими опаляюще-горячими стали его щеки. Поцелуй обрывается и Тамамори, нахохлившись, теперь смотрит на меня с укором. — Фу, гадость какая! — с напускным возмущением плюется он, однако я отвечаю ему коварной ухмылкой, и Тамамори затихает. После я легко касаюсь губами его лба и он принимает эту мимолетную нежность. Когда я набрасываю на голову фуражку, готовясь к выходу, он зовет меня по имени: — Кавасэ? Я оборачиваюсь. — Что? — Купишь мне сэмбэй в лавке? — Тц. Какой же ты нахал.

***

— Истинные партнеры? — не отрываясь от книги, озадаченно произносит Минаками — он говорит это так, будто пробует слова на вкус. На лицо его ложится тень глубокой сонной задумчивости, а пальцы осторожно пробегают по странице и та переворачивается. Он читает роман Арисимы Такэо «Женщина». Не знаю, почему я запомнил это, я ведь на дух не переношу художественную литературу. Он сидит на подоконнике спиной к открытому окну, и в лучах полуденного солнца вокруг Минаками образуется венец мягкого света — так он еще больше похож на всеми забытого, мирно спящего Бога. Тамамори окидывает нас скучающим взглядом и ковыряет пол носком ботинка, а я сверлю спокойное лицо Минаками злыми глазами. После занятий нередко мы втроем остаемся поболтать в небольшом закутке на первом этаже школы. Обычно болтовня наша редко длится дольше десяти минут, после чего Минаками и Тамамори идут домой вместе, а я ухожу в противоположную сторону. — Ой, Кавасэ — раздраженно отмахивается Тамамори — Ну и дурацкие у тебя вопросы «что такое истинные партнеры и существуют ли они», я бы лучше пошел развлечься. Недавно я нашел дырку в заборе у старика Такэсибы и натаскал с его деревьев столько персиков, что меня потом пронесло… — Идиот. Я не тебя спрашиваю. С тобой и без этого всё очевидно. Вместо мозга в твоей голове плещется, как помои, тухлая персиковая жижа, иначе я никак не могу объяснить, почему ты такой. Тамамори, встрепенувшись, краснеет от обиды, а Минаками откладывает книгу в сторону и примирительно вскидывает руки. — Посмотрел бы на себя. У тебя рожа кривая — с досадой в голосе парирует он. Я привычно подтруниваю над ним. — Как и у тебя. Минаками складывает книгу в сумку — их там еще множество, и оттого его наплечная сумка всегда выглядит устрашающе тяжелой и бесформенно-растянутой, словно игрушка, из которой выпотрошили всю набивку. Он перебрасывает её через плечо, а после задумчиво произносит: — Судьба ли делает любимого человека счастливым? Нет, это делает тот, кто больше всех желает, чтобы он был счастлив. В такие моменты, когда я вижу его светлое безмятежное лицо или пересекаюсь с ним глазами, во мне кипучей волной поднимается ненависть. Я ожесточаюсь и проливаю все больше и больше яда, а он только озадаченно улыбается мне в ответ. — Тебе легко говорить, не правда ли? — ехидно интересуюсь я, и покой в его лице омрачается тенью огорчения. — Возможно — коротко отвечает он, склонив голову набок, а Тамамори в нетерпении дергает его за рукав формы. — Да пошли уже. Пока Кавасэ пытается собачиться тут с тобой, солнце уже сядет. Надоело. С Кавасэ можно ругаться хоть каждый день, он никогда от этого не устанет, а я еще хотел… Тамамори обрывается на полуслове, вжимает голову в плечи, почему-то краснеет и отводит взгляд в сторону. В эти мгновения он всегда становится похож воробья, распушившего серые грудные перышки под колючими касаниями ветра. Мозгов у него правда чуть поменьше, чем у этой сообразительной махонькой птички, но это неважно. Минаками смотрит на него выжидающе. — Так что же ты хотел? Тамамори обращает на него почти раздраженный взгляд и всё же собирается с духом: — Хотел покататься с тобой, вот что. Чтобы ты меня прокатил на велике, как тогда. Лицо Минаками проясняется и он глядит на Тамамори с нежностью. — С большим удовольствием. Не хочешь сегодня поужинать у меня дома? Будет оякодон. Тамамори сопит, изображая некоторое недовольство, за которым скрывается только смущение. — Конечно хочу, спрашиваешь еще — он сцепляет руки за спиной и нервно раскачивается из стороны в сторону, как болванчик. Меня окончательно утомляет поток их телячьих нежностей. Рядом с ними я ощущаю себя лишним — мое присутствие здесь неуместно настолько, насколько же неуместно присутствие кактуса в вишневом саду, или настолько же неуместно, насколько присутствие ворона в одной клетке с попугаями-неразлучниками, так что я, скрывая горечь, фальшиво ухмыляюсь, поправляю сумку на плече, и наконец говорю: — Фу. Какая гадость. Ваши невинные чувства набивают оскомину. Я домой. Тамамори успевает только махнуть мне рукой на прощание, а Минаками деликатно улыбнуться, но я уже разворачиваюсь и ступаю вперед по дороге, не оглядываясь. Подбирается лето, так что в густой высокой траве я слышу гадкое стрекотание первых цикад и иду к дому по узкой пыльной тропинке, шаркая ногами и поднимая вверх серые песчаные облака. Только через десять минут пути я останавливаюсь перевести дух, задираю голову к небу и, невидяще глядя на безоблачный небосвод, ощущаю, как мне паршиво. В закромах моей поношенной сумки всегда лежит несколько горьких папирос, завернутых в пожелтевшую хрустящую бумагу, и упаковка спичек. Изредка я помогаю одному старику по хозяйству — его обветшалый домишко стоит невдалеке от моего, и за работу он делит со мной курево. Какое-то время я тоскливо смотрю на огонь, занявшийся на круглой спичечной головке, а после подпаливаю папиросу и курю. Я ощущаю себя безнадежно одиноким. Теперь, когда мы выросли, природа очертила между нами незримые границы. Сейчас Тамамори покрывается румянцем, когда при передаче книги из рук в руки пальцы Минаками случайно ложатся поверх его. А Минаками меняется в его присутствии, становится учтивым и робким, словно боится спугнуть. Их юношеская скованная игра — лишь прелюдия перед осознанием того, что они созданы друг для друга. Но я уже это знаю. Я знаю еще много всего: что Тамамори никогда не будет хохотать рядом со мной так, как хохочет с Минаками — самозабвенно и звонко, голосом, похожим на колокольчик; что я всего лишь друг детства, оставшийся не у дел, и что я всегда оказывался лишним везде, где бы ни появился. И что я отчаянно люблю Тамамори, но никто и никогда не узнает об этом, потому что я буду молчать. С тех пор, как он оказался омегой, а мы оба альфами, мир изменился? Или они были так близки всегда, а изменился лишь… я? Папироса незаметно догорает и обжигает мои губы, я чертыхаюсь, топчу ее ногой и нехотя плетусь в сторону дома, а вдалеке мне мучительно слышится счастливый смех влюбленных, что мчатся на велосипеде через подсолнуховое поле. Я возвращаюсь в реальность, когда слышу, как седой профессор постукивает указкой по поверхности грифельной доски. Через высокое окно аудитории пробиваются острые лучи весеннего солнца и я вижу, как кружат на свету бесплотные пылинки, и ощущаю запах свежей бумаги, старых книг и нагретой солнцем пыли. К чему я, черт побери, это вспомнил? И сейчас, и тогда я ведь знал, что Тамамори и Минаками — истинная пара. Занял я чужое место или нет, это не столь важно — Минаками не восстанет из мертвых. Но каждый раз, когда я осознаю, сколь трепетно Тамамори хранит память о нем, мне становится паскудно, ведь эти чувства он ревностно оберегает от меня, потому что связь, протянутая между ними, недоступна моему пониманию и принадлежит только им двоим. Я вспоминаю лицо Минаками, нарисованное тушью, на поверхности плотной бумаги, а затем его четки мала, которые Тамамори хранит в тумбочке, и испускаю надсадный вздох. Напомнив себе, что этот болван ждет меня дома и просил купить ему сэмбэя, я приободряюсь, и обращаю внимание на доску. Мои терзания ничего не изменят.

***

— О, Кавасэ! — Тамамори выходит встретить меня во двор — редко он бывает в таком благодушном настроении. — Ну здравствуй — я прижимаю его к себе и тянусь губами к щеке, чтобы оставить короткий приветственный поцелуй, но Тамамори накрывает мой рот ладонью. — М-мы на улице! — сердито бросает он, однако я отстраняю его руку и все равно целую. Он краснеет, неловко обнимает меня за шею и едва не виснет на мне, но я без труда поддерживаю его легкое, почти невесомое тело. Мне нравится, как сладко от него пахнет цветочным медом, особенно в том месте, где на тонкой открытой шее беззащитно пульсирует синяя жилка. Иногда я мучительно борюсь с желанием впиться клыками в его уязвимый загривок и навсегда сделать его своим, но живу надеждой, что Тамамори когда-нибудь попросит меня об этом сам. Я отстраняюсь от его губ и Тамамори переводит дух, вытирая рот рукой. А я расстегиваю сумку и, немного пошуршав в ней, извлекаю пакет с сэмбэем и протягиваю ему: — Это тебе за то, что ты сегодня на удивление послушный. Тамамори принимает сэмбэй из моих рук и произносит: — Возможно, скоро течка, я чувствую себя как-то странно. Я всё ждал, когда ты вернешься… Хотя скорее всего мне кажется. А затем панически подрывается с места и несется в дом: — Черт, рис сгорит! — Так значит, ты сегодня хлопотал для меня на кухне? — кокетливо интересуюсь я, а Тамамори забавно вспыхивает и, подвернув рукава хакама, разбивает лопаткой ком жареного риса. — Ты сам сказал, что дома нечего есть — ворчит он — Еще есть бульон из водорослей комбу. Положить? — Отложим твою стряпню до ужина. Скажи, ты выспался? Он оборачивается и теперь смотрит на меня с интересом. — Вздремнул пару часов, а после съездил за продуктами в лавку, а что? — Тогда собирайся, сегодня я намерен устроить тебе культурный выход, свожу тебя в кино — я извлекаю из кармана формы два билета. — Раз ты так неравнодушен к ужасам, я на свое усмотрение выбрал «Генуине». Тамамори озадаченно скребет рукой затылок. — «Генуине»? — растерянно повторяет он — Это еще что за название? Я усмехаюсь. — Виноват, забыл, что имею дело с дубиной, совершенно несведущим в искусстве. Немой фильм ужасов Роберта Вине, демонстрирующий отношения обезумевшего художника с героиней его картины. — Мне это по душе, ня-ха-ха-ха — по-дурацки хохочет он, пропустив мимо ушей мою колкость — Тогда я наверх, пойду оденусь. А поесть… точно не хочешь? Я окидываю взглядом теплый рис, над которым вьется облако пара, и горячий бульон. Тамамори редко балует меня заботой, потому оставлять горячую свежеприготовленную еду до ужина было бы расточительством. — Что ж, полчаса на трапезу у меня есть. Не могу позволить еде остыть, а ты иди наверх собираться. Я попробую всё. Едва я договариваю, как Тамамори скрывается в коридоре, напоследок оповестив меня: — Я мигом! И через пару секунд до моих ушей доносится звук оживленного топота по деревянным ступенькам.

***

Экспрессионистические образы бегут полотну экрана, а в тени в самом углу зала тапер стучит по клавишам старого пианино — оно издает гудящие звуки, и мы с Тамамори наблюдаем за разворачивающейся картиной. Обезумевший художник растворяется в объятиях собственной иллюзии. Когда Тамамори в темноте приваливается на моё плечо, я улавливаю носом, что его естественный запах в несколько крат усилился. Он тесно жмется ко мне и теперь я слышу его неровное дыхание, а когда, стянув перчатку, провожу ладонью по его щеке, то холодной кожей чувствую, как он горит. Я потрясен. Это произошло как-то незаметно — еще пару часов назад он бодро тянул меня за собой по улице. Странно, обычно перед течкой он ведет себя совсем иначе: становится квелым, словно подхватил простуду, его знобит и он подолгу спит, угнездившись в коконе из одеял, а после просыпается уже горячим и красным, и тогда я помогаю ему пережить эти мучительные дни. — Тамамори — я легко трогаю его за плечо и шепотом, чтобы никто не услышал, спрашиваю — У тебя… течка? В темноте зала, разрезаемой лишь слабым светом проектора, я натыкаюсь взглядом на его мутные с поволокой глаза, и как только он положительно кивает, я хватаю его под руку, зажимая себе нос платком, и под недоуменные взгляды мы покидаем показ. — Черт, надо поймать такси. Мы с стоим на улице и я крепко держу Тамамори под руку, а он цепляется за мое предплечье, слегка пошатываясь. Со стороны может показаться, что он пьян, однако некоторые прохожие делают крюк в попытке обойти нас и брезгливо закрывают лица. — К-кавасэ… — сдавленно произносит он и смотрит на меня затуманенными больными глазами — Я хочу домой… — Сейчас, подожди немного — успокаивающим жестом я провожу по его лицу и задерживаю руку, остужая ладонью его пылающий лоб. У него мягкие пушистые волосы и мне хочется утешить его, потрепать по голове, но от каждого моего прикосновения ему делается только хуже. Вечерняя прохлада должна несколько облегчить его жар — в душном пространстве кинозала спертый воздух быстро бы наполнился его запахом и хорошо, что я увел его до того, как это случилось. Я волочу Тамамори за собой в поиске такси и он послушно плетется следом, качаясь из стороны в сторону. Когда он замирает, как вкопанный, я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него, и мне хочется неверяще потереть глаза, потому что мне кажется, будто передо мной возник мираж. Красный складной зонтик расцветает на фоне вечернего Токио, словно одинокая паучья лилия. Зонтик, как ярко пылающий цветок смерти, что растет на границе живых и мертвых, плавно удаляется вместе с его обладателем и высокие деревянные гета ступают по неглубоким весенним лужам. Я пытаюсь сморгнуть это наваждение, но у меня не выходит, а Тамамори и вовсе застывает на краткий миг, а затем сбрасывает мою руку и бежит вперед за фантомом, которого видим почему-то мы оба. — Минаками! Он тянет руку в надежде ухватиться за кусочек иллюзии и стремительно удаляется от меня, и только тогда я прихожу в сознание и мчусь следом. — Минаками, стой! — он трогает прохожего за плечо и тот оборачивается, изумленно глядя на Тамамори незнакомым лицом. Потрясенный, Тамамори всматривается в его черты еще несколько долгих мгновений, словно сверяя несоответствие, и я замечаю, что губы у него болезненно кривятся, а плечи мелко трясутся. — Извините, он ошибся — холодно говорю я и быстро забрасываю Тамамори к себе на плечо, будто тащу мешок. В напряженном безмолвии мы идем так еще некоторое время. Он безвольно висит на мне и даже не пытается противиться. — Это был… не Минаками — с пугающей горечью в голосе констатирует он. Я долго молчу. — Он к тебе не вернется — говорю я зачем-то, и после этих слов ощущаю, как дрожит его тело и понимаю, что он беззвучно плачет. Винить его не в чем, сейчас его разум затуманен, однако в глазах предательски печет.

***

— С-стой- горячо шепчет он мне в шею, пока срываю с него хакама и расправляюсь с пуговицами на рубашке. Тамамори прижимается ко мне и нетерпеливо трется об меня всем телом, а я чувствую как натягивается тугая пружина возбуждения в районе паха. Я несдержанно ласкаю его, покрывая россыпью коротких поцелуев шею и щеки. Сохранять самообладание трудно, пуговицы на рубашке не поддаются движениям окостеневших пальцев, но я стараюсь делать всё осторожно. Я отрывисто касаюсь губами его взмокшего от испарины виска и растираю пальцами оба соска под влажной приставшей к телу рубашкой. Соски быстро твердеют от моей грубой ласки и Тамамори прошивает разрядом возбуждения. Он коротко охает и капризно елозит задом, словно требуя внимания к этой части его тела. Я не перечу и легко провожу ладонью меж ягодиц — ткань там стала влажной и я чувствую его желание просто касаясь через одежду. Липкая влага обволакивает пальцы и между ними образуется прозрачная ниточка смазки. Я разделываюсь с тканью его хакама, а он помогает мне, непослушными от спешки пальцами расстегивая рубашку. Стянув хакама вниз одним движением, я вижу его напряженное естество и маслянистую влагу на бедрах. Тамамори тяжело дышит. Насладившись видом, я осторожно беру его член в ладонь и, помедлив, совершаю пару плавных движений. Тамамори подается в мою руку, выгибаясь всем телом, крупно дрожит и я развожу его ноги в стороны. Меж ягодиц он непристойно мокрый и горячо пульсирующий, но мне приходится оторваться от него, чтобы нашарить в тумбочке презерватив. Порой мне требуется совершить над собой большое усилие, чтобы просто не взять его без защиты, не оставить на шее пылающий укус и окончательно не сделать своим. Такова, видимо, натура альфы, но я мучительно борюсь с ней, зная, что Тамамори не хочет этого. Палец беспрепятственно проникает внутрь и я ощущаю, как его туго оплетает влажный жар. Внутри Тамамори весь трепещет и быстро сокращается, а я неторопливо двигаюсь. Он стонет и, перехватив руками мою шею, поспешно тыкается в губы. Я целую Тамамори глубоко и мягко, играя с его языком и придерживая за мокрый затылок одной рукой. Я зарываюсь рукой в густые пушистые волосы и, набирая пряди меж пальцев, слегка оттягиваю назад. Он не противится и не своенравничает, только двигает бедрами, прося большего — и тогда я добавляю второй. Он глухо ахает в мои губы и я ускоряю темп. На секунду отстранившись, я чувствую непривычную пустоту вне его объятий, так что я как можно быстрее раскатываю резинку по члену, закидываю его ноги себе на плечи и приставляю головку ко входу, но не вхожу сразу, подразнивая его. Однако Тамамори насаживается сам, вскрикивает, а мое естество полностью погружается в сладкое пекло, где обжигающе горячо и где пульсация его тела передается мне в месте нашего слияния. Я начинаю двигаться и почти моментально нахожу внутри его тела то место, при попадании в которое Тамамори выгибается дугой. Я вколачиваюсь туда раз за разом и Тамамори содрогается, а я наваливаюсь сверху и хаотично покрываю его шею и плечи глубокими укусами и шепчу в моменты коротких пауз: — Ты мой. Мой. Я люблю тебя. Люблю. Мне кажется, будто я балансирую на грани срыва, а Тамамори лишь беспомощно трепыхается в моих руках, как заяц, схваченный волком за загривок. После моей грубой ласки вся его нежная кожа наутро будет покрыта лиловыми пятнами — придется наносить гепариновую мазь на каждый синяк. Когда он придет в себя, то будет неистовствовать, но пока я чувствую, что обладаю им, пусть и на несколько коротких мгновений. Я не мог представить себе, что когда-нибудь смогу хоть раз слиться с ним воедино. Тот, кто не был предназначен для меня, в эту минуту был безраздельно моим. Укус за укусом я покрываю его тело печатями, подтверждающими глубину моей отчаянной страсти. Темп становится беспорядочным и только звуки влажных шлепков и его тихих стонов наполняют комнату, пропитанную запахом нашего единения. Тамамори вскидывается и через пару секунд слабеет в моих объятиях, а я еще какое-то время лихорадочно бьюсь в него, сжимая бедра до красных следов и видя только белый туман перед глазами.

***

После того, как наши тела долго и горячо сплетались в постели этой ночью, Тамамори засыпает совсем без сил, я накрываю его одеялом, в которое он благодарно закутывается, и совершенно обнаженный поднимаюсь с кровати, чтобы открыть окно. По пути я цепляю с тумбочки пачку сигарет и коробок спичек. Когда я тяну на себя оконную ручку, штора, подхваченная порывом ветра, взметается словно парус, а липкое от пота тело подергивается россыпью мурашек. Освежающая прохлада весны не дарит мне особенного успокоения. Спичка чиркает, я подношу к огню зажатую меж губ папиросу и закуриваю. После того, что произошло сегодня, в голову лезут мрачные мысли: способен ли я удержать Тамамори рядом с собой? И, что осознавать еще гаже, я ощущаю себя только заменой. Тамамори деликатно молчит о том, что рядом со мной он пытается разве что унять свою жгучую тоску, однако глубоко внутри он всё еще крепко спит в объятиях фантома, с которым не в силах расстаться. Я вспоминаю, как он улыбается, смешно взвинчивается в ответ на мои прикосновения и как намеренно корчит дурацкие рожи, когда я читаю ему нотации, но каждый из этих простых жестов, очевидно, причиняет ему такую боль, как будто голыми пятками он ступает на торчащие из земли лезвия. Я никогда не хотел, чтобы Минаками исчез — он ведь был так важен для него, но этот идиот-святоша решил сигануть с моста, а Тамамори обезумел и пытался вдохнуть в него жизнь раз за разом, однако внутри Минаками давно стал трупом, помещенным в футляр, подозрительно напоминающий живого человека. Я докуриваю и слышу, как Тамамори сквозь сон протестующе сопит, замученный холодом, так что закрываю окно и возвращаюсь в постель, решая быть с ним, пока он это позволяет.

***

В нашей совместной жизни наступает тяжелое время, но я стараюсь не замечать этого до тех пор, пока Тамамори не говорит: — Кавасэ, я вспомнил, что произошло тогда возле кинотеатра. Я завариваю на кухне чай, рука соскальзывает и пальцы обдает кипятком. Не сдержавшись, я грязно ругаюсь и, хотя обычно моя брань вызывает у Тамамори приступы хохота, в этот раз он никак реагирует и только скорбно молчит. Я мог предположить, что рано или поздно он заведет об этом разговор, но прямо сейчас ощутил, как что-то болезненно щемит в грудной клетке. — И что? — как можно спокойнее интересуюсь я, будто спрашиваю его о чем-то будничном. — Я… я больше не хочу мучить тебя. Я слабо помню, но когда мы вернулись домой, у тебя было такое лицо. Я ведь знаю, что мы не подходим друг другу. Я… потерял своего истинного партнера, но ты всё еще можешь его найти. Мне кажется, ты слишком привязан ко мне. Сердце пропускает пару глухих ударов и внутренности стягиваются в плотный узел. При всём красноречии, которым я обладаю, сейчас я не смог бы подобрать подходящих слов, но мне нужно воспрепятствовать тому, чтобы Тамамори убедился в собственной правоте, поэтому следует отвечать как можно хладнокровнее. — Я никогда не претендовал на первое место. Мне достаточно только тебя. И это правда. Тишина становится настолько густой, что в ушах теперь, будто от давления, на ультразвуковой частоте раздается противный шум. Поскольку Тамамори безмолвствует слишком долго, я продолжаю: — Послушай, ты головой слаб? Мне не нужен другой партнер, ты сгодишься мне, хоть ты и по-детский непосредственный, ветреный и капризный идиот. Я же ненавижу людей, ты забыл? Я терпеть не могу к ним прикасаться. Для меня они все равно что туши на скотобойне. И я давно смирился с тем, что Минаками был человеком, предназначенным тебе судьбой. Я знал это еще с детства. Но если ты захочешь уйти, то мне придется тебя отпустить. Почему, когда я пытаюсь обозначить свои чувства, всегда получается так топорно? Я баран. Тамамори грустно глядит сквозь меня, а я застываю в томительном ожидании его ответа. — Я не могу ничем отплатить тебе за твою заботу. И метаться из стороны в сторону тоже больше не могу. Могу я сегодня поискать другое жилье? Хотя бы на время? Тело становится ватным, будто из него вытянули стержень, земля разверзается под ногами и я в поиске опоры обеими руками цепляюсь за столешницу. Рукой я вляпываюсь аккурат в лужицу недавно разлитого и успевшего остыть чая, но мне уже не до чаепития. По пути с учебы я заглянул в лавку, где торгуют сладостями, и купил Тамамори немного вагаши, думал порадовать этого дурака, но… На меня будто рухнула каменная глыба и в ту же минуту под ее неподъемным весом, чувствуя только горе, я обреченно подумал: я устал. Я ухватил мечту за хвост, но она всё равно выпорхнула из моих рук, и я остался один на один с разочарованием. Да и мог ли Тамамори найти во мне столько же достоинств, сколько было в Минаками? К тому же он всегда обращал взгляд совсем в другую сторону, потому что рядом с Минаками было светло, а я мог только скрываться в тени. Я был желчным, язвительным. Брошенный собственной матерью и битый собственным отцом. В конце концов я убил его, но это только потому, что он лупил меня каждый божий день, протаскивал за волосы по полу и самозабвенно колотил моей головой дверные косяки до тех пор, пока кожа на лбу не лопалась, словно кожура гнилого яблока. И когда я зажимал грязными ладонями разбитое лицо, чувствуя, что больше неспособен плакать, то осознал, что если я не убью его, то он убьет меня. Я оставил его труп унизительно валяться со спущенным штанами под мостом и, нацедив слюны, плюнул ему на спину перед тем, как уйти. Пусть это и был мой отец, но между жизнью в пороке и смерью от его рук, я выбрал первое. Я не умею плакать, но в глазах по какой-то причине гадко щиплет. К чему я всё это вспомнил? Тамамори не стоит этого знать во всех подробностях. У меня больше нет сил. Я никогда не смогу сравниться с миражом из прошлого, обогнать фантома и стать для человека, которого полюбил, полноценным партнером. Не глядя на него, я безразлично говорю: — Я понял. К черту. Ступай, если так хочешь. Понятия не имею, сколько времени минуло, но когда дверь коротко хлопнула и всё в этом мире затихло для меня, я подумал, что проваливаюсь в пустоту. До глубокой ночи я без дела брожу по дому, словно призрак, но Тамамори не возвращается ни через час, ни через два. В огромном поместье я чувствую себя жуком, которого дети потехи ради поместили в стеклянную банку. Я на дух не переношу пьяниц, потому что мой отец являлся самым омерзительным из них, но когда нахожу плотно закупоренную бутылку как следует выдержанного сётю из коллекции старикашки Икэды, то решаю, что в этот раз могу и выпить. Насколько я могу судить о качестве алкоголя, этот сётю, привезенный Икэдой из Киото, обладал недурным вкусом. Я быстро хмелею и голова становится приятно пустой. В такие мгновения мне становится себя жаль, хоть я и презираю это чувство. Я прожил жалкую жизнь, так и не найдя того, кто хоть-сколько-нибудь нуждался бы во мне. С самого рождения, с первым своим криком я уже был обречен. Я убил отца, убил этого противного старика и полжизни незаметно следовал за тем, кто оказался в итоге не готов разделить мои чувства. Я не обзавелся друзьями и теперь мне даже не с кем разделить чашу спиртного, ведь всё, что у меня было — этот своенравный ребячливый омега, который согласился делить быт со мной только потому, что потерял истинного. Я еще долго перебираю осколки воспоминаний, а когда приканчиваю бутылку, то незаметно засыпаю мертвым сном, так и не добравшись до постели, где никто уже не ждет меня.

***

— Кавасэ? Кавасэ, ты спишь? Во рту у меня сухо, а голова предательски трещит. Голос Тамамори доносится до меня словно сквозь толщу воды и, кажется, я всё еще сплю, раз слышу его так, будто бы он стоит прямо передо мной. С трудом разлепив веки, я поворачиваю голову и расфокусированным взглядом смотрю на лицо того, кто зовет меня. И он действительно здесь. Во рту пересыхает еще сильнее и язык царапает небо как наждачная бумага. — Что ты здесь?.. Ты пришел за вещами? — спрашиваю я, а Тамамори ставит передо мной тарелку с кашей и стакан воды. — Я приготовил тебе окаю — словно бы виновато произносит он, однако не стремится отвечать на мои вопросы. Глядя на то, как он привычно суетится на кухне, все, что произошло вчера, кажется мне дурным сновидением, которое привиделось больному лихорадкой. И каша, и вода совершенно безразличны мне сейчас, так что я повторяю вопрос еще раз: — Почему ты пришел, Тамамори, и где, черт побери, ты был? Он осторожно садится на край стула так, будто ощущает себя чужим в этом доме. — Я остался на ночь у Профессора. Я скептически поднимаю бровь и он спешит вскинуть руки, словно бы демонстрируя, что безоружен. — Это мой знакомый — торопливо оправдывается он — По правде говоря, он странный тип и даже несмотря на то, что он всегда краснеет и лопочет что-то невнятное в моем присутствии, он не стал бы ко мне приставать. Я не хотел возвращаться, потому что мне стало совестно перед тобой, но я… — он прерывается и я замечаю, что его ресницы начинают часто подрагивать, будто он сейчас разревется. Теперь я так же замечаю, что Тамамори набросил мне на плечи одеяло, пока я спал, распластавшись рожей по столу. — Что ты? — я подталкиваю Тамамори тому, чтобы он продолжил. — Прости меня — он горько всхлипывает и мне хочется подлететь к нему, чтобы крепко прижать к себе — Я и правда болван. Я хочу… быть с тобой рядом. Когда я ушел, то мне стало так паршиво. Ты бы смог принять меня обратно? Больше слов мне не нужно. Когда он так уязвим, у меня нет никакого желания демонстрировать гордость, так что я просто обнимаю его за плечи и притягиваю к себе. Тамамори обхватывает меня поперек груди, утыкается носом в халат и какое-то время молча вбирает мой запах. А после поднимает голову, с щемящей нежностью заглядывая мне в глаза: — Судьба ли делает любимого человека счастливым? — меланхолично произносит он — Нет, это делает тот, кто больше всех желает, чтобы он был счастлив. Я застываю на месте, будто прибитый гвоздями к полу, и мне кажется, что сейчас мои глаза стали до ужаса большими. — Его… слова…? Тамамори нежно берет мое лицо в ладони, встает на цыпочки, чтобы приблизиться, и в самые губы шепчет: — Кавасэ, всё хорошо. В этом мире нет никого, кто думал бы обо мне столько, сколько думаешь ты. Одинокая крупная слезинка бежит по его щеке и едва он собирается поцеловать меня, как вдруг потрясенно замирает. — Кавасэ, ты плачешь? Я не верю ему, но когда бездумно провожу рукой по лицу, то на пальцах остается соленая влага. Я не проронил ни одной слезинки с того момента, как лишил жизни своего отца, потому что был убежден в том, что убийца не имеет права на слезы. — Да — честно отвечаю я. Тамамори утирает мои мокрые глаза. — Мне было больно потерять Минаками, но я люблю тебя. Больше мне ничего не нужно, поэтому я просто накрываю его губы своими. Впервые за долгие годы я разрешаю себе испытать счастье.

***

В глубине туманного сонного леса на поляне, усеянной ярко-красными цветками ликориса, некто ожидает меня. Я не сразу понимаю, что он уже тут, потому что его красный складной зонт выглядит издалека словно еще одна паучья лилия, но когда он приближается достаточно для того, чтобы я рассмотрел его черты, я теряю способность говорить. Когда дар речи возвращается ко мне, я только едва слышно выдыхаю: — Минаками?.. Он приветственно кланяется, сдержанно улыбается и поправляет зонтик. — Здравствуй, Кавасэ. — Что ты здесь делаешь? — я абсолютно потерян. По телу пробегает дрожь, когда я вспоминаю, что ликорис растет только там, где начинается дорога в загробный мир. Он преспокойно поводит плечами. — Я здесь ненадолго. Кавасэ, будь счастлив. Моё время уже ушло. Едва я успеваю моргнуть, фантом исчезает. А внутри меня зарождается странное чувство облегчения, словно кто-то только что отпустил все мои грехи. — Кавасэ, ты опять плачешь — Тамамори пытается безуспешно растрясти меня — Что с тобой? Вместо ответа я хватаю его за бока, сгребаю в объятия и чмокаю в щеку. — Снилась твоя ужасная стряпня. После этих слов Тамамори больно саданул локтем мне в грудь так, что я чуть не поперхнулся дыханием. — Твоя стряпня ужасная. Раз уж ты встал, то мы пойдем сегодня есть вагаши, как ты обещал? Я еще до Рёункаку добраться хотел. — Зависит от твоего поведения — насмешливо фыркаю я. — Кавасэ — неожиданно серьезно начинает он, и я даже пугаюсь. С такого тона не начинаются привычные для нас обоих разговоры. Я напрягаюсь, но все же спрашиваю: — Что? — Хочешь… поставить мне метку? Следующая течка уже скоро. По правде говоря, после этого вопроса я готов сделать для него всё, что угодно, но меня хватает только на поистине дурацкий в подобной атмосфере ехидный вопрос. — Как друг? Тамамори разворачивается ко мне лицом и зло щипает за нос. — Ты гад! Естественно как возлюбленный.