Неправильно

Се Лянь мог бы с чистой совестью заявить, что последнее прожитое время было самым счастливым за его, безусловно, очень долгую жизнь. Небеса живут своей жизнью, зализывают раны и только изредка дают о себе знать визитами то одного, то другого бога. Или настойчивым зовом в духовной сети. Но в остальном практически не мешают, и Се Лянь может позволить себе быть настолько беззаботным, насколько это получается. Его муж активно поддерживает его безделье или поиск новых увлечений. Ну почти. Одна проблема до сих пор остаётся, и иногда Се Лянь даже чувствует себя расстроенным из-за этого. Он правда не думал, что настолько плохой учитель, что за несколько лет (он не считает) не смог добиться хоть какого-то улучшения почерка своего мужа. Хуа Чэн тоже не выглядит довольным, он скрипит зубами, ломает в раздражении кисти и выглядит удручённым. Се Ляню уже хочется бросить это занятие, но тогда его муж точно во всём будет винить себя, собственную неспособность к обучению, как он обронил как-то в особенном расстройстве. Поэтому они продолжают мучить себя, друг друга, бумагу, чернила и кисти. В один день Се Лянь замечает кое-что, что (какого хрена?) не замечал столько времени (!). Они занимаются каждый своим делом, Се Лянь увлечённо читает военный роман, время от времени увлекаясь, чтобы полюбоваться своим мужем. Хуа Чэн, неизбежно прекрасный, рисует пейзаж, которым они любовались накануне - алый закат, сжигающий крошечное озеро, в котором плыли два лебедя, чёрный и белый. Они оба выглядели истощёнными и ранеными, и Сань Лан забрал их обоих во внутренний сад Дома Блаженства. О, как они шипели и щипались, пока их пытались поймать! Теперь у них есть два маленьких, нежных и нелюдимых питомца, Се Лянь немного плющится от умиления. Определённо, это его любимое воспоминание за последнее время. - Гэгэ? - зовёт его нежный голос. - О чём ты думаешь с такой улыбкой? Только не говори, что об этих иньских паршивцах. Иньские паршивцы - прозвище тех самых лебедей, которые своими яростными атаками и нежеланием сдаваться заставили Непревзойденного демона по уши извозиться в гниловатой тине и не самой свежей воде. О, каких ругательств Се Лянь наслушался, когда отмывал своего мужа! Лебедям дали имена Инь и Ян (Се Лянь никогда не был хорош в назывании), оттуда и пошло тут же прилипшее прозвище. Но опустим это. И вернёмся к тому, что Се Лянь - болван. - Сань Лан... - вопрос кажется неуместным и глупым, особенно в ввиду того, что Се Лянь - невнимательный слепец (как он мог это не заметить, наблюдая за Хуа Чэном так часто?!). - Ты левша? - Нет, - он отвечает слишком быстро. - Но рисовать лучше так. Рука, которой он держал кисть, дрожит, и Хуа Чэн быстро сворачивает сегодняшнее рисование, бросая картину незавершённой. Хотя Се Лянь знает, что демон ненавидит оставлять дела на полпути. Позже, когда Се Лянь узнает ещё много чего неприятного из детства и юности своего мужа, ему больше всего на свете хочется вернуться в прошлое и забрать Хун-эра себе, подальше от отвратительно жестоких людей. Хуа Чэн великолепно научился подражать "нормальным", у него были столетия практики для того, чтобы освоиться. Но теперь, стоило лишь раз заметить, как Се Лянь стал видеть слишком многое, от чего становилось грустно и горько. Хуа Чэн за многим тянется левой рукой и только после перекладывает в правую, делая вид, что ему просто было удобнее схватиться с левой стороны. Он предпочитает управлять Эмином без помощи рук, а ножны, хоть и висят для удобства правой руки, всё равно выглядят так, будто находятся не на своём месте. Так и есть. - Саньлан, я всё-таки думаю, что ты левша, - завёл разговор Се Лянь, будучи убеждённым в своих наблюдениях. Его муж, держащий чашку чая левой рукой и подбрасывающий кости правой, отвлёкся на слова и не так ловко поймал кубики, как должен был. - Гэгэ, этого не может быть, - в его голосе звучала непривычная стальная твёрдость, какую Се Лянь не слышал раньше по отношению к себе. - Оставь эти мысли. - Почему не может? Посмотри на себе, тебе же явно пришлось переучиваться! - всплеск руками. Се Лянь порылся в своей памяти, готовый привести столько примеров, сколько понадобится, когда его муж... сжался. - Ваше Высочество, - почти прошептал он, склонив голову так, чтобы волосы занавесили лицо. - Пожалуйста, не думайте об этом. Этот... этот ничтожный всего лишь тяжёл в обучении, - дрожь в голосе. - Я... я не могу быть проклят ещё больше. Се Лянь почувствовал, как прямо сейчас его сердце, сшитое в целое нитями любви Хуа Чэна, болезненно медленно расползается на кусочки. Он так сильно любит его, и так несправедливо, что этот великолепный мужчина всё ещё полон сомнений в собственной невероятности. - О, дорогой, - он расставляет руки, тянется вперёд и сгребает мужа в уязвимый и неловкий комок. - Ты не был проклят, никогда, мой хороший. Это только слова несведующих людей. - Но я был, - был в его дрожащих словах звучит как "есть". - Ваше Высочество, я так старался... Иногда на кого-то из них накатывает то ужасное состояние, что может быть вызвано слишком долгой для разума и души одинокой жизнью. Се Лянь бы предпочёл навсегда остаться в этом состоянии, чем снова и снова видеть, как оно поглощает его любимого. Он зачёсывает колючую чёлку, убирая её с лица. Саньлан жмётся ближе и пытается спрятаться в нём. Се Лянь глотает ком в горле и оставляет в голосе только сочащуюся любовью нежность. - Ты же веришь мне, правда? - Всегда. - Тогда поверь мне, что ты не был проклят ни единого мгновения своей жизни. Что ты невероятен, прекрасен и до невозможности талантлив. Ты трудолюбивый и очень упорен, ты так многого добился. То, что тебе удобнее делать некоторые вещи не так как большинству живущих, не делает тебя никем иным кроме как ещё более особенным. Ты особенный для меня, Саньлан, ты невероятный. И мне так хочется найти и хорошенько избить всех тех людей, которые убедили тебя в обратном. Его муж ещё какое-то время впитывает ласковые и полные горячей убеждённости слова, неосознанно пожёвывая шёлк, в который укутан бог. Се Лянь считает эту привычку совершенно очаровательной и каждый раз кусает пальцы, чтобы не спугнуть лишним звуком. - Правда? - наконец поднимает на него взгляд, и лицо до того открытое и раненое, что больно смотреть. Се Лянь целует излом брови над повязкой и поглаживает выпирающие лопатки. - Конечно, мой хороший. Разве твой бог хотя бы раз солгал тебе? На самом деле больше, чем стоило, но об этом они поговорят когда-нибудь позже. Хуа Чэн мотает головой и снова вжимается в него, обдумывая, ворочая внутри себя услышанные слова, пристраивая их как неудобные частички пазла где-то в своей голове. Се Лянь будет повторить так часто, чтобы однажды вытеснить всё то, что маленький Хун-эр мог услышать от не понимавших и не признающих его людей. Зачем нужно быть жестоким к кому-то такому маленькому? Проходит ещё какое-то время (они снова не считают), когда Хуа Чэн неловко, с оглядкой берёт кисть левой рукой. Неумело, но идеально правильно. Он склоняется над чистым листом и, кусая губы, пишет "я люблю тебя". Се Лянь самую малость плачет, но успевает вытереть слёзы до того, когда его муж окажется обеспокоен ими. Он заберёт этот пергамент и сохранит. А пока подходит ближе, наклоняет и обнимает своего самого любимого мужчину, целует его в макушку и совершенно случайно произносит: - Ты такой молодец, А-Мин. Почти вздрагивает, почти извиняется за то, что произнёс то самое некрасивое, придуманное в чёрной злобе имя, когда плечи под его руками опадают, а сияющий взгляд смотрит прямо в глубину души. Его любимый улыбается. Ловит губами каштановую прядь волос, упавшую на плечо и выглядит совсем-совсем... Се Лянь не знает, какое ещё слово кроме как "удовлетворённый, согревшийся, домашний" подобрать. - М, я смогу лучше. Со временем. - Со временем, - улыбается Се Лянь и оставшееся время проводит развалившись поперёк колен своего мужа и читая какой-то паршивый романчик, который невесть как оказался среди их библиотеки. Он комментирует стиль и грамотность, и почерк Саньлана дрожит от смеха.