lassitudo

После событий января 1829 года в Санкт-Петербурге было неспокойно. Произошедшее в Тегеране стало настоящим дипломатическим скандалом, который должен был быть разрешен в самое ближайшее время. Узнав, что персидский шах отправляет внука в Россию для переговоров, в Зимнем дворце началась спешная подготовка к встрече.

* * *

У Саши голова кругом шла. Он первый раз в жизни  готовил такое масштабное мероприятие и даже представить себе не мог, что будет так много хлопот. И ведь за всем надо проследить и ничего не пропустить. - Портьеры повешены, канделябры заменены, - шептал себе под нос Саша, посекундно огладываясь и проверяя по от руки написанному списку, все ли сделано и что еще сделать нужно. Он сидел за небольшим столиком у окна огромной залы, склонившись под горами коробок и свертков, окружавших его. - вазы... Господа, где вазы? - Вазы здесь! - весело откликнулся кто-то в стороне. Саша повернулся и, увидев улыбающегося Московского, тоже не смог сдержать улыбки. Он стоял, держа в руках несколько увесистых коробок, умудряясь балансировать и шутить одновременно. - Миша, это китайский фарфор... Ты хоть представляешь, что со мной могут сделать если хоть одна из них разобьется? - устало-жалостливо произнес Романов, изымая драгоценное творение из рук развеселившегося Михаила. Московский уже давно заметил, что если Саше что-нибудь поручить, то он выложится на все сто процентов, лишь бы доказать, что ему можно доверить и более важные дела. Николай Павлович уже начал вводить его в государственное управление, позволяя выполнять небольшие поручения, но подготовить для приема иностранных гостей тронный зал, ужин и спальни для послов - было сложностью даже Миши, что там говорить о неопытном в этом деле Питере. - Александр Петрович, а не хотите ли вы прогуляться по саду? Говорят, мороза нет, снежок идет, ну прелесть, а не погода! Извольте, ну? - поймав за рукав бежавшего куда-то Романова, скороговоркой проговорил Москва. - Вы тут среди своих портьер да ваз китайских, засохните скоро, ей-Богу, а так хоть прогуляетесь, развеетесь. - усмехнувшись добавил он, оглядывая замучавщегося юношу. - Михаил Юрьевич, Вы смеетесь надо мной? - Ни сколько! - Мне еще на кухню идти, блюда проверять, потом документацию справлять, а после... - и глубоко вздохнув, Саша, уткнувшись лбом в плечо высокого Московского, прошептал, - Мишенька, давай не сейчас, я устал как раб на галерах, а Николай будто не замечает и еще больше работы дает... Мне очень жаль, что я не могу сейчас провести с тобой время, но погоди чуть-чуть и я буду весь твой. Москва, конечно, все понимал. Он поддерживающее похлопал столицу по плечу и даже предложил свою помощь хотя бы в составлении документов, но Саша отказал, прося не настаивать. Он не стал. День за хлопотами пролетает незаметно. Настал вечер, зажглись свечи и жизнь во дворце стала тише и размереннее. Дети с гувернерами в такое время читали молитвы и ложились спать, ну, а взрослые, закончив обговаривать все насущные проблемы, расходились по своим покоям. Михаил Юрьевич шел по коридору, думая о Романове. С обеденного времени он так и не видел его, а сердце тревожно ныло, требуя тепла. Но зная об отвественности этого человека, зная о той гордости за себя и свою страну, любя этого юношу каждой частичкой своей души, каждой клеточкой своего тела, он не позволял себе даже мыслить о том, что Сашу можно к чему-то принудить. Саша - это прекрасный, редчайший и единственный в своем роде цветок, а Миша - бабочка, которая может докоснется до этого цветка раз в жизни, но как сладок будет этот единственный раз. Нет, он никогда не сделает что-то против воли Романова. Коридор подходил к концу, открывая два крыла жилых комнат для императорских приближенных, Михаил уже тянется за ключом от аппартаментов, но что он слышит? Тихое сопение спящего человека доносится до его уха и сердца. За этот тихий шелест чередования вдохов и выдохов Московский был готов продать душу, лишь бы дыхание не прерывалось. Он медленно, будто он всего тень самого себя, поворачивается и видит уснувшего Сашу, полулежавшего на бархатной кушетке. Две верхние пуговицы на его мундире расстегнуты, листы бумаги с непонятными текстами лежат на полу, освобожденные расслабленной рукой, а сам юноша, настигнутый сном, застыл в мало удобной позе. Михаил также аккуратно, будто лисица подходит к кушетке и опускается на колени. - Сашенька... - шепотом зовет он его и гладит по руке, - Сашенька, милый... - Романова пробирает крупная дрожь, он распахивает графитовые глаза и отдергивает руку, но увидев спокойные, переполненные любовью небесно-голубые глаза, возвращает обратно. - Миша, сколько сейчас времени? - подскакивает юноша, но его сажают обратно. - Поздний вечер, а если быть точным... - Москва достает маленькие карманные часики и произносит страшные для Александра цифры, - пятнадцать минут одиннадцатого. Саша комментирует это протяжным стоном, а Миша горько улыбается. - Как я мог уснуть, Господи, у меня же столько работы... - Романов низко опускает голову и закрывает глаза. - Николай не искал меня? Новых распоряжений не было? - снова быстро проговаривает столица, впиваясь глазами в Москву. А Миша сидит все также на коленях, рассматривая свою столицу. Столицу его сердца. Под глазами у него пролегли темные пятна от недосыпов, руки, пускай и в перчатках, мелко дрожат, а сам Романов, словно комочек нервов, сжатый и маленький. Такого Сашу хотелось защитить, уберечь, спрятать за спину и биться до последней капли крови, такого Сашу хотелось долго обнимать, кормить с ложечки и расчесывать шаловливые каштановые волосы. И пускай он, Александр Петрович Романов - центр огромнейшей, сильнейшей Российской Империи, пусть он будет для одного человека в этом мире маленьким Сашенькой, который радуется новым победам своей армии и флота и плачет от Шекспира. - Ты когда последний раз спал нормально, дорогой мой? - аккуратно спрашивает Михаил, двумя пальцами подняв голову юношу за подбородок. - Я не помню... - ответили шепотом после долгого молчания. - Ты переутомлен, Сашенька. - горько подытожил Миша. - И я не удивлён, что ты уснул так внезапно и крепко, в таком-то состоянии. Документы и распоряжения подождут, а сейчас пойдем спать, хорошо? - и Романову ничего не оставалось, кроме как кивнуть и, оперевшись на плечо Москвы дойти до своих покоев. В огромной спальне его, словно тряпичную куклу переодели в ночную рубашку, обцеловали всего сверху до низу, подолгу задерживаясь на губах в маленьких ранках и уложили в постель. Миша в последний раз за этот вечер обнял и поцеловал юношу, уже собираясь уходить, но его цепко схватили за руку. - Останься, пожалуйста... И Миша, поднявшийся на седьмое небо от счастья, конечно, остался. И всю оставшуюся ночь нежно прижав к себе Сашу в голове его звенела тысячью колоколами фраза, сказанная Романовым перед тем, как заснуть: - Я так люблю тебя, Мишенька...