Милость Мессира

      Воланд заинтересовался Москвой. Ему стало интересно в тот самый момент, когда горе-писатель, стоя под проливным дождём, заговорил с ним на чистейшем немецком языке, чтобы иностранец почувствовал себя как дома в чужеродном северном городе. Воланд был родом сразу отовсюду и ниоткуда, знал все языки мира, актуальные и мёртвые, но этот маленький жест тронул что-то в неживой груди. Воланд улыбнулся шало, как улыбаются иностранцы, которые не смели и ожидать, что с ними заговорят на родном языке, и с охотой продолжил беседу на немецком. Глаза Мастера задержались на ухмылке будто прорезанного ножом рта, и тот ответил на улыбку своими мягкими губами, прежде чем ответить.       Мастер делает его главным героем своего романа, и Воланда это трогает ещё больше. Никто с основания мира не поклонялся ему так осознанно и красиво, никто не рисковал своей свободой и даже жизнью ради него, будучи жителем антирелигиозного государства. Воланд не признавал своими последователями глупцов, режущих котов в грязных подворотнях в его честь — он уважал Бегемота и весь его род, а потому не принимал таких даров. Но дар Мастера он принял с благоговением и благодарностью. Мастер знал, что жизнь его может оборваться, если роман найдут, но не писать его он не мог. Воланда завораживало отчаянное желание Мастера приобщиться к нему, и он милостиво приблизил его к себе.       Воланд развалился на его диване, закинув длинные ноги на подлокотник. На бледном, будто восковом лице больше не было улыбки: свершилось, и его самого преданного почитателя настигло возмездие, плата за его любовь. В дверь ломился НКВД, желая заполучить и Мастера, и его роман, но Воланд не привык отдавать своё, пусть даже самому Ленину, или кого там ещё чёрт на хвосте принесёт. Поймав взгляд Мастера, метавшегося по комнате с романом в руках, Воланд, не раздумывая, указал глазами на печку. Он всё равно получит этот бесценный дар из пламени, которое подчинялось ему даже в аду, поэтому Мастеру не было резона погибать за рукопись. — Рукописи не горят. Давайте, — на ломаном русском произнёс Воланд, — вы верите мне? И Мастер, больше не колеблясь, сунул папку в огонь.       Воланд не покинул Мастера, когда НКВД всё-таки доломал дверь. На преданность ему хотелось ответить преданностью, и Мастер благодарно сжал его плечо, пока комиссары спускались по лестнице, будто отбивая каблуками последние минуты жизни Мастера. Но минуты продолжали течь, а Мастера у Воланда пока никто не отнимал. Проверив документы у всех присутствующих и не найдя никаких подозрительных бумаг, комиссары вынуждены были откланяться, провожаемые пустым тёмным взглядом Воланда до самой двери. У Мастера засосало под ложечкой, когда он представил себе, чем всё могло бы кончиться, не будь тут Воланда. — Спасибо, Мессир, — слабо прозвучал его голос в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием догораемого дела всей его жизни. Он впервые признал Воланда своим господином. Но Воланду уже не нужно было словесных проявлений его любви, он и так видел Мастера насквозь. — Не зови меня так, — велел ему Воланд, протягивая руку, и Мастер пылко поцеловал его в самую ладонь, — для тебя я Воланд, как ты назвал меня в романе. Кстати, я принимаю твой дар, и охотно одарю тебя взамен своей милостью. — Дар?.. — недоумённо переспросил Мастер. Воланд снисходительно улыбнулся. Недогадливый юнец. — Твою рукопись. Я принимаю её. Проси, о чём хочешь, мой Мастер. Ты заслуживаешь любого подарка. — Ваше Темнейшество, я не смею просить ни о чём. У меня есть всё, — скромно сказал Мастер после непродолжительного молчания. — Нет, нет, — нетерпеливо перебил его Воланд, — это неправда. Хочешь её? Маргариту? Хочешь обратно свой писательский билет? Хочешь жить в отдельном доме, купаться в роскоши? Я щедро одарю тебя. — Маргарита — моя муза. Она мне не принадлежит, — покачал головой Мастер, — а того, чего мне бы хотелось, вы не в силах мне дать. Поняв, что сам он не признается, Воланд посмотрел на него долгим взглядом, проникая в самые потаённые уголки его души. Мастер замер под его взглядом, как кролик перед удавом. Так же Воланд смотрел в глаза Берлиозу, с лёгкой улыбкой сообщая ему, что сегодня его голова покатится с плеч. Воланд вдруг усмехнулся, проходясь языком по тонким, резко очерченным губам. — И всего-то? Он поманил Мастера к себе длинным узловатым пальцем, и тот пошёл, будто послушный бычок за пастушком, чувствуя, как горит внутри сердце, опаляя другие органы. — Запомни, мой любимый Мастер, я могу всё, — Воланд немного подтянулся к изголовью, садясь прямо, и, обхватив Мастера за талию одной рукой, вжал его бёдра в своё лицо, жадно вдыхая. Мастер ахнул, качнувшись бедрами вперёд и несмело опуская руку на плечо Воланда. — Но вы… Вы же… Ведь женщины вокруг вас… — несмело проблеял он. — Мальчик, я изобрёл грех, когда Адам и Ева ещё под стол пешком гуляли. Думаешь, меня можно напугать голым членом? — иронично спросил Воланд, поднимая взгляд. — Хватит щупать меня кончиками пальцев, будто слепец, схватись, как нравится. Ты вручил мне свою жизнь, а я высоко ценю столь верных последователей. Очень, очень высоко. Мастер смотрел в его лицо, и видел его самым прекрасным божьим ангелом, каким он когда-то был. Нежно проведя пальцами по острой линии челюсти, он склонился к нему. — Мне позволено? — Прекрати, — велел Воланд и подался чуть вперёд. Мастер почтительно и целомудренно поцеловал Воланда в губы, на что тот нетерпеливо зашипел и приглашающе приоткрыл рот, лизнув острым языком его сомкнутые уста. И Мастер не выдержал, навалился сверху на порочного ангела, сгрёб его голову ладонями и врезался в него поцелуем. Воланд ласково придержал ладонью его лицо, зажав меж пальцами ухо Мастера, и лишь успевал отвечать, думая, что пожалуй со времён Лилит его так пылко и бесцеремонно не целовали. — Мне можно всё? — переспросил Мастер в последний раз, и, получив благосклонный кивок, опрокинул Воланда на диван всей спиной, расстёгивая его пиджак, сотканный из неведомого Мастеру заморского материала, скользкого и тяжёлого. Воланд откинул голову, открывая ему белую шею, по которой Мастер не преминул пройтись языком до самого кадыка. Он лихорадочно целовал Воланда, куда только мог дотянуться, особенное внимание уделяя твёрдым соскам. Он не чувствовал себя так, будто дорвался до запретного плода, даже когда Маргарита обнажила перед ним свои мягкие груди. Может, запретным плодом Адама и Евы было вовсе не яблоко? Мастер мягко огладил его бледный живот, спустился руками под бёдра и потянул на себя, чуть разводя их в стороны. — Вы позво… — Заткнись и покажи, как хорошо ты любишь своего Мессира, — перебил Воланд, буравя его взглядом снизу вверх, и Мастер наконец взял его член на язык. Распробовав его смазку, он с удивлением поднял взгляд на Воланда. — Боже мой… — Не он, — мягко поправил Воланд, — и я бы предпочёл, чтобы ты не поминал батюшку в постели. — Это что, ликёр? — неверяще переспросил Мастер, рассматривая его член, как будто никогда прежде не видел этот орган. — Яблочный, — подтвердил Воланд, и Мастер расхохотался, хлопнув себя по лбу. — Вы невероятный, — заявил он, заглатывая член наполовину и помогая себе рукой. Другой рукой он скользнул ниже, погладив пальцем между его ягодицами. Он думал, что вот-вот его разразит на месте гром или, что ещё вероятнее, поглотит ад, но Воланд благосклонно раскинул ноги шире, и Мастер, дурея от вседозволенности, погрузил в него наспех облизанный палец. Воланд промычал что-то на немецком и положил ладонь на голову Мастера, короткими толчками бёдер имея его в горло. Мастер подавился с непривычки, и тот, сжалившись над ним, замедлился, а спустя пару минут и вовсе оттянул его за волосы от своего члена. — Мессир? Воланд? — Мастер взглянул на него, замерев с пальцем глубоко в его заднице. — Мне мало, дай мне всего себя, ну, — потребовал Воланд, сползая ниже и закидывая ноги на его бёдра. — Вы не готовы, будет больно, — возразил Мастер, вспоминая тесноту его тела. — Я не человек, мне не может быть больно, — нетерпеливо напомнил Воланд, — хочешь, чтобы сам сатана молил тебя? Прошу, Мастер… Больше не заботясь ни о чём, Мастер подхватил его под бёдра и резко наполнил собой. Воланд тоже не собирался лежать бревном, он обнял Мастера за шею, другой рукой оперевшись о спинку дивана, и приподнялся так, чтобы сесть на Мастера сверху. Внутри Воланда было так узко, что Мастеру даже стало за него страшно, но тот покачивался на его члене сам, выглядя вполне довольным. — Светоносный, — прошептал Мастер едва слышно, но Воланд, конечно, услышал и застыл. — Как ты меня назвал? — Люцифер… — выдохнул Мастер его данное богом имя, и Воланд судорожно сжался на нём. — Никто не смел… — выдохнул он сквозь сжатые зубы. — Прошу простить… — Нет. Не извиняйся, — Воланд продолжил двигаться на нём, выстанывая слова с короткими перерывами, — меня тысячелетиями называли по-разному… на разных языках… Но никто пока не осмелился вспомнить, что лёг в постель с ангелом. Ты во всём самый особенный почитатель, который у меня был… Я позволяю тебе… И Мастер, не веря, что такое сошло ему с рук, накинулся на Воланда с удвоенным энтузиазмом. Тот же стал вдруг робее, будто и правда не до конца мертво было его ангельское начало. Он уже не понукая принимал жадные ласки, отвечая лёгкими стонами. — Спасибо за вашу милость, — шепнул ему изнемогающий Мастер позже, когда тело Воланда жадно высосало из него все соки, будто состояло из материи чёрной дыры, и Мессир уже расслабленно лежал на нём. — Не стоит благодарности, я тоже получил желаемое, — Воланд остро поцеловал его под линию челюсти. — В самом деле? — не веря услышанному, выдохнул Мастер. Воланд определённо заинтересовался Москвой. И решил задержаться подольше.