Die Schreibblätter brennen

— За коммунизм, построенный в отдельно взятой квартире! Шампанское плещется на пол, словно кровь. Все вокруг молчат. Как это обычно бывает, когда неудачно шутишь, и не получаешь в ответ ничего, кроме снисходительной улыбки. Воланд хлопает. Воланд выпивает вместе с ним, блестит глазами, щёлкает острыми зубами. Воланд нежно берёт Мастера под локоть, защищая от хищных, недовольных взглядов. Сама Тьма покровительствует ему. Мастер сдаётся, опираясь на острое плечо. Чувствует, как врезается под лопатки брошь. Он — всего лишь человек? О, нет. Мастер бы не поверил, даже если бы был атеистом. Мастер не поверил бы никогда, его не мог угнетать и спасать один только вздох, это не подвластно тому, что состоит из плоти и крови. Две сильные ладони, которые он грубо сжимал на мягких жилах, бьющихся в отчаянной лихорадке — это всё не подвластно живому. Воланд медленно его убивал. А Мастер любил медленно. Он был рад опуститься на твердый диван в совершенно тёмной комнате. Зачем на ярком пиршестве холодная, ничем не освещённая комната? Для уединения. Но никто не уединялся — все напоказ раздевали дам, раздевались сами, раздвигая пламенные внутренности, лапая грязные трости. Куда Воланд дел свою? Мастер уже не понимал речи. Не понимал трезво. Всё смешалось, как будто чернила полились по его венам вместо крови. Он был на проклятом вечере и в лапах Сатаны. Всё вместе, всё пьяно и разворочено. Всё тихо, кроме его голоса. — Warum trinken Sie so viel?— Воланд не отбрасывает тени. Но если бы мрак был неполон, Мастер бы почувствовал это отсутствие тепла на своих щеках. Мессир не был горяч. Он был холоден, но заставлял полыхать желудок таким странным огнём, которого Мастер никогда не видел в этой холодной Москве. Ах, если бы в пьяном состоянии он был в состоянии понять немецкую речь! Каждый образован до третьего бокала шампанского. Интеллектуальное падение было неизбежно. Мастер лишь надеялся, что он не заметит. Как не заметил того, что Мастер ему не отвечает, а прикрывает рот рукой, и вдохнув жадно пыльный воздух, заставляет себя молчать. Мастеру никогда не нравились мужчины. Но Сатану создал Бог. У Сатаны нет пола. Сатана — есть всё. Свет — есть всё. Некрасивая, заплаканная свеча лакает огонь от той же зажигалки, что протянул Воланд Мастеру под ужасным дождём. Сегодня спокойно. Сегодня Москва не плачет по писателю, потерявшему писательский титул. Сегодня сама Луна освящает его трясущиеся от выпивки пальцы, которые непременно должны запечатлеть другой свет. Не искусственный, но первобытный, пляшущий на бедном фитильке. Пляшущий по острым скулам Воланда, когда тот склоняется. Воск капает на пол, словно шампанское. — Я знаю, что ты обо мне…Du fantasierst — У Воланда дёргается уголок губ. Это улыбка. Это гнев. Свет сливается с тенью на властном лице. — Я читал те страницы, что ты сжёг. Он читал. «Мастер опускается на колени перед Князем Тьмы. Это его желание, никто не в силах заставить человека сделать что-либо. Просто кто-то хочет бороться. Но Мастер не хочет, он наклоняется к руке, что непременно схватит его за волосы. Ему не нужно бороться, он знает свое место, и оно — на коленях перед Тьмой» Что-то должно оставаться в изуродованном алкоголем мозге. Мастер отстраняется от пламени, колыша маленький язычок своим громким падением на спинку жёсткого дивана. Он писал это как в бреду. Что по задумке — на его месте должна была быть Маргарита? Нет! Это он должен быть на коленях перед Воландом, но не она, не жалкий Берлиоз с Бездомным, не какой-нибудь безымянный москвич. Он! — И что же вы там прочли? — Мастер наглеет, пока может. Пока алкоголь ещё не покинул его кровь. Пока у Воланда лицо, закрытое крохотным пламенем, напоминает цвет хорошего шампанского. «Сатана тянет неприглядные локоны сдавшегося Мастера. Нет больше мира — ни Москвы, ни критиков, ни рая. Есть только адская сладость наказания за то, что он всем рассказал о нечисти. Мастер раскаивается, срывая с собственных губ имя Сатаны.» Воланд ставит свечу между ними. Мастер хочет снести незначительную преграду рукой, не боясь ни огня, ни Воланда, он хочет видеть и чувствовать Тьму, он не может сдаться из-за жалкого источника света. Пусть всё пылает! Пусть сгорят эти пролетарии, возомнившие себя буржуями, пусть загорится водка в их резных рюмках, пусть сгорит на полуобнажённых последнее бельё. Воланд дёргано отводит взгляд. Мастер оставляет руки на бедрах, перепачканных сладкой подделкой под настоящий напиток из провинции Шампань. — Мне нравится момент, где… — Зубы-жемчужины щёлкают. Волк вспоминает, как терзал тело жертвы. Воланд вспоминает, как употреблял плоть и кровь вместе с чувствами, вылившимися на бумагу стройным потоком букв. — Ты… Entschuldigung, Мастер. Твой герой. Где Мастер целует руку Сатане. А тот этой же рукой ihn würgen. «Властные руки оставляют кожаный отпечаток на несчастных губах. Мастер чувствует, что ему отказывают в чести поцелуя в руку. Склоняет голову ещё. Надеется на снисхождение. Но Воланд хватает его дыхание, давит на хрупкую кость кадыка своими пальцами, сокрытыми в перчатках» Нет, Мастер бы так не написал. Он не показывал эти жалкие страницы Маргарите — она бы не поняла, швырнула бы в него горячей сковородой. Конечно, Князя Тьмы достойна только она. А он — жалкое подобие человека, возомнившее себя Богом. Только Бог может творить, а все жалкие потуги доказать себе, что он чего-то стоит — идиотия, что представляла собой пьеса про Понтия Пилата… Мастер чувствует чужую ладонь, что гладит его ослабевшие пальцы. — Ich schrieb es mit deiner Hand. — Воланд сплетает свои прохладные пальцы, замёрзшие под восковым теплом, с горячей рукой Мастера. Шепчет, слегка задевая словами огонь. — Ты не помнишь? Конечно. Поцелуи в макушку, перчатки, скользящие от его плеч к уставшим кончикам пальцев. Мастер помнит всё это. Он писал не своей рукой, и не было ни дня, чтобы высказанное на листе принадлежало ему. Всё принадлежало Воланду — даже Маргарита, с которой они так глупо пересеклись на улице. Всё было от его руки. В центре последних листов — не Маргарита, но Мастер. Но Воланд. В центре последних листов — огромная чёрная дыра, которую прожгли сухие дрова, погибающие в камине. То, что не важно для сюжета. То, что нельзя никому показать, но сердце, капающее живой кровью на листы. Это всё — Воланд? «Больше нет ничего. Нет воздуха и даже света. В глаза проникает только нежное очертание Князя Тьмы, склонившегося над своим рабом. Мастеру нравится эта пустота, эта Тьма, любовно окутавшая его, причиненная ему этой сильной рукой.» — Ты прочёл это до того как я сжёг… — Мастер делает паузу. Неестественную и даже не пьяную. Ему нужно собраться с мыслями. Ему нужно сдержать слёзы, подкатывающие под самое несчастное на свете горло, так и не увидевшее рук своего хозяина. — Или после? Воланд не торопится с ответом. Гипнотизирует свечу, заставляя её плясать строго под ритм невидимого метронома. Губы его искажает ухмылка. Так красиво и так понятно. Мастер на диване, устойчиво стоит двумя ногами на полу, но трясутся его колени и бесконтрольно сжимается трахея. Нельзя так желать человека. Но он ведь вряд ли человек. — Во время. — Воланд наклоняется вперёд. Держит пальцы над разыгравшимся пламенем свечи. — Между тем, как огонь лизнул листы, и тем, как твоя рука скользнула под твои… Hose. Мастер забывает, что их руки сплетены. Ногтями врезается в тонкую, привлекательную кожу, оставляя красные впадины на руках самого Сатаны. Он дышит так тяжело, словно весь дым от свечи попадает к нему в хлипкую губку лёгких. Это невозможно. Воланд видел его таким. Безобразным, отчаявшимся, вывернувшим своё тело наизнанку. Горячим, грустным и вьющимся от одной только фантазии. Воланд держит его руку так, что хватило бы ощущений на новый роман. «Воздух неизбежно кончается, вырывая из груди Мастера тяжёлый стон. Его отпускают. Воланд знает, что человек бессмертен, и не дарует ему освобождения. Но дарует свободу. Сло́ва и слов, которые Мастер желает шептать в разорванный рот бесконечной Тьмы.» — Возьми меня. — Мастер повторяет себя. Мастер повторяет то, что жгло его нутро так долго. Что сгорело на бумаге за пару мгновений, оставив в сердце стыд и волнение. — Genau hier? — Шепот у Воланда не слышнее шороха. Но так страстно он говорит, так глубоко проникают его слова. Мешаются с кровью, заменяют её. — Mein süßer Meister will, dass ich ihn genau hier nehme? Мастер кивает. Не может ответить — ни на немецком, ни на русском. Он грезил об этом с первой их встречи. Когда дождь оставлял на них тонкие ручьи, он хотел смешать эти ручьи воедино, прислониться к празднику жизни спиной, и отдавать, отдавать, всё то злое, что было в нём. Воланду нужна Тьма. Тьма сублимированная, выраженная дрожащими пальцами и искусаннами губами, тьма, стекающая белым с уставших рук на новые брюки. Это не любовь, но Сатане нужна энергия. А Мастеру нужен весь этот хаос, чтобы творить. Свеча гаснет под ловкими пальцами мессира. Мастеру так и не хватило смелости описать соитие. Его щёки горели, а ручка не шла по листу — это всё интимное, это всё должно сохраняться в голове, тем сакральным знанием, что любой другой писатель назвал бы смыслом произведения. Воланд держит слабые запястья на лакированном подлокотнике дивана. Мастер не сопротивляется тем рваным движениям, что освобождают его от брюк. Но если кто-то узнает о них? Другие вообще видят Воланда? Они здороваются с ним, сходят с ума, подобно бездарному поэту или талантливому писателю? Мастер съезжает с катушек, представляя какой скандал учинили бы критики. Милиция. Кто там выше? Советский писатель лежит под немецким шпионом. Желает коснуться строгих губ, но не смеет. Советский писатель тает под натиском тьмы, и ни один роман о доярке и колхознике не сможет поставить его на ноги. Он лежит, но это его покаянная поза. — А если кто зайдёт? — Мастер стонет в чужую, холодную Тьму, что называют лицом. Он боится, а Воланд смеётся, оставляя горячее дыхание на чужом подбородке. Будто специально показывает взглядом на дверь, что подпирает левитирующая трость. Та самая, с набалдашником в виде Анубиса. Мастер верит, что сходит с ума. Смеётся в ответ, в самые губы, ни то Воланду, ни то своей фантазии, что он только воображает, но так боится перенести на бумагу. Освобождение от брюк кажется Мастеру мучительно долгим. Он хочет прямо здесь, прямо сейчас, так отчаянно и жарко, пока из его крови не вывелся весь спирт, пока он ещё не возмущается тем, что его роман читали без спроса. Мастер разводит колени в стороны, испуганно захлёбываясь медленным темпом и лунным светом. Пальцы Воланда исчезают в его плоти медленно и болезненно, почти до крика, но он терпит. «Терпит, потому что не хочет бороться со злом. Пальцы гладят бледные губы Мастера, его прямой нос, вдыхающий грязный подземный воздух ада. Сатана целует его щёку, оставляя своими устами на красной коже лишь сухой след холодного безразличия.» Воланд не тот, кем представляется. Мастер знает, что перед ним — не истинное лицо Князя Тьмы. И это даже не раздражает — лишь огорчает. Поцелуй на шее — короткий, острый, не кажется безразличным. Не кажется неживым. У Воланда не может быть чувств, а Мастер ощущает, как бежит кровь по следам от зубов Сатаны, как наливается синим цветом его кожа, измазанная одеколоном. Луну закрывает тёмное облако. Свет не исчезает, но медленно заявляет о своем скором уходе. У Воланда один глаз блестит изумрудом — Мастер этого не замечал, пока не оказался с ним на этом диване. В этом чёртовом положении. Хотя ему нравится, когда Тьма покрывает его, закрывает от внешнего мира, ласково устроившись сверху. Мастер хочет взглянуть на тело Князя Тьмы, но не смеет. — Bist du bereit? — Воланд сгибает пальцы так особенно, так нежно, но страстно, что тихие, горячие шорохи прерывает яркий стон. — Я буду нежен. Яркий акцент тонет среди шумов. Мастер кивает и изливается слюной слов прямо в строгие губы. Он хочет этого поцелуя так отчаянно, что вырывает его у судьбы с боем. Он целует, а его пожирает тлен, пустота, знание, не приносящее ничего, кроме страдания. Воланд не может испытывать ничего подобного пожару, пылающему под сердцем неудачливого писателя. Писатель никогда не сможет правдоподобно описать Сатану, нагло входящего своим бесплотным телом в горячее, полыхающее, живое нутро. — Schärfer! — Единственное слово, что помнят онемевшие от поцелуев губы Мастера. Единственное, что он может сказать владеющему всем временем мира существу. Они теперь одно целое. Зло Вселенское и зло малое. Мастер никогда не считал себя хорошим человеком, но дрожь по лопаткам, крики, гремящие на весь дом, пальцы, отчаянно желающие вырывать волосы из своего спасителя и мучителя — это всё делало его плохим. И ему это нравилось — жара, не сходящая с щёк, желание, растущее с каждой секундой, лёгкие, злые губы, не желающие сходить с его шеи. — Это не то, о чём ты... Du fantasierst— Воланд гладит волосы Мастера, грубыми движениями изучает его тело. Гладит и наказывает, так странно сочетая в себе сладострастие и желание покаяться. — Aber gefällt es Ihnen? — Я именно такого тебя и хотел… — Старые слёзы хотят вырваться из глаз, что уже совершенно по-новому смотрят на мир. Мастер целует губы, не желающие его, но исполняющие долг того самого добра, что неизбежно порождает гнусность. — Воланд! Одно из имён Мефистофеля ярким стоном тонет в обычной человеческой рубашке. Мастер прижимает к себе тело, лишившееся силы лишь на мгновение. Он покорен злу и покорён злом, но у него тоже есть власть. Власть, что не оставляет на ногах даже Князя Тьмы. Власть, что заставляет отложить Апокалипсис на долгие дни. Мастер хочет быть для Воланда тем особенным, кто заставит полыхать его внутри, но не оставит распространять пожары вне себя. Развязка ударяет по голове сильнее, чем шампанское. Чем много, много бокалов, это совсем не алкоголь, это другое наслаждение, природа которого точно зла и безобразна. Мастер кусает ослабевшие губы Воланда. Воланд почти ломает хрупкие писательские пальцы о тяжёлое дерево. Луна не смотрит за ними в окно — так и не вышла из-за тучи. Мастер стесняется поймать взглядом разные, блестящие разнообразием глаза. Воланд поднимается с дивана, надувая одним лишь своим дыханием мерзкий, глубокий холод. «Когда Воланда нет, Мастера охватывает горесть и отчаяние. Ему нужны эти руки на его хрупкой шее, ему нужно знать, что за каждый плохой поступок последует боль, не от праведного, но от родственного. Воланд — его совесть, не желающая продолжать сеанс очищения» Утро залезает в квартиру Лиходеева наглым демоном. Гнусно и тошнит. Солнце дарит лучи всему: ещё пустым Московским улочкам, распахнутому окну, грязному, пыльному полу, со следами воска. Солнце касается всего, кроме Мастера. Холод и пустота очерчивают старый диван. Нет трости. Нет Воланда. И дверь в комнату скрипит, новой тенью подчёркивая хрупкость изголодавшегося по прикосновениям, но совершенно нетронутого тела.