Многоточие

Бывают моменты, когда история словно бы летит на крыльях вдохновения, всё дается тебе легко и просто, каждое слово, каждый взгляд стоят на своих местах, там, где им, кажется, и дóлжно быть. Таким мастеру казалось общение с Маргаритой. Пересказывая ей едва оформившиеся в голове наброски будущей книги, он думал обо всем сразу и ни о чем в общем. Опостылевшая Москва с ее вечной стройкой, Союз писателей, в котором нет никакой искренней связи между людьми, притворные улыбки на лицах, воздух, испорченный серым промышленным дымом... Так много всего, что хотелось бы исправить (но лучше — вычеркнуть из истории), однако женщина рядом с ним — она одна-единственная, заслуживающая лучшей доли. Маргарита улыбнулась ему краем губ, и мастер не мог не улыбнуться ей в ответ. — А дальше что? — спросила она, и ее высокий любопытствующий голос наложился в воображении на другой — низкий и вкрадчивый, с явным немецким акцентом. — А дальше... — ответил мастер с заминкой, разглядывая отраженное в окнах вторых этажей небо. — Дальше я еще не придумал. И это была истинная правда. Мастеру пусть и казалось, что он заглядывает в будущее со своей историей, но даже провидец не мог зрить дальше определенного момента среди вечно меняющихся путей. Что уж говорить о простом писателе, который лишь высказал наболевшее у него на душе. — Пишите, — сказала Маргарита. Она стояла чуть поодаль со скрещенными на сумочке руками, будто опасалась переступить незримую черту, но мастер видел, как любопытство влекло ее всё дальше и дальше по волнам чернильных букв. — Эта книга заслуживает быть написанной — и прочитанной тоже. Теперь у него было двое предполагаемых читателей, и знание этого грело писательскую душу. И даже пойми он сейчас, что собирался с этим проклятым романом продать душу дьяволу, мастер не отказался бы от своего замысла. Всё было решено давным-давно, в первую же секунду, как у писателя родилась идея. Они попрощались скованно, и между строк горчила отчаянная надежда увидеться вновь.