Брошенные

Больница — словно отдельный мир, закрытая система, где всё подчиняется правилам. Белые стены, белые халаты, белые простыни. Даже лица пациентов со временем становятся такими же бледными, будто сливаются с этим местом. Здесь нельзя шуметь, громко смеяться или спорить — чтобы не мешать другим. На каждом этаже живут разные люди. Где-то находятся те, кому только назначили курс лечения, а где-то — палаты послеоперационных больных. Но есть один этаж, куда не любят заходить даже врачи. Здесь живут те, кому помочь уже нельзя. Людей поддерживают не ради выздоровления, а ради того, чтобы они прожили ещё немного. Этот этаж называют по-разному, но чаще всего просто последним. Днём он выглядит, как и остальные: дежурные медсёстры, врачи с папками. Но ночью здесь витает особый холод. Пациенты этого этажа знают друг о друге слишком много: диагнозы, прогнозы, кто сколько продержится.  Никто не говорит об этом вслух, но все понимают — отсюда не выписываются домой. Иногда коридоры этого этажа сотрясает звук, который невозможно забыть. У поста медсестёр висит небольшой медный колокольчик. Его не трогают просто так — только когда кто-то умирает, не справляясь с болезнью. Звон негромкий, почти хрупкий, но он режет тишину сильнее крика. Каждый в палатах замирает и задерживает дыхание, понимая: возможно, следующим буду я. После звона коридор ненадолго оживает — шаги, скрип дверей, шелест простыней. А потом снова возвращается тишина, только ещё тяжелее прежней. Пациенты научились различать этот звук от всех других. Он не похож ни на звон телефона, ни на сигнал аппаратов. Он звучит как напоминание о том, что время каждого отсчитано, и колокольчик рано или поздно прозвенит для всех. Но, как ни странно, именно этот этаж, пропитанный страхом и болью, оказывается самым человечным во всей больнице. Пациенты, которые знают, что им недолго осталось, становятся мягче, добрее. Словно болезнь выжигает в них всё лишнее, оставляя только самое настоящее. Здесь никто не смотрит свысока и не отворачивается. Если кому-то не хватает сил дойти до ванной — помогают все. Если кто-то ночью не может уснуть от боли или страха — всегда находится тот, кто садится рядом и рассказывает что-нибудь, лишь бы отвлечь. Они меняются книгами и тёплыми носками. Даже крошечные жесты — стакан воды, подоткнутое одеяло, улыбка — становятся чем-то большим, чем забота. Многие живут здесь, потому что от них отказались родные. Семьи не выдержали тяжести болезни: кто-то испугался, кто-то не захотел тратить время на «безнадёжных». Но именно здесь, среди таких же обречённых, они находят то, чего не хватает за пределами больницы, — простое человеческое тепло. Поэтому этот этаж называют ещё и домом. Страшным, холодным, но всё же домом. А ещё, когда колокольчик звенит, пациенты знают: пришло время прощаться. Они медленно выходят из палат и собираются у поста медсестры. Никто не плачет, не устраивает шумных сцен. Всё происходит тихо, почти торжественно. Каждый приносит что-то маленькое — незначительное на первый взгляд. Кто-то кладёт конфетку, кто-то — старую бусину, случайно найденную под кроватью, бумажный цветок, кусочек ткани, клочок рисунка. Всё складывается в небольшую коробочку, которую хоронят вместе с умершим. Эти дары не имеют цены, но они имеют смысл. Это напоминание: «Ты был с нами, и мы тебя не забудем». Так они провожают каждого, кто не справляется. Пусть родные отказались, но здесь — среди таких же обречённых — никто не уходит в одиночестве. И, может быть, именно поэтому каждый колокольчик звучит не только как сигнал о смерти, но и как тихое обещание: тебя не забудут.

***

14 сентября.

Чимин сидит в кожаном кресле рядом с родителями. В руках он сжимает тканевый платок, а взгляд его устремлён в пол. Мама держит сына за руку, отец опирается на палку и старается казаться спокойным, хотя плечи заметно дрожат. Они ждут, что вот-вот врач выйдет из кабинета и скажет заветные слова: «Рак отступает. Всё будет хорошо». Чимин слышит каждое движение за дверью: щёлканье замка, шуршание бумаги, тихие шаги. Сердце сжимается от ожидания. Он делает глубокий вдох, и боль мгновенно пронзает грудь. — Не поможет мне ничего...  Шепчет Пак, но в глубине души всё ещё цепляется за надежду: вдруг всё-таки удастся вырваться из этой проклятой больницы, победить болезнь и снова жить. — Не говори так. Думай о хорошем, — отвечает отец, но думать о хорошем в этот момент почти невозможно. И вот дверь кабинета открывается. Врач выходит, в руках у него папка с результатами. Вся семья замирает. — Чимин, Пак Чимин, — произносит врач ровным голосом. — Зайдите ко мне, пожалуйста. И вы, господин и госпожа Пак. Он слегка кивает, приглашая их внутрь. Чимин с родителями поднимается, и каждый шаг отдаётся в груди тяжёлой тревогой. Врач в белом костюме — Ким Сон Хо, ведущий онколог больницы. Его руки уверенно держат папку, походка спокойная, внушающая уважение. — Прошу, садитесь, — говорит он тихо, но чётко. — Я знаю, вы ждёте новостей. Чимин садится первым. Мама осторожно придерживает его руку. Отец опирается на трость и тяжело опускается рядом. В кабинете пахнет антисептиком и бумагой, но для Чимина эти запахи будто исчезают — весь мир сжимается до одного голоса. Доктор Сон Хо перелистывает бумаги. Каждое движение его пальцев медленное, слишком медленное. Тишина становится невыносимой. Чимин слышит только собственное неровное дыхание и частые вздохи матери. Врач хмурится. Он закрывает папку и какое-то время молчит, подбирая слова. — Всё идёт так, как я предполагал...  Наконец произносит Сон Хо, и в голосе прячется напряжение. Мама крепче сжимает руку сына, будто пытается удержать его здесь, на границе между надеждой и приговором. — Опухоль распространилась слишком глубоко, — продолжает врач. — Сердце поражено сильнее, чем мы думали. Лекарственная терапия больше не способна остановить процесс. Он делает паузу и поднимает взгляд на Чимина. Это не взгляд врача на пациента, это взгляд человека, которому больно говорить правду. — Я не могу сказать, что мы победили болезнь. Вылечить её уже невозможно. Слова падают тяжёлым грузом. Мама всхлипывает и прикрывает рот ладонью. Отец стискивает трость, его руки дрожат, но он молчит, лишь склоняет голову. Чимин остаётся неподвижен. — Значит… это конец? Доктор качает головой. — Не конец. Но дальше речь идёт не о лечении, а о продлении жизни. Мы можем облегчить боль, поддерживать сердце, следить за состоянием. Вы не один. Но вы должны знать: болезнь неизлечима. Тишина возвращается — густая, как туман. Чимин поднимает голову. Его губы дрожат, но он пытается улыбнуться. — Я понял. Спасибо, доктор. Мать рядом, её рука всё ещё держит его ладонь. Но когда он встречает её взгляд, дыхание перехватывает. В её глазах — не только боль, но и то, что ранит сильнее всего: разочарование. Она уже похоронила его. В её взгляде нет ожидания чуда. Есть только смирение. Чимину всего двадцать. Ему ещё жить, падать, вставать, любить, ненавидеть, мечтать. Но всё это оборвалось в одно мгновение. Губы дрожат, а грудь пуста — словно сердце перестаёт быть частью его тела. Отец делает глубокий вдох. Плечи расправляются, он поднимается с кресла. В одну секунду он словно превращается в другого человека: холодного, сдержанного, отстранённого. Лицо каменеет, губы сжаты в тонкую линию, взгляд уходит куда-то сквозь стены, как будто сына здесь больше нет. Чимин цепляется взглядом за отца, словно за последнюю надежду. Может, он скажет что-то, разозлится, опровергнет, закричит на врача, будет бороться за него. Но нет. Внутри отца нет ни боли, ни тепла, ни слов. Только пустота, холод и тишина. И Чимин понимает: он один. Даже самые близкие мысленно оставили его позади. Он сжимает кулаки и только внутри, там, где никто не слышит, кричит: «Я не хочу умирать. Я не хочу. Я ещё живой…» Доктор Сон Хо снова открывает папку, словно хочет сгладить паузу, вернуть разговору хотя бы видимость делового тона. Его голос ровный, но от этого не легче: — Мы должны подумать о вашем дальнейшем пребывании здесь, — говорит он, медленно подбирая слова. — Чимина переведут на последний этаж. Там палаты для пациентов, за которыми требуется особый уход. Мама вздрагивает и прижимает руку сына к груди, словно боится, что его заберут прямо сейчас. Отец не поднимает взгляд, только крепче сжимает челюсти. — Там будет тише, — продолжает врач. — Вас смогут навещать родители, друзья. Медсёстры будут рядом круглые сутки, чтобы облегчить боль и следить за состоянием. Мы сделаем всё, чтобы каждый день был максимально спокойным и светлым. Слова звучат почти ласково, но Чимин слышит за ними приговор: «последний этаж». Эти два слова — гвозди, вбитые в крышку гроба. Он понимает: это место не для тех, кто может вернуться домой. Это место для тех, кого провожают. — Последний этаж…  Шепчет Пак, словно пробует на вкус эти слова. Доктор Сон Хо кивает, не отводя взгляда: — Да. Там будет легче. Мама тихо всхлипывает, прижимаясь лицом к плечу сына. Чимин ощущает её слёзы через тонкую ткань больничной рубашки. Он сидит неподвижно, внутри всё кричит: «Я не хочу туда. Я не готов. Мне всего двадцать…». Он бросает взгляд на отца. И снова встречает только холод и отстранённость — ни намёка на слезы. И Чимин впервые остро осознаёт: счёт идёт не на месяцы, не на годы, а на дни.

***

15 сентября.

Утром следующего дня за Чимином приходят санитар и медсестра. Они выводят его из уже привычной палаты. Он идёт по коридору, который он успел полюбить и возненавидеть —тут каждое движение кажется чужим, ненастоящим. Они заходят в лифт, который медленно поднимается, и с каждым этажом тяжесть в груди становится всё сильнее. Когда двери открываются, Чимина сразу обдаёт особая атмосфера этого места. Здесь тише, чем внизу. Он понимает, что звон телефонов, беготня медсестёр, разговоры о скорейшем выздоровлении — всё осталось где-то там, далеко. В коридоре на «последнем» этаже стоят люди — измождённые, с пустыми глазами. Одни сидели на стульях, уткнувшись лицами в ладони, другие тихо переговаривались. Воздух пропитан лекарствами и чем-то приторно-сладким, словно сама смерть оставляет за собой след. Люди здесь — почти настоящие живые мертвецы. Пак замечает, что все, кто встречается ему на пути, смотрят на него с грустью и сожалением. Чимина проводят к палате. Когда дверь открывается, он удивляется: внутри светло. Окно распахнуто, и утреннее солнце щедро светит в комнату. Ветер шевелит занавеску, и на мгновение кажется, что здесь нет ни боли, ни болезни — только свет и ещё тёплый осенний воздух. На кровати возле окна сидит парень. Он почти ровесник Чимина: худое лицо, впалые щёки, губы слегка синие от нехватки кислорода. Но глаза остаются яркими, живыми, будто в них ещё есть надежда на выздоровление. Короткие тёмные волосы падают на лоб. Он держит в руках книгу, но, заметив Чимина, закрывает её и поднимает взгляд. — Новенький?  Голос хриплый, будто каждое слово даётся с усилием. Уголок губ дрогнул в почти незаметной грустной улыбке. Медсестра помогает Чимину лечь на соседнюю кровать и поправляет подушки. — Это твоя палата, — мягко говорит она. — Если что-то понадобится — зови. Когда женщина уходит, тишина снова заполняет пространство, но она уже не давящая, как в коридоре. Парень откладывает книгу, встаёт и, шаркая ногами, подходит, протягивая руку: — Мин Юнги, двадцать три года. Последняя стадия рака лёгких. Чимин замирает, чувствуя, как слова ударяют под дых, это было слишком прямо, слишком честно. — Пак Чимин, двадцать лет… — выдавливает он в ответ и садится. — Сердце… тоже последняя стадия. Юнги слегка кивает, будто они обменялись не диагнозами, а визитками. — Ну что ж, будем соседями до самого конца. В голосе нет боли и отчаяния — только странная уверенность и лёгкая ирония, словно он уже смирился. Чимин смотрит на лицо нового соседа и понимает: этот этаж действительно последний. Пак медленно опускает ноги на пол. Каждое движение отдаётся в груди неприятной тяжестью, дыхание учащенное, прерывистое.  Чимин цепляется пальцами за край кровати и осторожно поднимается. Юнги краем глаза наблюдает, но не вмешивается — в его взгляде нет жалости, только тихое понимание. Шаркая ногами, Чимин подходит к тумбочке. Ладони слегка дрожат, когда он достаёт вещи из маленькой сумки: аккуратно ставит фотографию родителей в рамке — мама и папа улыбаются, обнявшись, а он сам сбоку, чуть смущённый, но счастливый. Рядом кладёт старый плеер с наушниками. Провод от наушников запутан, но он осторожно распутывает его. Затем достаёт потрёпанную книгу с загнутыми уголками страниц, которую перечитывал раз за разом, пытаясь найти утешение между строк. Ещё пара мелочей. Чимин тяжело опускается на край кровати, переводя дыхание. Даже эта короткая последовательность без таблеток выжимает из него все силы. Вдруг за дверью звучит тихий звон — лёгкий, будто колокольчик задевает ветер. Чимин поднимает голову. Его взгляд на секунду встречается с Юнги — в глазах того мелькает тень понимания. Тишина снова наполняет палату, но вскоре колокольчик звучит ещё раз — чуть громче, ближе, будто зовёт. Чимин нахмуривается, пальцы слабо сжимают край покрывала. — Юнги… Что это за звон? Не успевает он получить ответ, как различает за дверью шаркающие шаги, сливающиеся в один неторопливый ритм. Слышится чей-то тяжёлый кашель, приглушённые голоса. Не радостные, скорее — странно оживлённые, с долей зависти. Юнги прикрывает глаза, вздыхает и тихо говорит: — Колокольчик… означает, что кто-то только что умер. Он делает паузу, будто даёт Чимину время осмыслить услышанное. — Здесь так принято, — ровно продолжает Мин. — Когда кто-то уходит, медсестра звонит в колокольчик. И все, кто может, выходят к стойке регистрации… попрощаться. Чимин напрягается, прислушиваясь к звукам за дверью. — Попрощаться?  — Да, — кивает Юнги. — Оставить что-то на память. Обычно мелочь: заколку, ручку, монетку — что угодно. Такой у нас ритуал. Никто не говорит о смерти прямо, но все знают: если прозвенел колокольчик, значит, на этаже стало на одного меньше. Он внимательно смотрит на Чимина без тени усмешки. — Привыкай, этот звук ты услышишь ещё не раз. Чимин медленно опускает взгляд на свои вещи на тумбочке — фотографию, плеер, книгу. Сердце болезненно сжимается: он ясно понимает, что однажды и для него прозвучит мелодия колокольчика. Юнги какое-то время молчит, слушая, как шаги за дверью постепенно удаляются по направлению к стойке. Потом медленно тянется к своей тумбочке, открывает верхний ящик и достаёт сложенный вчетверо кусок плотной ткани. Движения его неспешные, осторожные, словно он берёт не вещь, а нечто слишком хрупкое. Чимин замечает это и тихо спрашивает: — Что это? Можно… посмотреть? Юнги поднимает взгляд, внимательно смотря на нового знакомого. Мин медлит, но всё же протягивает ткань Чимину. Пак осторожно разворачивает её. На грубоватом полотне тонкими красными нитями выведен узор: цветы амаранта. Они яркие и стойкие, словно живые. Лепестки будто пылают, тянутся вверх, как символ упрямой жизни. А в центре аккуратными буквами вышито: «Вечная память и жизнь». Чимин проводит пальцами по вышивке, чувствуя шероховатость нитей, и шепчет: — Это… красиво. Кто сделал? Юнги на секунду отворачивается, взгляд цепляется за окно, где солнечный свет ложится на подоконник золотой полосой. — Я, — наконец отвечает он. — Перед тем как я сюда попал, моя сестра сказала, что амарант не умирает, даже когда всё вокруг вянет. Символ… бессмертия, что ли. Мин усмехается, но в глазах только тихая грусть. — Забавно, правда? Вышить «вечную жизнь» для того, у кого она заканчивается. Чимин долго смотрит на ткань, и в груди поднимается странное чувство — не жалость и не отчаяние, а тихое тепло, словно в этих стежках действительно заключено что-то, что переживает смерть. — Можно… это оставить себе? Юнги немного удивляется, но кивает: — Оставь, если хочешь. Я ещё сделаю, но мне нужно что-то, что можно положить в коробку. Что ты мне дашь взамен? Чимин на секунду задумывается, а потом расстёгивает сумку, стоящую на стуле. Долго роется в кармашках и наконец достаёт маленький брелок — потёртый, пластиковый, в форме улыбающегося мишки. — Это мне когда-то в автомате выпало. Не то чтобы вещь важная… но он всегда со мной был.  Юнги принимает брелок, пальцы задерживаются на гладкой поверхности пластика. Он тихо хмыкает, будто пытается скрыть, что эта мелочь неожиданно тронула его больше, чем он готов показать. — Пойдёт… — коротко отвечает Мин и бережно сжимает брелок. Чимин снова опускает руку в сумку и достаёт аккуратную брошь — простую, с матовым рисунком бесконечности и металлической окантовкой. Немного поколебавшись, Чимин поднимается на ноги. — Если все оставляют что-то… значит, и я должен. Это Пак говорит больше для себя. Глубоко вдохнув, он направляется к выходу, где уже ждут другие, чтобы положить свои вещи в коробку памяти. Шаркающие шаги за дверью становятся чуть громче, и Чимину кажется, что он действительно не чужой здесь, что за несколько минут нахождения на этаже он стал частью большой странной семьи. Чимин выходит в коридор. Первое, что бросается ему в глаза — дети в инвалидных колясках. Кто-то держит мягкую игрушку, кто-то — рисунок, один мальчик крепко прижимает к груди сломанный самолётик. Они медленно, но уверенно двигаются к столу регистрации, и в этом есть что-то общее — словно это не просто путь, а маленький ритуал, который они совершают вместе. Пак идёт за ними, чувствуя, как дыхание становится тяжёлым, а сердце начинает биться быстрее. Он не останавливается. Когда очередь доходит до него, он склоняется над деревянной коробкой и заглядывает внутрь. Там лежали браслеты — и простые, и яркие, сделанные из бусин; аккуратно сложенные детские рисунки, местами размазанные слезами или краской; поделки из бумаги и дерева; маленькие машинки и куклы. Всё это кажется одновременно хрупким и вечным — как память, которая никогда не стирается. Чимин поднимает взгляд и смотрит на тех, кто стоит рядом. На лицах у всех грустные улыбки, в которых нет отчаяния — только тихое принятие и какая-то особенная нежность.  Собравшись с духом, Пак бережно кладёт брошь в коробку, и в этот момент ему кажется, что это не просто вещь, а часть его самого. Он делает шаг в сторону, уступая место. Следующим подходит Юнги. Он кашляет, прикрывая рот кулаком, и на секунду задерживается, словно собирается с силами. В руках у него — брелок-медвежонок. Мин кладёт его в коробку с осторожностью, почти с почтением, и, не задерживаясь дольше, чем нужно, разворачивается и идёт обратно в палату. Чимин смотрит ему вслед, ощущая странное смешение эмоций: грусть, но и лёгкое тепло — будто именно в такие моменты рождается настоящая близость.

***

29 ноября.

За окном дует холодный ветер, лёгкий иней стекал по стеклу тонкими веточками, словно кто-то рисует узоры. В палате тепло, но воздух всё равно кажется немного сухим, насыщенным запахом лекарств. Чимин сидит рядом с Юнги на его кровати. Он заметно похудел, ключицы выпирают из-под тонкой ткани пижамы, но взгляд остаётся прежним — мягкий, внимательный, с той самой природной красотой, которая не исчезает даже под тяжестью болезни. На коленях у Пака лежит кусок светлой ткани. Юнги учит его вышивать: выводить стежки ровно и терпеливо, показывая, как игла должна проходить сквозь полотно. Пальцы Чимина дрожат, иногда цепляют нить не так, но он продолжает, будто вышивание становится чем-то большим, чем просто занятие — это их способ удерживать время рядом с собой. Юнги то и дело кашляет, закрывая рот платком. Иногда на ткани остаются еле заметные красные точки, но он быстро убирает их в сторону, делая вид, что ничего не произошло. — Чуть глубже вот здесь, — тихо говорит он, поправляя руку Чимина. — Нить должна лечь мягче. Не торопись. — У меня всё криво, — Чимин улыбается, пытаясь скрыть усталость. — Не думал, что это будет сложно. — Вышивка не про идеальность, — качает головой Юнги. — Она про то, что ты оставляешь в ней. Про то, что чувствуешь. На тумбочке рядом стоит прозрачная коробка с таблетками. Они — единственная тонкая преграда между ними и тьмой, которая медленно подступает. Но именно благодаря этой отсрочке они сидят сейчас рядом и делятся своими знаниями. Чимин поднимает глаза на Юнги. Лицо того бледно-серое, щеки впали, но в глазах всё ещё горит упрямый свет. И именно этот свет делает момент настоящим. — Знаешь, — шепчет Чимин, не отводя взгляда, — если это и конец… я рад, что он с тобой. Юнги замирает, потом слегка улыбается и опускает голову, будто пряча эмоции, мелькнувшие в глазах. Его кашель снова прорезает тишину. Чимин делает глубокий вдох, берёт Юнги за руку и переплетает их пальцы. Ткань с вышивкой лежит между ними — ещё незавершённая, с красными и синими нитями, образующими странный, но тёплый узор. Она напоминает их самих — хрупких, неидеальных, но соединённых невидимым полотном. В этот момент на стекле начинают оседать первые крупные снежинки. Сначала редкие, неуверенные, а потом их становится больше — они падают мягко, кружась в дневном свете, превращая весь мир за окном в белое мерцание. Это первый снегопад в этом году. Чимин придвигается и прижимается ближе к Юнги, глядя на это маленькое чудо. Его губы дрогнули в улыбке. — Знаешь, — тихо говорит Пак, почти шепотом, — есть поверье… Если два человека встречают первый снег вместе, значит, они будут рядом до самого конца. Юнги смотрит на него с усмешкой, в глазах смешивается всё: усталость, скрытая боль и то светлое чувство, которое он обычно прячет.  — Поверье, говоришь? — Да, — кивает Чимин, сжимая его пальцы крепче. — Значит, мы будем до самого конца вместе? Юнги чуть отворачивается к окну, будто хочет скрыть накатившие эмоции. Снег продолжает падать, ложась белым полотном на подоконник, и кажется, что сама зима благословляет их обещание. — Если с тобой, то я хочу в это верить. Чимин улыбается и кладёт голову ему на плечо. Пак недолго молчит, а потом осторожно, будто боясь нарушить хрупкость момента, спрашивает: — Юнги… а почему к тебе никогда не приходили родственники? Мин чуть дергается, его взгляд на секунду становится жёстким, но затем снова гаснет в привычной усталости. Он откидывается спиной к стене и сдавленно усмехается. — Потому что… их у меня как будто и нет. — Мин делает короткую паузу, прикрывая рот ладонью во время кашля. — Все отвернулись, когда болезнь стала не чем-то временным, а приговором. Осталась только моя старшая сестра… Она учится за границей. Пишет, иногда звонит, но… приехать не может. Мин пожимает плечами, будто хочет сделать вид, что ему всё равно. Но Чимин видит, как его пальцы сжимают край одеяла чуть крепче. — А у тебя? — Юнги поворачивается к соседу и другу в одном лице. — Почему твои родственники тоже никогда не появляются здесь? Чимин отводит взгляд, опуская голову. — От меня тоже отказались. Говорят: «Зачем мучить себя? Всё равно ведь…», — он не договаривает, проглатывая ком в горле. — Они каждую неделю отправляют деньги. Как будто это может заменить их присутствие. Пак смотрит на свои руки, на тонкие пальцы, дрожащие от слабости, и тихо добавляет: — Но знаешь… я не понимаю, зачем они мне нужны здесь. Деньги лечат тело, но не лечат пустоту. Юнги чуть приподнимает брови и, несмотря на слабость, крепче сжимает его руку. — Значит, нас бросили одинаково. — он усмехается глухо, но в его усмешке есть что-то тёплое. — И мы нашли друг друга. Чимин поднимает голову, дыхание чуть сбилось, но взгляд остаётся удивительно ясным. — Знаешь… я всегда думал, что люди влюбляются во внешность... Но сейчас, глядя на тебя, Юнги, я понял — это не так… — Эй, ты меня страшным назвал? Пак едва заметно улыбается, и в этой улыбке больше грусти, чем радости. — Я влюбился в тебя. Не в твоё лицо, не в то, каким ты был до болезни… или в то, как ты выглядишь сейчас, а в тебя самого. Юнги чуть прищуривается, но ничего не говорит, продолжая слушать. — Я понимаю, — продолжает Чимин, — что это неправильно. Что парень не должен любить парня. И я не говорю это, чтобы услышать что-то в ответ… Я сказал, потому что боюсь не успеть. В палате воцаряется тишина, нарушаемая только их дыханием. Юнги сидит неподвижно, молчит. Потом вдруг слегка усмехается и качает головой. — Ты дурак, Пак… Голос Юнги звучит почти ласково. Он наклоняется вперёд и неловко касается губ Чимина. Поцелуй слабый, прерывистый, но в нём больше правды, чем в любых словах. — Нам в нашем состоянии вообще не нужно думать о том, что правильно, а что нет. Какая разница? Мы всё равно скоро умрём. Мин сжимает пальцы Чимина, и тот ощущает, что они дрожат так же, как и его собственные. Чимин слегка краснеет, отводит взгляд и, будто борясь с самим собой, тихо бормочет: — А может… мы сходим на свидание? В его голосе звучит неловкая искренность, Юнги сначала моргает, а потом хрипло смеётся, прикрывая рот ладонью. Смех перетекает в лёгкий кашель, но он всё равно не перестаёт улыбаться. — На свидание, говоришь? — Мин качает головой. — Это опасно, Пак, я не хочу тащить твоё тело на себе в случае чего. Чимин резко выпрямляется, возмущённо скрещивает руки на груди и почти выкрикивает: — Не ты ли говорил, что нам не о чём волноваться, потому что мы всё равно умрём?! Юнги замирает, а потом снова усмехается, видя, как Чимин весь покраснел, словно ребёнок, который не получил то, что хотел. — Я вообще-то впервые кого-то на свидание зову! Добавляет Чимин уже тише, но с такой обидой, что в его глазах блестят слёзы. Юнги смотрит на него, и уголки его губ дрожат. Он осторожно тянет руку, касается щеки Пака и мягко говорит: — Ладно… ты победил. Пойдём на свидание. Только не здесь, не сейчас. Нам нужно выбрать момент… и место.  Чимин расплывается в улыбке — такой искренней и редкой, что на секунду оба забывают, что смертельно больны.

***

30 ноября

Улица кажется почти вымершей. Лишь редкие фонари освещают тротуар мягким золотистым светом, и в этом свете медленно кружатся снежинки — редкие, лёгкие, словно случайные.  Асфальт, местами мокрый, отражает блики, ветер тянет из тёмных переулков прохладу, а вдалеке слышится гул проезжающей машины. Два силуэта идут рядом, держась за руки. Их шаги тяжёлые, но в этих шагах есть упрямое желание жить. Несмотря на усталость и боль, которые они испытывают каждый день, они до сих пор не опустили руки. Чимин улыбается и, сделав неровный выдох, говорит: — Я всё ещё не могу поверить, что нас отпустил главврач. Юнги усмехается и качает головой: — Особенно после нашей бумажки. Когда я её принёс... думал, он точно разорвёт её и прогонит нас обратно в палату. — А он только сказал: «Живите, пока можете».  Добавляет Чимин, и его голос дрожит от горечи и волнения одновременно. Они замедляют шаг, и в этот момент снег начинает падать гуще. Белые крошки оседают на волосах и плечах, тают на горячих впалых щеках. Юнги замечает, что шарф Чимина съехал вниз, и останавливается. Он аккуратно поправляет его, закрывая от холодного воздуха шею. — Уже холодно, особенно вечером, нужно теплее одеваться. Тихо говорит Мин, и в этом заботы больше, чем укора. Чимин смотрит на него с лёгкой улыбкой: — Слушай, звучишь так, будто я с мамой вышел гулять. Юнги, тебе всего двадцать три, а ведёшь себя как старик. Пак тихо засмеялся, а Юнги фыркнул, но пальцы его сжали руку Чимина крепче, чем прежде. — Ну, кто-то же должен следить за тобой. Чимин закатывает глаза, чуть качает головой и с притворной серьёзностью бурчит: — Ну да, конечно. Великий Мин Юнги, личный телохранитель и нянька в одном лице. Может, ты ещё будешь проверять, хорошо ли я зубы почистил? Пак смотрит на него искоса, в глазах блеск озорства. Юнги усмехается, но ничего не отвечает — только слегка тянет младшего ближе к себе. Чимин опускает взгляд и замечает под ногами мелкие камешки, блестящие в свете фонаря. Он на секунду задерживается, носком толкает один, и тот звонко отскакивает в сторону. — Знаешь… давай куда-нибудь зайдём? Пусть даже просто в магазин или маленькое кафе. Я устал идти, но не хочу возвращаться. Пак с надеждой смотрит на Юнги, боясь, что он откажет, и тут же добавляет: — И не смей говорить, что это слишком опасно. Я всё равно скоро умру! И желаю прожить последние дни так, как хочу на самом деле! Я с пятнадцати лет мучился с этим проклятым раком, забыл о том, что такое друзья и простые прогулки... чтобы в двадцать лет мне сказали, что я умру совсем скоро, и всё из-за того, что моё сердце... Мин не даёт Чимину договорить — резко притягивает его к себе и целует. Поцелуй выходит неровным, дрожащим, но в нём всё: и отчаяние, и обещание, и просьба замолчать хоть на секунду. Юнги обнимает Чимина крепко, будто боится, что тот рассыплется прямо в руках. Их дыхание смешивается, и на мгновение снег, холод и мир будто исчезают. Через несколько секунд Юнги отстраняется, встречает его взгляд и хрипло говорит: — Хорошо. Мы пойдём, куда ты захочешь. Только… — уголки его губ дрожат, — учти, выглядим мы с тобой так, будто сбежали из морга. Конечно, это сказано не в упрек, а в шутку. Чимин быстро вытирает ладонью мокрые щеки, словно стесняясь. — Мне всё равно. Пусть смотрят. Я хочу — и всё. Он хватает Юнги за руку и тащит вперёд с такой неожиданной решимостью, что Мин только смеётся в ответ. Смех выходит хриплым, прерывается кашлем, но даже за этим кашлем он не перестаёт улыбаться. И вот они снова идут вперёд — один тянет, другой догоняет, и оба цепляются за этот хрупкий, но настоящий миг. На углу улицы вспыхивает мягкий неон — вывеска круглосуточной кофейни. За широкими запотевшими окнами тёплый свет ложится на столики, и оттуда доносится запах свежесваренного кофе и ванили. — Смотри, — Чимин почти шепчет, будто боится, что всё это окажется миражом. — Кофейня. Он тянет Юнги за руку, и через минуту они уже открывают тяжёлую стеклянную дверь. Колокольчик над входом звенит негромко, приветствуя их. Внутри почти пусто. Несколько столиков заняты: у окна сидит пожилая пара, они тихо разговаривают, то и дело касаясь рук друг друга; в углу одинокая девушка с книгой и чашкой капучино, волосы которой свободно спадают на плечи, а глаза бегают по строчкам; у стены семья — отец, мать и маленький мальчик лет шести, который играет с кусочками сахара, складывая из них башенки. Здесь тепло, и всё вокруг кажется таким простым, будто мир на мгновение перестал быть жестоким. Чимин осматривается, глаза его сияют от счастья. Он тянет Юнги к свободному столику в середине зала.  Чимин садится на мягкий стул, с трудом пытаясь снять куртку. Юнги тут же наклоняется и помогает ему расправить рукав. Их руки на мгновение встречаются, и Мин чуть улыбается, ощущая тепло прикосновения. Наконец Пак освобождается от одежды и аккуратно вешает куртку на спинку стула. Юнги, улыбаясь и едва справляясь с собственной верхней одеждой, с трудом стягивает её с плеч и на мгновение задерживает взгляд на Чимине, словно проверяя, всё ли с ним в порядке. Оба чувствуют то, что на них смотрят. Но какая разница? Они, скорее всего, больше никогда не увидят этих людей, так что плевать, что они подумают. Юнги фыркает, заметив своё отражение в запотевшем стекле. — Ну да, мы правда похожи на двух трупов... Чимин только качает головой, едва улыбаясь: — Да хоть на единорогов. Какая разница, не думай об этом... мы же на свидании. Юнги снова кашляет, приглушая звук кулаком у рта, и коротко кивает, будто подтверждает слова Чимина. Во взгляде Мина мелькает что-то мягкое, но тут же гаснет за привычной маской усталости. Официант подходит, и они заказывают пирожное на двоих и чай. Всё проходит буднично, будто это их обычный вечер — и только тонкая дрожь в пальцах Юнги напоминает о том, что это редкость. Когда официант уходит, Чимин поворачивается к своей куртки и вытаскивает из внутреннего кармана маленький плеер. Он кладёт его на стол с такой торжественностью, словно это не старомодный кусок пластика, а драгоценность. — Я думал, — Чимин касается кнопок большим пальцем, — может, послушаем вместе? Тут есть несколько песен, которые я берег, считай, именно для этого момента. Юнги смотрит на плеер и усмехается. — Ты серьёзно? Век технологий, а ты до сих пор таскаешь с собой эту штуку? — Ага, — Чимин отвечает спокойно и даже гордо, — Потому что она хранит только то, что действительно важно. Он достаёт наушники, распутывает их и протягивает один Юнги. — Ну что, послушаем? Чимин мягко вставляет ему наушник. Юнги принимает молча — и этот жест почему-то кажется теплее любых слов. Потом Чимин вставляет второй наушник себе и кладёт плеер прямо посередине стола. Им обоим приходится наклониться чуть ближе, чтобы провод достал. Они достаточно близко, чтобы почувствовать дыхание друг друга, и далеко, чтобы ощутить тепло. Щёлчок кнопки — и звучит Spring Day. Первый аккорд будто растворяется в этой атмосфере. В голосе из динамика слышится тоска, но вместе с ней и нежность, такая сильная, будто она обволакивает обоих. Юнги внимательно смотрит на Чимина: тот сидит, опустив взгляд, и улыбается едва заметно, словно эта песня несёт особое значение. — Почему именно эта песня?  Тихо спрашивает Юнги, и голос у него всё такой же хриплый. Чимин поднимает взгляд. — Потому что она — о разлуке, но и о встрече. А мы… мы ведь сейчас вместе. Между ними не остаётся ничего лишнего — только музыка и едва ощутимая дрожь в пальцах, они оба делают вид, что не замечают её. Чимин вдруг отводит взгляд от плеера, но в его глазах появляется тот самый блеск, который Юнги узнаёт сразу — решимость, за которой всегда скрывается что-то слишком личное. — Встанем? — тихо, но уверенно предлагает Пак. — Потанцуем. Юнги морщится, будто Чимин сказал что-то невероятно нелепое. — Здесь? Ты с ума сошёл? — он пытается отшутиться, пряча смущение за привычной насмешкой. — Я же ноги тебе отдавлю... Но Чимин смотрит на него так пристально — серьёзно и в то же время нежно, что слова застревают у Юнги в горле. Ему остаётся лишь коротко выдохнуть и кивнуть. Чимин снимает наушники, вытаскивает штекер из плеера — и Spring Day вдруг разливается по всему залу. Несколько человек оборачиваются, но никто не делает замечание. Наоборот, в воздухе словно появляется какое-то согласие: пусть будет так. Они поднимаются. Юнги чуть неловко кладёт руки Чимину на талию, Чимин обнимает его за плечи, и они просто начинают медленно топтаться на месте. Это сложно назвать танцем. Но для двух тел, которые держатся на одних таблетках, этого достаточно. Они двигаются медленно, при этом учащенно дыша. И вдруг рядом пожилая пара, сидевшая до этого в тишине, тоже встаёт. Мужчина неловко подаёт руку своей спутнице, и та с лёгкой улыбкой принимает её. Их шаги неспешные, но уверенные. Через несколько мгновений к ним присоединяется молодая семья: мама и папа с ребёнком. Ребёнок смеётся, прячется между ними, а родители, не стесняясь, начинают кружиться втроём, превращая танец в игру. Одинокая девушка, которая сидела у дальней стены, с лёгкой улыбкой наблюдала за тем, что происходило. Она какое-то время просто смотрела на происходящее, а потом достала из сумки старый полароид и сделала несколько снимков. На её лице отражалась не зависть, а тихое восхищение — будто она поймала редкий кадр, который будет согревать её ещё долго. Сотрудники кафе сначала переглядываются, но уже через минуту улыбаются так же, как и все остальные. Официант, проходя мимо, ставит чашки на стол и специально делает это быстро, чтобы не нарушить атмосферу.  Бариста за стойкой пританцовывает едва заметно, подыгрывая общей волне. Даже администратор, обычно строгая женщина, на этот раз только качает головой с доброй усмешкой. Песня доигрывает, и вместо неё в динамиках звучит другая мелодия — спокойная, чуть более грустная, словно отражение тихих мыслей, которые редко говорят вслух. Она мягко переплетается с движениями. Юнги улыбается — не той кривой усмешкой, которая обычно скрывает его усталость, а настоящей, чистой улыбкой. В груди у него что-то отзывается: тёплое, сильное, живое. Он не помнит, когда в последний раз чувствовал это так отчётливо. Чимин, прижимаясь ближе, ловит эту улыбку и не может отвести взгляда. Несколько секунд он молчит, будто собирается с силами, а потом тихо, но предельно серьёзно спрашивает: — Ты… боишься того, что нас ждёт в ближайшее время? Вопрос звучит почти шёпотом, но в нём есть вес — как будто именно сейчас, в этом танце среди чужих людей, он решился коснуться самой уязвимой стороны Юнги. Музыка тянется, окружающие продолжают танцевать, не замечая боли двух людей. Юнги на мгновение растерялся, он моргает, подбирая подходящие слова в голове. Он хочет отшутиться, как всегда, спрятать тревогу за лёгкой усмешкой: — Ага… ну, знаешь, я, наверное, не готов встретить тот самый свет в конце туне... Но взгляд Чимина — прямой, внимательный, без прикрас — мгновенно сбивает привычную маску. Юнги отпускает попытку скрыться: — Слушай… — начинает он тихо, с едва заметной дрожью в голосе, — Только… пожалуйста… не умирай первым. Мне страшно... я боюсь... поэтому обещай, что не умрёшь первым... Чимин останавливается, и его глаза на секунду становятся чуть шире. Потом он сжимает плечи Юнги сильнее. Они так стоят какое-то время, и вскоре Пак отстраняется на долю секунды, собираясь с мыслями, чтобы ответить, но внезапно его тело дрожит. Он теряет равновесие и падает на пол. Опухоль, которая перешла на мозг, начала давить, мгновенно лишая его зрения — перед глазами абсолютная темнота. — Юнги!  Пак растерянно и испуганно начинает шарить руками по полу, пытаясь найти хоть что-то знакомое. — Юнги! Где ты?! Помоги… А Юнги стоит, будто парализованный, не зная, как действовать. Сердце сжимается от ужаса, когда он замечает слёзы на щеках Чимина, они стекают, собираясь на подбородке.  Юнги тут же опускается рядом на колени и осторожно прижимает Чимина к себе, словно стараясь передать ему тепло и уверенность. — Всё хорошо, я рядом, — тихо шепчет Юнги, поглаживая его по спине. — Я здесь, не бойся. Я не отпущу. Чимин, чувствуя прикосновение и тепло рук Юнги, постепенно успокаивается, а тяжёлое дыхание медленно выравнивается. Юнги продолжает держать его, ощущая, как страх младшего постепенно сменяется доверием. Официант, заметивший, что что-то не так, поспешно набирает номер скорой помощи. Чимин дрожащим голосом шепчет: — Юнги… я… я ничего не вижу… Эти слова словно бьют под дых. Его сердце замерло, а дыхание сбилось. Он понял, в чём дело — опухоль, которая уже слишком долго была скрыта, теперь резко дала о себе знать, лишив Чимина зрения. — Чимин… — выдавливает Юнги, его голос хриплый от страха, — Я здесь. Всё будет хорошо, я обещаю. Мин чувствует ужас, который трудно сдерживать. Каждый удар сердца кричит о том, что время играет против них, что теперь ситуация серьёзна как никогда.  Юнги берёт Чимина за руки, сжимает их, пытаясь передать хоть немного уверенности, которой ему самому сейчас так не хватает. — Не бойся… Я рядом, — повторяет он. — Я не отпущу тебя. Внутри Юнги поднимается паника, потому что он понимает, что это может быть конец. Чимин тяжело дышит, грудную клетку сжимает боль. Голос дрожит едва слышно: — Вот оно… — шепчет Чимин сквозь зубы, — быть ближе к… смерти. Каждый вдох отдаётся резкой болью, и Пак тихо застонал, ощущая на себе всю тяжесть происходящего. Чимин поднимает голову и, несмотря на то, что не видит, пытается найти Юнги взглядом. Чимин улыбается сквозь слёзы, и его глаза блестят так, что Юнги чувствует, как ком встаёт в горле. — Знаешь… — говорит Чимин тихо, но уверенно, — Это… мой самый счастливый вечер. Я ни о чём не жалею. Даже если умру прямо сейчас… Юнги, не выдерживая, ощущает, как слёзы катятся по щекам, и тихо, почти бессознательно, начинает плакать. Он сжимает руку Чимина сильнее, стараясь хоть немного передать тепло и поддержку. Чимин продолжает шептать: — Когда… прозвенит для меня колокольчик… положи в мою коробку тот самый… платок… с вышивкой амаранта. Юнги начинает кашлять от того, что воздуха не хватает. Сжав руки Чимина, он кивает, хрипло отвечая: — Я… я сделаю всё… *** Как только машина скорой помощи приехала, двери больницы распахнулись, и врач с медсёстрами быстро забрали Чимина на носилках, уводя его прямо в реанимацию.  — Чимин, я буду ждать! И тут же двери закрылись, оставив Юнги одного, но ненадолго. К Мину тоже подошли врачи, начав проверять его состояние. Кашель, одышка и бледность не могли остаться незамеченными. Его осмотрели на месте. Юнги пытался сопротивляться, но ноги подкашивались, а в груди давило так, что пришлось уступить. — Отправляйтесь в палату. Ваше состояние в норме, — серьёзно говорит Сон Хо. Через некоторое время Юнги оказался в своей больничной палате. Белые стены, знакомый запах лекарств — всё это давило ещё сильнее, чем слабость в теле. Но главным, что терзало его, было то, что он не знал, что происходит с Чимином за дверьми реанимации. Юнги стоит посреди своей палаты, не двигаясь. Казалось, белые стены с каждой секундой всё сильнее сжимались вокруг него, оставляя меньше воздуха. Он стиснул кулаки, пытаясь унять дрожь в руках, но ощущение пустоты и одиночества только усиливалось. — Опять один… Мин сделал несколько шагов к своей кровати. Простыни были холодными, слишком аккуратными. Юнги тяжело опустился на край, замерев, будто не знал, что делать дальше. Но в груди уже горело знакомое чувство: он не мог просто лежать, не имея рядом Чимина. Тогда Юнги медленно поднялся, шаркая ногами, и подошёл к тумбочке. Пак достал оттуда ту самую вышивку — ткань с красными амарантами, которая казалась живой в его руках. Он долго смотрел на неё, и в горле застрял ком. Этот кусочек ткани сейчас был ближе всего к Чимину. Не выдержав, Мин лёг на кровать Пака, подтянул колени к груди и свернулся клубочком, прижав вышивку к себе, будто это был последний шанс сохранить связь. Слёзы сами потекли по щекам, но Юнги не пытался их вытереть. Он просто сжимал вышивку, как будто в ней был весь Чимин — его тепло, его улыбка, его дыхание. Юнги уткнулся лицом в подушку, и наволочка тут же намокла. Его плечи мелко дрожали, дыхание сбивалось, превращаясь в короткие рыдания. — Только не умирай… — прошептал он в тишину, его голос сорвался и прозвучал почти детским. — Только не умирай, прошу… вернись ко мне… Он сжал платок с вышивкой так сильно, что побелели пальцы.  — Я не… я не выдержу, Чимин… если тебя не станет. Я не смогу… Каждое слово отдавалось в груди резкой болью, но Мин не мог замолчать. Его всхлипы сливались с гулкой тишиной палаты. Юнги закрывал глаза и представлял, что рядом снова Чимин — что он протянет руку, рассмеётся тихо и скажет, что всё в порядке. Юнги снова прошептал почти беззвучно: — Вернись… прошу… Юнги всё ещё держал в руках вышивку, не отпуская её даже тогда, когда слёзы высохли, а веки начали тяжелеть. Он не заметил, как тихие всхлипы перешли в прерывистое хриплое дыхание, а затем и в сон. Сон тревожный, неглубокий — будто он и сам боялся уйти слишком далеко от реальности, где Чимин ещё был жив. Ночь прошла в этой зыбкой полудрёме. Юнги вздрогнул, когда в утренней тишине больницы вдруг прозвенел колокольчик. Тонкий, хрупкий звук — и сердце пропустило удар. Он замер, не сразу решаясь открыть глаза, но в глубине души уже всё понял. — Нет…  Будто этим словом Юнги мог убежать от реальности.  За дверью послышались шаркающие шаги и приглушённые голоса таких же обречённых. Кто-то говорил тихо, почти шёпотом, а кто-то чуть громче.  Юнги продолжил лежать, не желая принимать реальность. А колокольчик прозвенел ещё раз...