reincarnation.

      Вибрация компьютеров и больших мониторов отдавала слабой головной болью и, кажется, прекрасно заменяла прежний стоящий в ушах звон, громкий и совершенно невыносимый.             — Раз, два… — вслед за спокойным голосом последовали два глухих взрыва. С тех пор, как Достоевский любезно избавил бездыханное тело Сигмы от своего леденящего присутствия, военные пару раз пытались прорваться в заблокированное помещение; парень не знал, наяву ли раздавались выстрелы, правдивы ли звуки отлетавших от стен пуль, там, за крепкой стеной? В голове, с того момента, как он очнулся после прозрения, творился беспредел. Перед глазами всё ещё был дьявол, его признания и страхи, его сочувствие, пустота и одиночество, Сигма сжимал оставленную им рану на собственном боку, может быть, нарочно недостаточно глубокую.             «Агентству необходима информация, нет, я просто должен! Должен как можно скорее отсюда выбраться», — это был всё тот же Сигма, он ничем не отличался от себя прошлого и, одновременно, сторонился собственного отражения в экранах темных, жужжащих мониторов.             — Ты обманываешь себя, — отражение глядело опечалено. Дрожащие руки, испачканные в собственной крови, потянулись к растрепанным платиново-фиолетовым волосам. Сигма замирал и чувствовал себя помешанным, видя то, как Фёдор смотрит на него. Смотрит неестественно по-человечески.             «В праве ли я обнажать им эту душу? — казалось, он бредил и не мог привести мысли в порядок. Разум не выдерживал, и парень вновь обессилено падал в руки кошмара, — Это моё бремя. У меня нет никого, ничего… Я оставлен, но забыт ли? Не знают они, что я знаю теперь о тебе всё…».       Эта неведомая сила с человеческими глазами — враг ли она? Лишь молодому владельцу казино по чистой случайности, а может, по предназначению свыше, была ясна леденящая истина.       В другой раз, когда он пришёл в себя, рана утихла и больше не подавала ни единого признака своего существования. Это был всё тот же Сигма, он ничем не отличался от себя прошлого. На экране большого монитора он в упор наблюдал собственное отражение и не боялся заприметить в нём дьявольское начало. Парень умел заводить с ним беседу, но чаще всего отвлекался и молча наблюдал за изображением пустых коридоров, облокачиваясь на панель управления. Он не помнил ни то, как поднялся с пола, ни то, сколько времени прошло с момента резкой боли, касания чужой перебинтованной руки и явления облика ложной смерти. Всё то же помещение, всё та же засохшая кровь, всё то же ощущение чужого присутствия. Он был спокоен и смирён.             — Дазай, значит, жив, — парень нахмурился, отбрасывая гадкие мысли, что лезли в голову каждый раз, когда он лепетал вслух этот неопровержимый факт. Облик Фёдора нависал сзади и отдавал по коже ощутимым холодом. Сигма был свидетелем всего, оттого не боялся его.             — И ты тоже грезил найти в нём спасение, — блеск глаз в эту же секунду пропал с орбит прекрасных серых вишен. Потемнело.             «— Проклятье! Опять, — дрожащие руки сжимали прядь потемневших, кроваво-грязных волос. Как же здесь было отвратительно. Ветер так и хотел сбить с ног, деревья казались непреодолимыми, такими высокими. Прежний блеск глаз вернулся прозрачной каплей, медленно стекавшей по лицу, затем по шее, согревая тело на какие-то доли секунд. Местность украшали свежие труппы вооруженных людей. Помнить о том, как это произошло он не мог и вряд ли вообще хотел, ибо страх, страх был главной составляющей этих бесконечных терзаний. Он боялся, боялся видеть это своими глазами и ощущать холод собственного тела, если, конечно, это тело принадлежало сейчас ему. Поражение страхом выжигало его нутро до основания, он чувствовал себя напуганным ребёнком, что неосознанно сотворил какую-то глупость. Сон ли это или наяву кровавый снег холодом ударяет в лицо? Ребёнок заговорил с собой на непонятном языке, а после упал лицом в раскрашенный снег. Завидев иссиня-чёрные тёмные пряди собственных волос, Сигма узнает в происходящем чужой облик и чужой страх.»       Владелец небесного казино боялся остаться в одиночестве с самого начала своего осознанного существования. Сейчас для всех он мёртв. А все мертвы для него. Для всех он не существует и не существовал никогда; не видел более спасителя и облик утешения в Дазае и его пленительных обещаниях, единственно верным утешением в этом аду был сам дьявол, непонятно отчего дарующий сборище собственных таинств. В праве ли Сигма верить кому-либо после вида обнаженной души безутешного? Кто из них брошенный в долине красного снега ребёнок?       Его похолодевший взгляд давно не был столь задумчив. Парень был измучен и всё ещё валялся на блоке управления, изредка проходясь пальцами по разным кнопкам.       И он же стоял посередине комнаты, заваленной истощёнными телами. Это был всё тот же Сигма, он ничем не отличался от себя прошлого. Лишь руки более не дрожали и не рвали пряди мешающих волос. Здесь не было ни снега, ни холода. Он не видел их лиц, он знал только, что наконец мысли его собираются в целостную картинку.       В одной из рук он сжимал огрызок бумаги с надписью на русском языке. Тот самый, непонятно откуда появившийся в четырёх стенах глухого коридора.       Ему вдруг резко захотелось добраться до казино, уснуть в объятиях листовок и пролитых чернил, вместе с тем забытья. Нужно ли ему искать собственный дом, когда пробел искусственной души заполнился чужой? Сигма перестал искать утешения в Детективном агентстве, перестал искать Дазая. Он ненавидел себя за то, что стал порождением чей-то глупой фантазии, может быть, даже случайной, что теперь он лишь сосуд чужой несбывшейся, мёртвой идеи. И только основоположник этой идеи, передав себя чужому разуму, чувствует себя мертвее.             — Так укажи мне верный путь.