В сердце бело, моя Чарли

Ночь сошла на землю чёрным флёром, накрывая окна подолом лунных лучей. Там и шептал сказку материнский голос для дочери, уталяя девичий интерес: – Ездил как-то один крестьянин на ярмарку, захватив с собой дочь, как вдруг вышла перед ними из леса женщина и встала, молчит. Глаза её были закрыты, а из них слёзы лились ручьём. Была она в белом, с ног и до головы. Спросила крестьянская дочь, о чем она плачет, вот только отец её дёрнул за руку, приказывая молчать. Да поздно было. Открыла девушка глаза, а те жгут, как раскалённые угли. – Купи дочери белой материи на платье, – только и сказала она, как исчезла, точно и не было её никогда. Только ветер прошёл по округе. Перекрестился крестьянин, а дочка на то лишь посмеялась: – Чего боишься, батюшка? Видно, замуж выйду, а венчаться пойду в белом платье, как городские барышни. Непременно купи мне белой материи, да самой дорогой. А отец молчал, лишь слёзы утирая. Знал он, кем была та дева, что смерть чью-то неминуемую предрекла. Дочке он не сказал боле ни слова, как и о том, что материя, знать, не на платье венчальные пойдёт, а на саван... Базарный день был долгим, вот только отец ни минуты покоя не ведал. Глаз он с дочери не сводил, а на душе тоска, ибо не знал тот, когда беда подкрадется, и как уберечься от неё. Не заметил крестьянин, как настал вечер, когда он вдруг вспомнил о знахаре, что живёт неподалёку от рыночной площади. Придя к тому, пообещал он ему хорошую плату, да только знахарь от неё отрёкся. – Я тебе даром помогу, ведь тоже однажды эту деву повстречал. Сулила она смерть моей невесте, красавице – точно, как твоя дочка – но не знал я, как её упасти. А теперь мне способ известен. Скажи, крестьянин, сильно любишь дочь? Готов за неё жизнь отдать?, – побледнел отец тогда, но ответил твёрдо, что погибнет, коль дочурка умрёт. Знахарь и говорит: – Проведи ночь в городе, а наутро купи самой красивой и дорогой белой ткани, да поезжай той же дорогой. Как прибудешь к месту, где деву повстречал, возьми нож и начни ткань кромсать, а дальше молись ради своих грехов. Так и сделал он, исполняя в точности. Как начал изрезать ткань – появилась дева, начав его бранить за действа. Смотрела та на изорванные лоскутки, да не выдержала – бросилась на крестьянина, выхватывая материю, так и исчезла, боле никому на той дороге не являясь. – А чем всё закончилось?, – вопросила светловолосая девочка, что медленно погружалась в дрёму. – На следующий год вышла замуж его дочка, но венчалась в крестьянском наряде, а отца всю жизнь благодарила, – отвечала дама тех же светлых локон, что у девчушки в постели, на краю которой та и ведала ей сказки, – а теперь спи.

***

Но воспоминания в ту же секунду распались, как когда-то жар от ветра, протягивающего свой дух чрез оконную форточку. Сидела за столом в кухне девушка, напевающая, словно птичка, трели ласковым, чуть больным от настигающей простуды голоском. Студёный ветер, касаясь её румяных щёк, задувал травяной чай в её руках, гоня его тепло с собою на улицу почти насильно. В эту зиму с концами скрылось солнце, уходя в ночлег до первых видимых тому очерков весны, но радости от нового дня это не гасило – Чарли была счастлива жить. Всякая погода была для той чудом, всякое утро – признаком улыбки... Вот только тихий звон шагов у юного порога, а после и наседающие на слух стуки в дверь прервали молчавшую девушку, руководя её действием и подгоняя ступни той к двери. Шарлотта ринулась на тяжкий грохот чужих рук, бьющих о дерево, и тут же отворила дверцу, заглядывая на того, кого была радостной видеть в любое суточное время. – Энджел, – прозвенела та, воодушевленная визиту давнего соседа, но в одно с тем мгновение себя одёрнула, – ты.. Что-то стряслось? Вид старого друга не тешил: он был подавлен и тревожен так, что желалось скрыть его от лишнего глаза в обнимающих руках, как заблудшего ребенка, а в лице его не цвело и ноты былого шутливого нрава. Руки его были строго спущены вдоль туловища, а под очами, точно дёгтем, вырисовывались омрачающие круги. Даст был схож с фантомом, с гибели которого не пронеслось и сорока дней. – Дочь пропала, – выпалил тот, полу-пьяным вваливаясь в мёрзлый дом, моментом окативший его увядшей в мощи вьюгой, – от неё.. ничего нет. Ни слова, ни визита, ни намёка на побег из дома. Ничего. Хруст. И оптимистичная на жизнь Чарли замерла, как льдина, рождённая от связи жестокого мороза и мягкой воды. От приятеля сквозило убывающим перегаром, а его образ был несчастен до того, что смял бы каждую встреченную им душу. – Сколько прошло времени с её исчезновения? Может, мы сможем её найти?, – её интонация тряслась, а сердце защемило, будто в том простряли целые ряды игл. Будучи для той крёстной матерью, Шарлотта осознавала, что потеряет сон, коль поиски будут безуспешны. – Почти двое суток, – с трудом отвечал смятенный пропажей голос, чей владелец в страдании упёрся о косяк, – я искал её в ближайших лесах, но тщетно. Чарли не нужно было больше и повода. Её подрагивающая в смертной тревоге рука ухватилась за первое же попавшее в ту пальто, тут же накинутое на плечи в преддверии уличных стуж. Решительность, создавая гиблую смесь, помешалась с неспокоствием, перемещающим женские брови к переносице. – Тогда будем искать в дальних.

***

– Милая!

– Ау!

– Пора домой!, –

никак не тихли людские зазывания. Сменялись часы, вечерело предавшее нас небо, но ноги шли – а то значит, что стоило продвигаться ещё. Привлеча к поискам неравнодушных знакомых, Шарлотта заверяла себя в том, что всё окончится благополучно, изнутри практически молясь, падая на дрогнувшие колени. Погребаясь снегопадом, она отдалилась от скудной толпы, пока блондинистые волоски, скрывая просвет где-то вдали, беспокойно белели под натиском опавших на них снежинок. Тело скрипело, но не жаждало сдаваться. Сердце болело, но вело вперёд. «Не потеряйся, Чарли!» – всё, слышимое ею напоследок, прежде чем скрыться в остриях ветвей, как под одеялом. Но по мере близости с просветом вдалеке, что девушка могла наречь концом лесной чащи, она всё яснее осознавала – это не свет и не конец. Она встретила пред собой фигуру, скрученную белоснежно-белым свадебным одеянием, что стояла без колыханий, беспробудно молча в перерывах между собственным плачем. Бледная, как призрак, дама не спешила шествовать навстречу, а лишь тяжко выла о неизвестном ей же горе. – Хэй, – сближалась Шарлотта с той, малоуверенно крича; да, она загорелась попыткой спросить о нужде в помощи, но остановилась от незнакомки в лунного цвета одеждах в единственном метре. У той, съедая страхом, отсутствовал глаз, что довелось заметить лишь при сближении, заглядывая сквозь вуаль свадебной фаты. – Купи своей крёстной дочери белой ткани, милая, – просквозила белая девушка не голосом, нет – ветреными дуновениями, разносившимися позади неё, и тут же настигая Чарли, как пена по быстрым сточным водам, коснулась её щёки, прежде чем, будто туманная стена, бесследно исчезнуть. – Т..тётя Чарли!, – резко дрогнул ангельский голосочек под лопатками мёрзнувшей крёстной, что велел той мгновенно отойти от покрывшего тело шока той внезапной встречи, – простите меня, я ходила гулять и заблудилась. – Ах, малышка!, – сковала Шарлотта в объятиях девочку, чьи нотки ей было дано не перепутать ни с чьими; под веками алоглазой показались слёзы облегчения, едва ли позволяющие забыть о просьбе неживой леди, – пошли скорее домой, твой папа очень волновался.

***

Скоро ли должна была заглянуть в наши дебри весна? Не знаю. Но пусть и февральские дни уходили один за одним, снежные бураны после того, как крёстную дочь нашли живой, не сходили с нашего поселения ни на день, ни на ночь. Вечера всегда убаюкивали меня быстрым сном, вот только до той встречи, когда мою щёку обцепила её, как у человека, тёплая ладонь. Мне непонятно, привиделось ли мне это при обморожении, иль она была поистине жива, но пальцы её рук, смягчившие кожу моего лица своим прикосновением, украли мой сон. Мне не спится, точно та забрала мои пожизненные путёвки в царство Морфея, а если и возвращала мне их в самые страшные бури, то с условием того, что будет присутствовать со мной полную ночь. С её анти святого лика, скрытого наполовину прозрачной тканью, хотелось писать картины, и я перестала осознавать, как выглядываю в окна в тёмное время, лишь бы увидеть её силуэт, плачущий посреди лесных проростков. Сердце не справлялось с собственным стуком, ускоряясь с каждым её явлением в моих думах. И как понять, что ж это за ядовитый дурман, кружащий овал моей головы и влюбляющий с первого взгляда? Только ждать. Проткнутая мыслями, точно сугубо враждебными копьями, я была вынуждена, нервозно потряхивая ногой, молчать, сжираясь бессонницей. Чаи, заваренные из трав, что я поглощала десятками стаканов, только б уснуть, уменьшались в количестве; на сейчас в моей руке, с тряской проливаясь на чресла, содрогалась последняя чашка, а глаза, убитые без сна, будто птаха охотничьими руками, что когда-то пела моими устами, по привычке тянулись в сторону ближнего леска. Где я вдруг увидала её, в секунду поглотившись журчанием её слёз, прозвучавших в моих ушах. Отчего я не удержалась. Отчего я, едва не обливаясь чайным кипятком, поднялась из-за деревянного столика, закидывая на себя одежды и выходя в зимнюю пургу, как под влиянием ворожеи. Я не могла упустить встречи, не могла, став воспевать её барбаро , позволить себе лишиться прошлой жизни. Мне требовалось разъяснение и хоть мельчайший отголосок взаимности, пускай и разуму резво раскрывалась истина – та, что обняла мою душеньку холодом, даруя влюбленность, не человек. – Хэй!, – вскрикнула я, как тогда, однажды, закрываясь от бьющей в губы метели тщетными движениями рук, – кто ты, скажи мне?, – продвигалась я, слепя глаза женским образом, не бегущим – молчавшим, направляющим лицо с точностью ко мне, а я лишь шла, входя в её пространство сыплющими вопросами. – Почему я думаю о тебе?, – засопил в моих перепонках её глас с застывшим в нём плачем, укачивая меня на подножиях сугробов. Её целый глаз, не нарушая обычая, был закрыт, а пути слезинок вымывал снег. – Я не знаю, поверь, я не знаю, – настигая её вплотную, я достигла верха отчаяния, жаждуя коснуться правды хоть ноготком, – кто ты? Но ответа не следовало. Следовал один только распахнутый, словно у бабочки крылья, глаз, что впился в меня протыкающей иглой. Её длинные персты столь же белоснежного оттенка, что и упирающиеся в землю пряди, позволили себе тронуть сгиб моей ключицы, ознобив меня проявившимся там узором инея. Уста её, на миг краснея, как порезанные, приблизились, сокращая сантиметры не одну секунду только чтобы, объявшись краснотой, коснуться моих, сливая сущность и человека в поцелуе. Поцелуе, что, несмотря за замороженные до багровения пятки, грел губы, слегка и нечаянно чмокая подбородок. Нечеловеческая дева, вжимаясь в мои уста, тупила моё сердце, вынужденное сбиваться с ритма, когда его стенки защекотали крылатые крапивницы , поднявшиеся из живота. Тело потрясывало, как падшие лепестки ромашки рекой, что уносила с собой проведенное на них гадание, а я, дотрагиваясь её талии, словно распадалась на куски, сливаясь с волнительным снегами в округе. Цель всех последних дней, что вытесняла моё здравое мышление, была выполнена, но шептание в ушные раковины, нарушающее единение поцелуя, напомнило о плате: – Я буду ожидать тебя с белой тканью, Чарли.