В полёте бескрылой ласточки (2 глава)

На следующий день после моего заселения у нас пар запланировано не было. Но на три часа была назначена встреча студентов первого курса с их кураторами-преподавателями и кураторами-студентами, но просто старших курсов. Проснулся в этот день я довольно рано. Возможно, от волнения, от переживаний, с которыми я и засыпал, мне удалось поспать всего часов пять, да и то неудачно: даже снов припомнить не могу. Может быть, их и вовсе не было вследствие моей излишней накрученности: первый день в университете всё же как-никак, – но и поделать с собой что-либо я тоже не мог. Как ни старался успокоиться и принять, что всё хорошо, на душе всё равно продолжало трепетать неприятное волнения и тревога. Когда я открыл глаза, встав на полчаса раньше будильника, я заметил Сашу, который, судя по его виду, встал уже давно и успел не только умыться и позавтракать, но и приодеться и привести себя в порядок. – Доброе утро, – поприветствовал он, заприметив, видимо, как я приспускаю одеяло, чтобы встать. – Доброе, – сквозь полудрёму отвечаю я ему, при этом ещё даже не сфокусировав на нём свой потупленный ото сна взгляд. – Ну что? Хорошо выспался? Сегодня важный день, помнишь? – спросил он, довольно улыбаясь, обернувшись в мою сторону. – Чем же он важен? – удивлённо ответил я вопросом на вопрос. – Обычный, кажется. – Вот именно, что кажется. День чудесный! Сам посмотри в окно. Видишь? Ни тучки, ни облачка, температура вполне себе. День сегодня будет прекрасный. Да и эта запланированная встреча с кураторами. Думаю, много интересного узнаем, а? – Честно, не разделяю твоего оптимизма, Саш, – недовольно проворчал я, ведь мне и правда пришлось изрядно из-за этого дня понервничать, чем порадоваться. – Какой ты вредный, – дружелюбно произнёс он, чуть понизив голос. Затем, словно обдумывая, что бы ещё сказать, он принялся смотреть на пока ещё не зашторенное окно. Я хотел взять шторы у кастелянши только после того, как схожу на встречу с кураторами, если, конечно, никто не возьмёт их раньше меня. – Да, – внезапно произнёс Саша, не сводя глаз с окна. – Погода и правда будет хорошая. Но вряд ли это что-то решит. Всё равно ведь целый день тут просижу, хах. Чем ещё можно заняться? А ты всё же настройся более оптимистично. День хороший? – хороший. Солнце светит? – ну, будет так точно, это я тебе гарантирую. Впервые побываешь в университете? – побываешь. Видишь, всё складывается самым наилучшим образом, – и Саша вновь разлился в той радостной улыбке, которая почему-то вызывала у меня у самого странную радость на душе. Глядя на эти тонкие очертания губ в сочетании с его приятными, притягивающими чертами лица, не хотелось даже ни о чём думать. Что, к сожалению, часто со мной происходило. Бывало, засмотрюсь на кого-то, а потом выходит конфуз из-за того, что я ничего не услышал из того, что мне рассказывали. Но с Сашей было как-то иначе. Его лицо, манера речи, жесты, которыми он явно не брезговал, – всё заставляло мою душу, моё сердце трепетать. Складывалось впечатление, будто каждый из этих жестов, каждый им совершённый взмах рукой был сделан не просто так, а носил в себе именно символическое значение. И был сделан специально для меня, чтобы дать понять что-то, что касается только нас двоих. Я опять погрузился в свои мысли, опять принялся всё обдумывать. Жутко не хотелось идти в университет. Ведь там придётся сидеть задумываясь и впитывая, как губка, каждое слово. А я такой человек, что стоит мне отвлечься хоть на кого-то, хоть на что-то, так сразу всё – выпадаю из жизни. Этой моей странной привычкой были недовольны и родители когда-то. Они редко могли до меня «достучаться», особенно если я в чём-либо провинился и меня пытались путём нравоучительных бесед воспитывать. Когда моя мама, отец, бабушка или дедушка начинали мне что-то объяснять или же разъяснять почему я неправ и в чём состоит суть моей провинности, я начинал сосредоточенно о чём-то думать, причём мог думать совсем о постороннем. Иногда я так делал просто из-за того, чтобы не заплакать, как, например, когда уже заплакал, смотришь на небо, чтобы скорее прекратить этот поток слёз. Так и тут. Когда меня ругали за порванную, конечно же, случайно, рубашку, я мог смотреть на маму и думать что-то по типу: «Какие же у неё интересные волосы. Как она их так укладывать может? Ведь это сложно, наверно. А какими они будут, когда она станет как бабушка – седой? Мне нравится цвет седины. Есть в нём что-то этакое, особенное. Ведь это цвет именно стариков. А моя мама разве тоже может стать старой? Сложно это представить. Она ведь такая молодая. Не могу представить её такой…» А потом мама поражалась, почему я стою такой спокойный, пока она тут «распинается во благо мне же, чтобы я вырос культурным и образованным молодым человеком, а не уличным шалопаем и лоботрясом». Что ж, что-что, а воспитание я получил точно самое хорошее, не жалуюсь. – Доброе утро, – послышался сонный голос Андрея, присевшего на край своей кровати и потирающего заспанные глаза. – Доброе, – ответили мы с Сашей почти одновременно, отчего вновь переглянусь, чуть при этом усмехнувшись. Затем каждый принялся за свои дела. Я стал умываться и готовить себе завтрак, состоящий из трёх бутербродов с сыром и колбасой, Андрей переоделся, заправил свою кровать и тоже сел завтракать, а Саша тем временем лежал на кровати и читал какую-то книжку в тёмно-бардовой обложке. Ближе к двумя часам я уже собрал портфель, сложив в него всё необходимое, что могло вдруг понадобится на сегодняшней встрече: ручку, тетрадку, пару карандашей, – и уже мог спокойно выбираться из общежития, шагая в сторону университета, если бы не время. В моём распоряжении был ещё целый час, который я просто не знал, на что потратить. Поэтому, чтобы хоть как-то занять себя, я спросил у Саши: – Ты вещи уже сложил? – Какие? – удивился он. – Ну, портфель я имею в виду. – А-а, – протянул он. – Нет, зачем? Сегодня ведь мы не учимся. Вряд ли будем что-то записывать, так зачем лишний балласт таскать? – произнёс он, кивнув в сторону моего портфеля, дожидающегося вместо со мной следующего часа возле кровати. – А если всё-таки будем что-то записывать? – не успокаивался я. – Я запомню. – А если будет слишком много информации, которую никак всю не упомнишь? – Попрошу у кого-то листик и ручку, – всё так же спокойно отвечал Саша, довольно улыбаясь и слегка сощурив глаза, по всей видимости, получая удовольствие от того, что на каждое моё «ибо» имеется его твёрдое и непреклонное «отнюдь». – Ну а если… – А если никто не даст, – закончил он за меня. – Значит, перепишу потом у тебя. Ты ведь точно всё необходимое взял, – и резво рассмеялся от собственных слов. – Вот ты… – начал я, сам довольствуясь Сашиной изобретательности в умении отвертеться от любого вопроса. – Ну и кто же, а? Договаривайте, молодой человек, я желаю знать, –деланно возмутился он, еле скрывая желание снова рассмеяться. – Хитрюга, – заключил я, закончив начатую мысль. – Ха-ха-ха, – прыснул он со смеху. – Что есть, то есть. Тут точно спорить не стану: зачем оспаривать очевидное, n’est-ce pas, mon cher ami?* – Oui**, – ответил я ему с деловым видом. – Оо, хах, кто-то уже по-французски говорит, а?! – изумился Саша, вскинув свои изящные дуги бровей, отчего его глаза стали больше, выражая всю изумлённость и даже восторженность их владельца. – Молодец-молодец, C'est très bien!*** А красивые у него глаза. Такие добрые, игривые, глаза, в которых есть то приятное тепло, согревающее только тех, на кого их взор направлен. И конкретно данную минуту они грели не кого-то другого, а меня. Приятное тепло разливалось по телу только от одного взгляда на них. «Он сейчас вот смотрит на меня, – думал я в эту минуту. – Видит меня, может, даже разглядывает. Интересно, о чём он думает? Что у него на уме именно в эту минуту, пока он так пристально глядит на меня этими чудесными карими глазами? Сложно представить, ведь он такая… противоречивая натура. Не поймешь, он сейчас правда такой радостный или же просто желает казаться таким, чтобы скрыть что-то. По себе знаю, что такое тоже не редкость. Мне ведь и самому не раз приходилось на людях улыбаться и глупо хихикать, имея лишь одно желание: запереться в какой-нибудь пустой тёмной комнате и просто закричать истерическим воплем. И так кричать пока не сорву голос, пока сам не выдохнусь и в моих лёгких вовсе не окажется воздуха. Но приходилось улыбаться, приходилось хоть и фальшиво, но смеяться. Так, может, у него тоже есть что-то похожее? Странно как-то ведь… Когда он читал, у него лицо было таким сосредоточенным, таким даже суровым. Ни за что не скажешь, что этот человек этакий весельчак и хохотун. Ни при каких обстоятельствах даже не подумаешь об этом. Потому я и стал всё чаще об этом задумываться. Поговорить на эту тему открыто я точно не мог. Мы ведь и знакомы всего второй день. А я тут в его душу буквально лезу. Нет, пока рано, возможно, потом, но точно не сейчас. Пока что займёмся делами обыденными, – я посмотрел на часы у себя на полке. – Вот уже полчаса прошло. Что ж, наверно, мне уже лучше пойти. Университет в пятнадцати минутах от общежития. Так что и успею, и времени немного в запасе ещё останется». – Уже пойдёшь? – спросил меня Саша, когда я набросил на плечи тонкую куртку и взял в руку портфель. – Да, – ответил я, застёгивая пуговицы. – Пойду уже. Лучше раньше выйду, чем потом опоздаю. – Тоже верно. Что ж, тогда удачного тебе дня, – мягко произнёс Саша, ласково улыбнувшись. – Спасибо, Саш, и тебе, – ответил я, тоже улыбнувшись в ответ. В груди что-то защемило. «Ах, он пожелал мне удачного дня. Мне никто из друзей никогда не желал просто так удачного дня, никто, сколько я себя помню, а помню я себя ровно столько, сколько живу – семнадцать лет. Вот бы он и завтра мне то же самое пожелал, а я ему, он мне, а я ему. И так всегда, каждый день!» – воодушевлённо мечтал я, шагая по мокрым после обильного дождя московским улицам в сторону университета.