временно

      Это всё временно и несерьёзно.       Пока истинных не встретили.       Хëнджин и Сынмин дружат с первого класса. После того, как Хван защитил его, побив другую омегу.       Абсолютно неблагородный поступок, за который якобы должно быть стыдно, но Хвану не было. Хëнджин в целом считал себя смелым малым, раз не зассал выйти раз на раз с парнем в два раза выше и в три — толще.       Учителя и родители героический поступок не оценили, но Сынмин — иное дело. Он сам подсел к Хвану на математике, поделился учебником и остался на этом месте на следующие десять лет. Несмотря на недовольство матери.       Вместе им было комфортно и весело. За годы дружбы у них сложилось много общих интересов, хобби, увлечений, один на двоих любимый фильм и набор песен, навевающий воспоминания о знаменательных моментах, по типу лежания на крыше гаража в звёздную ночь под песни Ланы Дель Рей с вишнёвым сидром, а также план на жизнь после школы и универа, включающий их дружбу до конца дней.       И всё шло чудесно вплоть до полового созревания, а потом им показалось отличной идеей попрактиковать поцелуи вместе, а после и потереться друг об друга, показать себя и посмотреть товарища, попробовать полноценный секс, пусть и не очень удачный, но повторяющийся в каждую пред-течку Сынмина — в течку мать из дома не выпускала — и каждый третий гон Хёнджина.       Это было временно.       Пока не встретили истинного.       Ради развлечения и опыта.       И вот стоит Сынмин в дверях, заплаканный, тянет к нему руки, но сам себя одёргивает.       — Повезло, что ты дома, — бормочет Ким, сжимая руки в кулаки и пытаясь контролировать тремор. — Я бы не заглянул к тебе домой в такое время, если бы ситуация не была настолько… Пиздец.       — Говори, в чём песня, — просит Хëнджин и широко улыбается. — Мне тоже есть чем поделиться.       — Ну, мне очень жаль, — Сынмин на мгновение замолкает, доставая из сумки доказательство. — Я беременный. И не был ни с кем, кроме тебя.       — Что?       — Я беременный, мама тебя убьёт, потому что это твой ребёнок. И я не знаю, что делать дальше…       Хëнджин притягивает омегу к себе, крепко обнимая и похлопывая по спине. Он не может найти слов. Альфа бессознательно принюхивается, а после выпускает собственный аромат, чтобы помочь расслабиться.       — Мне нужно было быть аккуратнее. И не просить тебя двигаться медленнее, хорёчек, я…       — Нам. Нам нужно было быть аккуратнее, — прописные истины говорит Хëнджин.       — Ты не злишься?       — Мне не на что злиться. Но… Я встретил истинного вчера. Это то, чем я хотел поделиться.       Сынмин в удивлении приоткрывает рот и делает шаг назад из объятий альфы.       — Так что нам надо думать, что делать дальше, — продолжает Хван, косясь на дверь в комнату. Он видит в приоткрытой щели собственного папу. Джинни знает, что тот слышит. — Я поддержу что угодно и помогу чем угодно, но что думаешь делать ты?       — Я?       — Это твоё тело. Значит, твой выбор. Я поддержу любой вариант. У меня есть… средства на аборт, если ты этого хочешь.       Сынмин опускает глаза вниз.       — Я поступлю правильно, если скажу, что мы должны избавиться от него. Мы молоды, у нас ничего нет, я не особо ответственный, ты и того хуже, мы не справимся, и нужно просто убрать его. Я знаю, что я обязан, но боюсь этого. Боюсь и не хочу.       — Если ты хочешь оставить, мы его оставим. Я буду заботиться о вас, — говорит Хёнджин. — Мы друзья, и я в любом случае заботился бы о тебе и твоих детях, Сынмин.       Когда рыдания стихают, из дальней комнаты выходит папа, Хван оборачивается и смотрит ему в глаза, тот кивает. Слышал.       — Я немного разочарован в своём воспитании, но я не злюсь на вас.       — Господин Хван, мне очень жаль…       — Прекращай. Это в первую очередь вина моего сына. Эти альфы! Никогда не могут подождать! Ещё бы пару лет, Хëнджин, до двадцати одного хотя бы! Да и… Чёрт возьми, я клал тебе презервативы!       — Мы применяли меры предосторожности…       — Херово применяли, — возмущается папа Хвана. Но тихо. Мать Сынмина уже бы камня на камне не оставила.       — Сынмин, твоя семья в курсе ваших… Взаимоотношений?       — Нет.       Папа шумно выдыхает, кивает и бормочет, что свяжется и пригласит маму Сынмина — отца у Кима нет. И они соберутся вместе после возвращения главы семьи Хван и всё обсудят.       — А как насчёт нашего решения оставить ребёнка?       — Не вовремя капец, но делайте, как хотите. В принципе, изначально знал, что вы будете парочкой. Отец, Хёнджинни, верил в твоё здравомыслие.       Это был подлый ход. Неприятный укол. Болезненный и длительный. Масляный. Потому что отец для Хвана — тема сложная, а его одобрение и вера в целом — тем паче.       Разговор получается на повышенных тонах, и, не будь старшего альфы, Сынмина бы потаскали за ухо по всему второму этажу, но альфа вступился за омежку и дал ремнём по спине собственному идиоту-сыну.       А потом Хван сказал, что встретил истинного. И хочет быть с ним, с истинным, но с ребёнком будет помогать. А мать Сынмина кричала:       — Он уже тебя бросает, дебила кусок, помогать он будет! Послушай эти сказки! Сильно нам твой отец помогает?       Сынмин плакал, но стоял на своём. Он не хотел убивать ребёнка, которого мать пренебрежительно назвала куском спермы и недоклеточным. Было обидно и страшно, потому что Ким всё ещё нуждался в её поддержке, но от решения отступать был не готов.       — Я уйду с учёбы и буду работать, — говорит он, искренне веря в это. — Хёнджин совмещает работу и учёбу, я совмещу работу и ребёнка.       Мать смеется, наигранно ухахатывается, говорит, посмотрит, как он совместит, да только пусть потом к ней на шею не бежит с принесённым в подоле.       Она пилит Сынмина до конца беременности, давит на то, что Хвану он не нужен и обузой будет, да и истинному вряд ли понравится прицеп. Что он разжиреет, сиськи повиснут, страшнее станет, хотя ему, кривозубому нахалу, хуже, казалось бы, и некуда.       Хван в этот момент живёт по расписанию учёба-метро-работа-метро-Сынмин-аптека-сон-учёба и так по кругу. На истинного времени совершенно нет, и Феликса это вымораживает из себя. Хван честно ему всё рассказал про друга. Просто товарища. И про беременность, и что он отец и обязан заботиться. И Ли выдал ему спектр эмоций от злости и раздражения до восхищения и заявления, что Хван будет отличным отцом для их общих детей.       А потом начинается ревность, обиды и скандалы. Потому что Хван дарит на четырнадцатое февраля парное зелёное — любимый цвет Феликса — худи, а Ли после узнаёт, что тот купил три таких.       — Ну да, — говорит Хван в ответ на возмущения, — для Сынмина ещё взял, он зелёный любит, ну и по-братски в одинаковом заебись.       Ли закатывает истерику. И Хван её не понимает. Потому что он же, чёрт возьми, ничего не скрывает и не изменяет. Они с Кимом даже не целуются после появления в жизни истинного.       Потом Хёнджин пропускает первые дни течки истинного, идя в омежью консультацию с Сынмином, и это становится финальной точкой.       — Прости, я не смогу быть на вторых ролях, — говорит Феликс.       — Но ты будешь. У меня будет ребёнок. И есть друг. И они важны для меня. И, учитывая, что мой друг носит ребёнка, они будут первостепенны.       — Тогда я просто не буду с тобой, — решает Ли и медленно собирает вещи по дому, будто бы ждёт, что Хван скажет, что ошибся и нет, разумеется, истинность превыше всего. Папа Хвана вызывается помочь со сборами, закидывая манатки неудавшегося зятя в чемодан.       А потом Хёнджина ломает. Потому что гон. После встречи с истинным. Без него. Это пиздец. И Хван думает, что лучше умереть, чем терпеть всю жизнь, но он не крыса и не мразь, чтобы бросать друга в заваренной каше разгребать одному, поэтому живёт, как может, с переменным успехом. Покупает фрукты, витамины для беременных, сам собирает кроватку и готовит спальню к переезду Сынмина, которому с каждым днём всё тяжелее находиться при матери, клавшей на его потребности и чувства большой такой мощный хуй, о котором Хван как вполне себе средний представитель альф мог только мечтать.       А ещё он рисует. Долго, много и монотонно, простыми штрихами зелёное поле. Потому что Сынмин сидит рядом и дышит краской. Потому что ему, беременному, нравится запах. Потому что ребёнок, очевидно, пошёл в Хёнджина и покоя не даёт ни минуты, если не получает того, что хочет.       И зовут они его ласково — хорёнок, и флешбэкает его в воспоминания о том, как Сынмин просит: «Медленнее, блять, медленнее и нежнее, хорёчек», и Хван вбивается в него чуть менее резко и сжимает, не оставляя синяков.       На Сынмина стоит.       С Сынмином весело и классно.       У них с Сынмином будет ребенок.       И всё это выглядит, как идеальный мэтч, если не учесть боли от разрыва с истинным и того, что он, Хван Хёнджин, не испытывает к Сынмину чего-то феерически ваушного. Сынмин просто дом, спокойствие и комфорт.       Но, может быть, этого и достаточно.       Может, любовь не всегда с вау-эффектом.       Они празднуют сто дней сына — их маленького хорёнка Йоу, — когда Сынмин впервые чувствует запах истинного. И смело проходит мимо, извиняясь перед круглолицым альфой в костюме официанта, который оглядывается по сторонам в поисках истинного. Бежит. К семье. К хорёнку и любимому мужу. И пусть будет мучительно больно, но они стоят того. Он в своих чувствах уверен.       И они, оказывается, не временно.       И, похоже, очень серьёзно.