Silence.

Гаспард де Вальян был широко известен всему Марселю как аристократ-музыкант, играющий на фортепиано. Он не пропускал ни одного бала: любил всевозможное внимание к его персоне. Искал компании лишь те, в которых чувствовал чужую зависть. Любил быть хоть и на планку, но выше. На дух не переносил современных клавишников, считал их букашками, которые и рядом с ним не стоят. Николь его не любила. Не гордилась его успехам. Не любила тот факт, что он был с ней одной крови. Она его боялась. Боялась больше, чем своего учителя по фортепиано. Андре Жермен не терпел ошибок. Никаких. Его закрытые веки едва заметно подрагивали, но тут же распахнулись. Палец скользнул не по той клавише. — Encore! Длинная тонкая деревянная линейка сжималась в грубой мужской ладони крепче. Но стоило стоящему на лестнице в свой кабинет Гаспарду, нахмурив брови, исчезнуть с поля зрения, как эта самая линейка кнутом обожгла кожу кисти. Николь невольно вздрогнула всем телом, тихо, почти не слышимо завыв. Отец очень любил женское внимание, потому особо то и не стеснялся водить в особняк самых разных женщин. Сегодня скромная брюнетка, завтра блондинка с развязанным языком, а после завтра наглая шатенка с звонким смехом, который слышен даже в саду. У Жюльетты никогда не было чувств к мужу. Она лишь оценивала новых любовниц, поднимающихся по лестнице в кабинет под руку с Гаспардом, пустым взглядом. Либо глупо улыбалась, когда он ее представлял как горничную. Николь помнила смотрящие на нее полные материнской любви когда-то зеленые глаза. Помнила теплые ладони, поглаживающие самыми подушечками пальцев ее румяные щеки. Помнила, как водила ее за руку в сад. Губы на лбу - за сплетенный венок. Гаспард был другим: его суровый и ледяной взгляд с плотно сжатыми губами подавляли любые смелые выходки и даже мысли о них. Но Николетта хорошо знала слабое место отца. — Ты посещаешь курсы? — он так делал всегда. Всегда спрашивал то, на что уже знал ответ. Гаспард медленно отложил вилку с ножом в сторону, потянувшись за бокалом вина. Вечерний ужин был долгим молчаливым процессом, за которым даже взглядам не было места. — Да. В семействе де Вальян существовало одно единственное правило, которое Николь нарушила в первый и последний раз в своей жизни. — Не врать за столом! — дно бокала жалобно застонало, ударившись о крепкий стол. Гаспард вскочил со стула так, что тот, отшатнувшись, чуть было не упал. — Гаспард, прошу, — молящий голос супруги выводил его только больше. — Замолчи. — вытянутая вперед мужская ладонь не терпела пререканий, что тут говорить о его тоне. — Что за наглость? — голос отца скрипел, словно тонкий лед по которому Николь медленно ступала. — С этого дня в твоих руках больше не окажется кисть. Гаспард медленно опустился вновь на стул. — В моем доме нет места… Художнику, — небрежно бросил он, сморщившись. — и никогда не будет. Вместо ответа Николь сорвалась с места, рванув по лестнице. — Souviens-toi de ça, Nicole! Уже поздней ночью Гаспарда поднял с постели звон собственного рояля. Он был скрипящим, громким, почти жалобным. Он, будто под гипнозом, шаркал по паркету босыми ступнями на дребезжащий звук, от которого ему хотелось закрыть ладонями уши или вообще вырвать их. Николетта скользила пальцами по расстроенным клавишам, раскачиваясь из стороны в сторону. Она медленно поднялась с банкетки, хлопнув клап рояля. Его любимого, на котором он сыграл Дакоста в театре. — Ton piano à queue est bouleversé, père.