Prospect Park West

«Whether I am a trembling creature or whether I have the right…» -Что вы читаете? — падающая тень и переливы чужого стакана на столе отвлекли хрусталики каких глаз от мелкого текста книги, полученной из России. -Crime and punishment, вам, верно, эта книга известна? — Дазай двигает куском бинта зелёную потертую обложку. Бинты дрожат, стакан в руке тоже дрожит. -Почему мы встретились именно в Бруклине? Почему не Нью-Йорк, Париж, Москва в конце концов? — рыжий юноша, а может и далеко не юношеских лет, однако внешность не выдаёт документную цифру, прикусил яркую губу. Она сияла кровавыми подтеками и мелкими ранами, костюм был в пыли, галстук съехал, а укладка давно примялась большими подолами шляпы в сравнении с фигурой мужчины. -Вы же знаете, что сейчас самое опасное время для путешествий по центральной Европе, тем более России. Недавно умерла здесь моя жена, — Осаму опустошил бокал и звонким перстенем отразил конечную точку их отношений. Если бы он ночевал дома не так давно, захватил бы белые цветы, однако ни в Бруклине, ни где то ещё вдали от родного места, у него не было дома. Они снимали с м.Дазай квартиру, отдающую бархатом и запахом масляных свечей. Его не волновали ни запахи, ни вкусы города, его дом находился далеко, но возможно скоро они воссоединятся. -Ваша жена? Мои соболезнования, м.Дазай отличалась добротой и милосердием, храни Господь её душу, — рыжий юноша зашептал молитву и влил горючую жидкость. Он не смотрел на содержимое бокала, после того, как вошёл в помещение, отдающее запахом старого дерева и хорошего коньяка. Этот бар славился уникальным собранием книг, обилие литераторов, говорящих через смесь немецкого и английского, путая слова и речи, свидетельствовали о контингенте посетителей. А Дазай зашёл сюда случайно. Они везде, все одинаковые: пахнут розами, средством для волос и уходящей чёрной вуалью. Супруга Дазая любила и вуаль, и укладку, и розы — Дазай не любил — на ней. -Вы же знаете, я сам убил ее. -Знаю. Убьёте и меня если понадобится или надоест цвет моей помады, фасон моего жилета или швейцарские часы? Я знаю вас Дазай, знаю больше всех, ведь вы меня и в Бруклин вызвали, чтобы покончить с моей организацией через представителя, аристократа, фамильного наследника украшений и автомобилей, — пока он говорил, голубые скулы покрывались изяществами, губы шептали противопоставление его словам, глаза смотрели прямо в стену, а на деле — единились с хрусталиками Осаму. -Зачем мне вас убивать, поживите еще. Жену-то я для вас и убил, хотя какая она мне жена… — в голову закрадывались отрывки воспоминаний, прокручивались как фотоплёнка за соседним столом сзади, иллюстрировали громадный величественный собор, светлое ночное небо, острые пики башен и сияющее изумрудом кольцо. Идеально по размеру, прогадать было трудно — руки они целовали чаще губ, с гравировкой mon cher и датой 1897, давно, как в другой жизни. -Жду на Prospect Park West-8th, в 8 вечера. Не опаздываете, mon cher. Если не увидите машину с моим флагом — уезжайте — встретимся у Бога, — Чуя оставляет записку с адресом и номером, стук каблуков провожает апатичную часть вечера. *** Когда Дазай подъезжает, он не видит, ослеплен блеском изысканных фар и софитов, бросает водителя и уходит на задний двор большого особняка. -У вас, право, все такие влиятельные знакомые? А то мне право неловко, — он улыбается с усмешкой, но глаза выдают. -Проедемьте. Они уходят от идеальных статуй, оплетенных куполом драгоценных роз и лоз. Даже через них поблескивает свет свечей, фонарей и музыки, но для них последний раз. *** -Мой нежный, вы даже не поцелуете меня на прощание? -Ошибаетесь, я даже ублажу вас на прощание, — он резко поворачивает руль на противоположную авеню и едет к неменее раскошному дому. Дазай держит рыжие волны крепко, сжимая и накручивая на кулак, не стесняется натянуть, проталкивая его глотку глубже, сильнее, оставляя во рту крепкий вкус. -Cher, у вас даже помада размазалась, выглядите как девица, занимающаяся неприличной работой, — действительно, белый корсет развязался, шелковые ленты щекотали спину и плечи Чуи, бусины грозились прилечь россыпью на ковер, а красная помада уже не выглядела, как предмет косметики, скорее следы пыток. Отчасти, да. Оторвавшись от милых черт лица, Дазай бережно снял с него корсет, дрожащими руками прижался ст спины и обнял. Силы его предплечий не хватало, чтобы удержать, скорее, это он цеплялся за бусины. -Забери кольцо. Они быстро выйдут на твой след и заподозрят в нашей связи, —Накахара развернулся и коснулся плавающих щёк в слезах пальцами. Позже он сам не заметил, как сцеловывал каждую слезинку на щеках и разносил её по всему лицу. Губы ссадило от солёных слез, сердце шипело от похожей реакции. -Нет… Ты знаешь — невозможно, это единственное, что ты можешь забрать от меня себе. Я позабочусь о твоей репутации, — он сжал его руку и впервые за вечер прикоснулся к губам. Они редко целовались в губы, руки, плечи, ключицы — было достаточно, но не сейчас, не сегодня, в последний угасающий фитиль красной свечи. -Если для тебя это так важно. Хочу, чтобы меня убил именно ты: смерть от руки любви не страшна. -У меня впереди вся ночь, дай согреть мне руки на всю жизнь, — он знал, что больше не сможет прикоснуться так ни к кому, что больше ни один корсет не будет комкать чёрный бархат одеяла кровати, что белые бусины не будут рассыпаны (все-таки), что коробочка красной помады и глянец автомобиля — это все что останется после.