То, о чём молчат

Логан сидит, и смотрит на озеро. Всего вчера они убегали из таверны после заварушки, а сейчас остановились на природе, потому что больше было негде. Здесь кружат светлячки, колышится от ночного ветра белый, упрямый одуванчик и отражается на тёмной глади бледная луна. Фурфур сидит на том же бревне, не близко, не далеко. Демона вряд ли можно было прочесть по лицу, но по его сгорбившейся фигуре можно было понять, что и сам он выдохся от таких подарков Судьбы. Да и почему-то, демон этот не мог от отрешённого взгляда жёлтых глаз отвести собственный. Он неволей-волей, в этом скучном моменте, впадает в размышления. За холодной маской безуспешно пытается скрыться израненная душа, однако демон не юнец в этой проклятой жизни, и повидал столько глупцов, что этим напущенным фасадом его не обмануть. Конечно, откуда там из сердца кровоточит, ему не узнать. Но это не прячет от него лёгкую дрожь бледных, обсохших ладоней, болезненно сгорбившуюся фигуру и долгий, молчаливый взор в никуда. Если Фурфур спросит, то из рта своего Логан выдавит лишь ложь. Или вовсе, молчание, как он любил делать. Ведь не похоже, что сам Логан осознаёт, что что-то не так. Фурфур был готов поспорить с Одетт на пару мешков кам, что, зная загадочного учёного, он однажды засунул проблему в сундук, вырыл яму и бросил на заднем дворе. А закопать и закрыть ключом забыл, оставив разрастаться и разъедать деревянные стенки, впитываться всё дальше и дальше, в почву. В душу. И ведь не слепой, и широкий капюшон не мешает обзору, но всё равно умудряется не видеть, коли даже ткни бревном прямо в глаз. Если споткнется, не заметит, и может быть, даже не встанет: останется отдыхать, не противящийся внезапному перерыву, прямо на земле. Улыбка появляется незаметно. А ведь такое могло произойти, когда загадочный учёный путешествовал один, по миру Двенадцати, ведомый своими неведомыми целями, в те времена, когда ещё их, незадачливую фею и нестандартного демона не встретил. Он не знает, что творится в голове ни у Логана, ни у Одетт, и вряд ли они сами догадываются, от чего по ночам, подобным этим, ворочаются в блеклых, цепких тенях прошлого. Да что уж и говорить, Фурфур сам и порой не знает, что творится. Тяжело ворошить прошлое. Фурфур поворачивает голову. Алая прядь падает за ним. Тянется. Ещё тяжелее — оставаться с тенями один на один. Рушу побери. Фурфур вздыхает, прикрывает глаза и собственную рука, ещё более бледную, ложит сверху на холодные руки. Будь Фурфур хоть на йоту драматичнее, назвал бы их мертвецкими, но у Логана легко побеждал его в этой номинации. Лишь Одетт, эта умная путешественница, знала, что такое уход за руками. Ну а в его оправдание.. Фурфур не то, чтобы привык иметь руки на постоянной основе. Перекидываться между обликами было обычным делом, раньше. Тем временем ветер, холодный и неприветливый, врывается на берег. Он сбивается с петель двери, подхватывает семена одуванчика и поднимает их над тёмными макушками деревьев. Ещё чу-чуть, и может быть, слетел капюшон заспанного Логана, и раскрыл бы вьющиеся бордовые пряди, и лёг бы на вздрогнувшие плечи, и отразилась бы молчаливая луна, и огоньки заспанных светлячков в переметнувшихся янтарных очах. Они пересекаются с тёмно-красными. Не понимает, Данделион. Фурфур придвигается чуть ближе, и ставит сверху вторую руку. Опускает взгляд. Берёт сначала одну ладонь. Рассматривает мозоли, потрескавшуюся кожу, обгрызанные ногти и кривые кутикулы. Логан совсем не противится. И тогда, когда Фурфур в свою мягкую хватку берёт и вторую, и запускает пальцы в чужие, пряча от осеннего холода. Они ничего не говорят. Они молчат, и даже на друг друга не смотрят. Застывший Логан, может, даже в какой-то момент забыл, зачем таким, как ему, нужно дышать. Но хотя бы эта жалкая, еле заметная дрожь утихла. Может, он вовсе и не понимал мотивов и логики демона в те самые моменты. Мозгами не осознавал, но душой тянулся — хоть к какому-то знаку, что он, в этом треснутом мире, за многие тысячелетия скитаний и проб да ошибок, горь и потерь, дней, смывшихся в одно серое марево, не один. Больше нет. И Фурфур прекрасно чувствовал это. И неопределенность, раскинутую по непрозрачной глади озера, и сладкую горечь минувших дней, свистящих в песне ветра, уносящий одуванчик далеко-далеко прочь. Логан не бросается за ним вслед, и вырваться из, возможно, неловкости не пытается. Лишь сидит рядом, и смотрит, и размышляет. Чёрт знает что там за мысли у элиатропа, но шушу догадывается по тому, как глаза жёлтые прикрываются, что Логан, на этот раз, хотя бы пытается. Фурфур позволяет себе заглядеться на лицо лишь элиатропа лишь тогда, когда не одна вереница облаков протекает над ними, темнота ночи становится ещё темнее, а левое плечо ощущает внезапно возникший вес. Фурфур поворачивает голову, и не может не усмехнуться. В этот раз, у Логана действительно получается. Он не слышит в первые минуты ни единого звука, помимо присоединившихся к ночному глядению редких сверчков, но вскоре до его ушей доносится тихое, ровное сопение. Ладони в его руках уже не кажутся такими холодными. У Фурфура в те моменты не было никаких мыслей. Кроме той, как объясняться перед Одетт, чего они делают вне палатки. И кроме той, как он до такого докатился. Краем глаза виделся голубой капюшон и спиной ощущались длинные уши, что как-то решились по-удобному использовать его, как опору. — Дитё малое, — выдыхает Фурфур. Он кутается в собственный плащ, что так удачно прихватила одна очень заботливая, предусмотрительная фея. Фурфур дёргает ухом, и оборачивается на палатку позади. Тоже тихо. Наверняка Одетт спала. Фурфур выдыхает, усмехаясь. Конечно, к рассвету у него будет болеть спина, и немого вопроса в голубых глазах будет не избежать, но может быть… Ради такого редкого вида, как мирно сопящий элиатроп, оно стоило того? Фурфур прикрывает глаза. Возможно. Ведь он, отчего-то, такой злой и одинокий шушу, совсем не против.