Как скажешь, Бинни

Чанбин хорошо помнит, как это началось, и точно знает, что ничем хорошим оно не закончится. Он редко ошибается: спасибо природному дару заметать чувства в угол и подходить к проблемам с трезвой головой. Благодаря этому многие неприятности обходят его стороной, так и не разрастаясь до конфликтов. Так было всегда. К двадцати двум он обзаводится квартирой в многоэтажке и первым собственным тренажерным залом, который — в перспективе — разрастется сетью. В свободное время он качается, балуется с битами на студии, ездит с друзьями за город. Стабильная жизнь, каждый элемент которой достигнут честным трудом. Чанбин просто старается искать счастье в мелочах, твердо веря, что в этом и есть смысл существования любого живого существа. Человек, который брезгует такой позицией, прошмыгивает в его спокойствие безмолвной тенью. И переворачивает все. Первая встреча была некрасивой: среди бездумных танцев, глубокого баса колонок и мерцания клубных огней. Чанбин разбавляет серость рабочих будней льдом в квадратном стакане и приканчивает уже второй. Мозг благодарно плывет, когда на плечи мягко ложатся чьи-то руки. Чанбин поднимает голову и натыкается на изучающий пытливый взгляд сверху. Две бездны в глазницах поглощают окружающий свет. Первое, что приходит на ум — таких черных глаз не бывает. Это оптический обман. Незнакомец наклоняется медленно, чтобы сосредоточить на себе фокус целиком, и проводит носом по щеке Чанбина: — Меня ждешь? И Чанбин идет за красивым лицом, потому что, похоже, да. В темноте сложно различить, что глаза эти — пустые. Такси до дома слишком долго шевелит колесами. У двери Чанбин чуть не роняет ключ, когда холодные руки касаются его поясницы под одеждой, а у самого уха бархатом шелестит: — Ну же, поторопись. В замкнутой безопасности квартиры Чанбин дает себе волю: припечатывает чужое длинное, изящное тело к стене и тянется за поцелуем. Его губы неожиданно останавливает чужая ладонь. — Меня зовут Хенджин. Запомни на сегодняшнюю ночь. — улыбка очерчивает лицо мнимой нежностью, — А потом сразу забудь. Рука соскальзывает к подбородку и тянет вперед. Хенджин отворачивается, подставляя шею, и Чанбин с готовностью покрывает ее поцелуями. От кожи едва ощутимо пахнет ландышами. В спальне Хенджин позволяет уложить себя на лопатки. Чанбин тонет в синеве его рубашки, расстегивая пуговицы одну за другой. Он усердно вылизывает каждый новый участок, обводит горячим языком напряженные сухожилия на шее, ложбинку между ключиц, острые плечи. Талия под руками выгибается и подается вперед, открывая еще больше места для поцелуев. Чанбин с нажимом гладит плавные бедра, и налегает ближе под рваные вдохи. Собственная одежда становится тесной и ненужной. Чанбин приподнимается, чтобы стащить ее, и Хенджин под ним кокетливо сводит ноги. Он обгладывает взглядом торс перед собой и выдает: — Хочу тебя оседлать. Чанбин в восторге от этой прямоты, и от чужих рук на своем ремне. Брюки валятся в угол к сбитому одеялу, а он — спиной на простыни. Хенджин уже резво выгрызает себе дорожку вниз по его груди. У Чанбина подтекает крыша — и не только она, — когда рот добирается до белья. Хенджин трется о его член с самым непорочным лицом, пачкает губы смазкой и выбивает остатки духа. Крайняя плоть охотно скользит за его пальцами, и это так мучительно хорошо. Он дразнится шаловливыми поцелуями и беспечно болтает голыми пятками где-то позади. То и дело норовя вскинуть голову, Чанбин низко постанывает от его каждого движения. Он еле держится, чтобы не толкнуться вперед, в этот несносный измалеванный рот. Чанбин прикрывает лицо ладонью и откидывается на подушку, снова силясь не поддаваться. Последний милостивый поцелуй остается легким касанием на лобке, и Хенджин поднимается на колени. На четвереньках подползает, не забыв обтереться всем телом, усаживается на бедра Чанбина, и говорит: — Смотри на меня. Чанбин бы с радостью, но это трудно. Потому что тело на нем — приятно-прохладное, слишком близко. Он утыкается носом в грудь прямо перед собой и забывает человеческий язык. Талия естественно ложится в руки, так правильно, как будто должна быть там всегда. Хенджин слегка ерзает, хватает шею Чанбина и насаживает себя. Его колени рефлекторно подрагивают. Волосы влажной черной смолой застилают зажмуренные веки, когда он опускает голову. Кислорода, разделенного на двоих, удушающе мало. Чанбину внутри тесно, до одури мокро и жарко. Его ладонь сползает на ягодицу, подталкивает в нетерпении, и Хенджин отзывается движением. Его мышцы постепенно расслабляются, а лицо заволакивает похотливая пелена. Тело — совсем без суставов, гнется и плывет. Он невозможный. Толчки становятся резче, отрывистое дыхание — громче. Холодные прикосновения прокаливают жаром до самых костей. Чанбин ломано мажет поцелуями по плечам, Хенджин хнычет, облизывая свои покрасневшие губы, и прокатывается снова и снова. Прямо перед тем, как кончить, он резко замирает, беззвучно открыв рот и сжимаясь, кажется, каждой частичкой. От этой тесноты и впившихся ногтей Чанбина прошибает оргазмом следом. Вот только — громким, с хриплым стоном и какими-то любовными глупостями на языке. На финише Хенджин распахивает глаза, их чернота, кажется, отгрызает Чанбину кусок сердца. А потом поглощает все вокруг. — Ты очень красивый. — озвучивает свои простые искренние мысли Чанбин. Хенджин медленно моргает. Что-то нехорошее на долю секунды мелькает в глубине его глаз. А потом он говорит: — Я знаю. Когда Хенджин выскальзывает из постели и уверенно идет в ванную, Чанбин принимает, что сказка кончилась. И становится немного тоскливо, потому что он никого не выгонял. Вода скоро затихает, и Хенджин возвращается, благоухая чужим гелем для душа. Он бросает с себя на ходу мокрое полотенце и привычными жестами собирает одежду в полутьме. Чанбин по-дурацки улыбается в никуда и выпаливает на прощание: — Меня зовут Чанбин. Запомни, если планируешь вернуться. — Как скажешь, Бинни. — Хенджин соглашается, сладко прокатив имя на языке. Тогда эта встреча кажется разовой. Чанбин правда планирует забыть его, потому что так уходят те, кто не возвращается. И действительно забывает — увы, ненадолго. Ближе к часу ночи, пополнив запасы в круглосуточном, Чанбин бредет домой. Фонари в парке отважно сражаются с темнотой, вырисовывая кривой асфальт под ботинками. Чанбин мысленно мотивирует себя каким-то образом встать пораньше, потому что завтра — праздник — из своей норы высунет нос Джисон и почтит лучшего друга своим присутствием. К этому визиту Чанбин скупает полмагазина, чтобы Джисон вдруг не решил, что ему не рады. Из мыслей его выдергивает собственное имя, раздавшееся среди тишины в той самой ласкательной форме. Чанбин тормозит. На лавке, спрятав лицо в капюшоне и поджав ноги под себя, мягко улыбается Хенджин. Его голос переливается колокольчиками: — Помнишь меня? Чанбин помнит, что тогда-то все и началось. Во второй раз Хенджин заявляется к нему помятый и усталый. Он обвивается своими тонкими руками вокруг шеи и запрыгивает, сцепив ноги за спиной. В нос снова бьет ландышами, и Чанбин, завороженный, как мотылек у лампочки, подхватывает тело на руки, пытаясь задохнуться этим запахом. Теперь Хенджин податливый и голодный для прикосновений. Он ластится под пальцы, разметывая по подушке свои длинные волосы, звенит сережками в ушах и смеется им в унисон. Он плавится на простынях, обволакивая пространство маревом безумия. И мелко дрожит, когда Чанбин придавливает его своим весом и оставляет поцелуй за ухом. Хенджин сжимает хватку на плечах, хаотично путается пальцами в кудряшках и жмется так близко, будто хочет растворить два тела в одном. И снова — он приходит. Рисует свое имя, заполняя им стены комнаты. Везде — Хенджин. Выпрямляясь на коленях на краю кровати, он манит пальцем из-за голой спины. Чанбин послушно подставляет плечо, чтобы Хенджин улегся затылком и растекся по его рукам. Он сводит лопатки и толкается навстречу, а Чанбина размазывает от его вымученных стонов и чутких реакций. Хенджин блуждает пальцами по пояснице и груди и царапает свое имя уже на мышцах — прямо там, где под слоем костной клетки бьется горячее сердце. Чанбин обращается с его телом бережно, как с сокровищем, но иногда не рассчитывает силу. Хенджин давится восторгом, когда он так делает, и просит еще. Он крадет последний вздох перед оргазмом, и, кажется, прихватывает с собой что-то из внутренностей. В обычной жизни Хенджин красит часть ногтей в черный и смешно ест лапшу, хмуря брови. Обзаводится милой привычкой закидывать ноги на бедра Чанбина, когда увлекается разговором. Набирает ворох покупок в художественном магазине, а потом просит помочь, потому что не хочет тащить все сам. Утопает в траве парка и щурится от солнца, ненавязчиво намекая подержать для него ладони козырьком. Влезает в толстовку Чанбина, рукава которой ему явно малы, а потом притаскивает в подарок пушистый розовый шарф. У Чанбина счастливо теплеет под ребрами. Этот же Хенджин понятия не имеет, что такое счастье для него самого. — Не неси ерунды. Я о таких вещах не задумываюсь. Хенджин позволяет целовать себя везде, облюбовать каждый кусочек тела, но неизменно отворачивает губы. Сложить дважды два — у него беды с доверием благоухают пышными ядовитыми цветами. Чанбин слишком поздно замечает, что они начинают травить его самого. Чанбин — стабильный, как дерево, плотно уцепившееся в почву корнями. Хенджин же — птица, которая отчаянно бьет крыльями, чтобы земли никогда не касаться. Он вальсирует где-то рядом, у самого края старой крыши, — и ускользает. Акварельной водой утекает сквозь пальцы, не позволяя дотронуться до себя настоящего. И звонко смеется, потому что так здорово всех обманул. Просто Хенджину нет дела до жизни, людей вокруг и собственной боли. Он здесь будто проездом — безликий пассажир. Чанбин считает синеющие пятна на молочной коже и обеспокоенно поднимает глаза: — Кто это с тобой сделал? Хенджин улыбается так холодно, что мороз пробирает до затылка. — Кажется, я сам. В голове Чанбина тревога бьет в набат. — О чем ты? Ты можешь рассказать. Не обещаю, что пойму, но поддержать… — Перестань. Это раздражает. — резко прерывает Хенджин, капризно ведя носом. — Все эти ожидания приносят только расстройства. Не надо, Бинни. Давай просто будет, как есть. На нервном вздохе все тело каменеет. Так чувствует себя наказанная собака, которая сунулась, куда не следует. Хенджин хочет разбиться о действительность, а Чанбин со своей грудой чувств — временная ему помеха. Казалось, Хенджин легкомысленно вручал себя, такого ослепительного, на блюдечке. За блеском и не поймешь, как мастерски он запрятал главное. Ведь если доверять — то открываться целиком, какой бы страшной не казалась собственная личность. У Хенджина она — напуганная и ранимая. Он прекрасно знает, что будет принят любым: Чанбин до смешного очевиден, когда дело касается выражения симпатии, и слаб к чужим недостаткам. Хенджин даже не пытается. А Чанбин, кажется, хочет слишком много от человека, которого на самом деле совсем не знает. Но Чанбин — книжный образец самообладания. Он умеет затыкать эмоции в угол и не думать дольше положенного. Обжегшись этим разговором, он понимает, что затыкать их придется всегда. Чтобы ненароком не завернули в ненужную сторону. Чтобы не вышли за рамки этих странных встреч. Сама их периодичность — уже что-то ненормальное. Оступиться здесь значит упасть без возможности подняться. Потому что Хенджин не позволит. Он упорно отмахивается от разговоров, как от назойливых насекомых, стоит им стать чуть менее поверхностными, чем полностью. Ловко выпутывается из любых объятий и сигает в свою привычную темноту. Тревога уже не шумит, она оседает на стенках черепной коробки. Чанбин не удивляется, узнав, что Хенджин — танцор. Очень в его стиле. И танцует он под стать собственной личности: плавно и с нежностью вбивая колья в сердце. Он вытачивает свою фигуру и движения до идеала, который постоянно маячит где-то за горизонтом. Тренируется до той стадии изнеможения, когда мышцы отказываются держать тело. Чанбин уже не хочет знать, почему Хенджин, весь мокрый, валится на пол репетиционной и с ненавистью кривит губы в сторону зеркала. Квартира Хенджина выглядит так, как будто он там не живет. Маленькая и захламленная, на первом этаже, с занавешенными в два слоя окнами. Ключи от подвала отпирают мастерскую, которую Хенджин обустроил сам. Здесь все выглядит более обжитым, но все еще не живым. Его холсты — воплощенный ночной кошмар. Они пугающе красивы, как и их автор, и будто не могут быть созданы руками человека. Чанбин зависает то на одной картине, то на другой, но не задает вопросов. Он больше не хочет ничего знать. Не хочет знать, почему Хенджин срывается до пощечины, когда ему кажется, что Чанбин забыл о запрете целовать губы. Не хочет знать, скольких людей Хенджин отпугнул, швырнув горсть серебряной пыли в глаза, чтобы не держали за руку. Не хочет знать, когда его взгляд опустел, как чертов бесконечный космос. Потому что Хенджин — безнадежен. Хенджин — это билет в один конец. Это неуправляемый поезд, сошедший с рельсов и несущийся в никуда. Это мгновение перед прыжком в собственную могилу. Хенджин — это то, от чего Чанбин всегда старался отгородиться. И Чанбин прячет все бесполезные мысли, молча продолжая не хотеть знать.

***

Потратив два драгоценных часа своей жизни на качалку, Джисон валяется на диване, хрустя чипсами. Чанбин замечает это безобразие и начинает профессионально ворчать, что после тренировки надо пихать в себя что-то полезнее простых углеводов, и что делать со вторым протеиновым коктейлем, курьер уже везет заказ, и… — Так зачем ты их купил?! — оскорбленно возмущается Джисон и назло жует еще активнее. — Что первое увидел, то и взял. Протеин тоже влезет, не нервничай. Чанбин думает, требуется ли вообще ответ в этой ситуации, но друг в своей привычной манере через секунду скачет на другую тему. Указывает в сторону вешалки в прихожей, где мирно висит розовый шарф. — Это чего такое? Чанбин выдерживает микроскопическую паузу ради приличия, и вверяет в чужие уши все. И про подарок, и про свои сохнущие чувства, и про пустые глазницы. Почти скороговоркой вываливает, потому что давно хочется выговориться, и кому, если не Джисону. Чанбин не вдается в подробности, но все равно выходит дураком. Влюбился в человека, которому это не сдалось из-за нежелания быть человеком. Чанбин старается сглаживать углы, потому что его друг — и сам ходячая проблема с социализацией. А Джисоном, он, вообще-то, страшно гордится. Потому что тот умеет доверять, не стесняется просить помощи и выбирается из своих ментальных ям, как герой. Он ищет опору — и находит ее, даже если требуется время. Так что Джисон должен понять правильно, и его мнение — важно. — Странный он, — выслушав тираду до конца, коротко заключает Джисон, — Но это не проблема, мне странное тоже, бывает, нравится. Поменьше зацикливайся на негативе. Если он тебе нужен — не торопись. А то внезапным взрывом заденет — с кем я буду смотреть кино? Джисон как никогда прав, хотя легче от этого не становится. — Или просто купи себе шлем.

***

К моменту, когда слова Хенджина по-настоящему задевают, Чанбин уже успевает обмануться, что привык ко всему и шлем ему не нужен. В общем-то, сам виноват. Бросает, не подумав, глупое: — Останешься? Хенджин в наполовину застегнутой рубашке оборачивается, и его надтреснутый взгляд рушит самообладание Чанбина на кусочки. Набившее оскомину «не хочу знать» сыпется дешевым щебнем. Оказывается, очень хочет. Оказывается, идиотских вопросов за засовом пыльной двери скопилось слишком много. — Почему нет? — Ну чего ты от меня хочешь. — Хенджин звучит смертельно устало, — Не люблю я спать в чужих постелях. Оказывается, не стоило спрашивать. Это «чужой» режет слух. Ожидаемо, но почему-то все равно больно. — Не приходи. Я так не могу. Больше — не приходи. — выталкивает из себя Чанбин, и глохнет от шума в ушах. Он давится мерзкими словами и предчувствует затылком лавину, которая вот-вот накроет и не даст дышать. — Как скажешь, Бинни. — Хенджин соглашается, как всегда, легко. И действительно уходит. Стабильная жизнь возвращается на круги своя. Чанбин работает, тягает штангу, жарит мясо на кемпинге. И медленно, но верно проникается к этой постоянной механике глухим раздражением. Но больше — к своей поломавшейся способности держать чувства в узде. Чанбин старается быть честным: конечно, все не устаканится сразу. Нужно дать себе время, и это нормально — скучать, беспокоиться и грустить. Он раскладывает эти эмоции по полкам и терпеливо ждет, когда станет легче. Абсолютный раздрай внутри на полки не умещается и никуда не уходит. Он просачивается головной болью и режет по ночам горло крошечными осколками. Чанбин ненавидит тот факт, что угодил в такую глупую ловушку. Как дурак, позарившийся на звезды — они далеко и слишком другие, талдычат о свободе и не пересекаются с людьми. Приземленному Чанбину до звездного неба не дотянуться. Это знакомство должно было окончиться на первой встрече, потому что с самого начала было обречено. Хочется отмотать время назад и пойти той ночью другой дорогой, чтобы не встречать приветливой улыбки и не слышать нежное «Бинни». Чанбин упивается самобичеванием перед сном, лежит в своих дурацких рассыпавшихся эмоциях и не может понять, как заполнить мысли чем-то ещё. Спасать ситуацию берется почуявший неладное Джисон. Он приходит в жилетке для слез и совсем не радуется, что оказался прав. Пытается отвлечь неработающими шутками. Что-то действительное умное он начинает вещать со своего коронного «короче, я прочитал». — Он такой, потому что не хочет, чтобы ты его отверг. Иногда человек настолько боится быть брошенным, что предпочитает закрыться и не дать миру себя достать. Это страх привязанности, а ты со своей здоровой ногой пугаешься, потому что не сталкивался. И влюбленность мешает. Короче, подумай о его отношении к тебе в отрыве от других. Чанбин слушает, цепляясь за надежду. В его голове медленно восстанавливаются разрушенные полки. Первыми на них взбираются мысли о розовом шарфе и холстах, живущих в подвале. — А теперь, внимание, почему он изначально тебя подпустил? Логические цепочки достраивают себе звенья самостоятельно. Если Хенджин нарушает свои же правила — верный признак, что ему не все равно. Если раскрыл столько частей своей жизни — тоже. Не все могут сразу логически причесывать свои эмоции. Даже Чанбин, вот, споткнулся. — У тебя было два варианта: забыть или добиваться. Первый ты провалил. По мне, так второй у тебя всегда лучше выходит. Может, придется ответственность на своих плечах тащить, но ты зря что ли их качал? Слова, крутящиеся на подкорке мозга, внезапно поражают откровением. Произнесенные кем-то другим, они становятся единственно правильными и ясными. Хочется спросить, где Джисон был раньше, но ответ очевиден: под одеялом дома. Как же хорошо, что он иногда вовремя оттуда выползал. Чанбин сдувает с залежавшихся чувств пыль и приводит себя самого в порядок. Пытается стереть в зеркале лицо, на котором отпечатались ночные страдания от созерцаний потолка. Решено так: если будет замечен даже мизерный шанс на эти отношения, то он вцепится в него зубами и не отпустит. Шарф с вешалки мягко переселяется к нему на шею и разбавляет теперь черноту куртки. К танцевальной студии Чанбин едет посвежевшим — морально так точно. В репетиционной оказывается пусто, даже в других кабинетах, и про выходные никто не в курсе. Тогда он направляется прямо к дому, молясь, чтобы Хенджин оказался там. Тормозит на пороге пару секунд и решительно давит на звонок. Дверь распахивается лениво, под тяжелые удары под ребрами. И в проеме, действительно, Хенджин. Стоит, сонный, неловко поправляет растрепанные волосы. — Ты спал днем? — Чанбин выпаливает первое, что приходит в голову. — Думал, что наши рандеву ночные. Ждал. — произносит Хенджин новым для себя голосом. Звучит он так, будто сейчас расплачется. И прячет дрожащие пальцы в рукавах пижамы. — Ждал? — Чанбин переспрашивает, хотя услышал прекрасно. — Так и знал, что ты первый не выдержишь. Эту его улыбку, сдерживающую смех, хочется приложить прямо к раскрытому сердцу. Чанбин с трудом осознает, насколько сильно успел по ней соскучиться. Зато когда Хенджин прижимается к нему так крепко и касается губ своими — убеждается, что шансы тут гигантские. Разговоры откладываются на потом, и они делят одно кресло на двоих: Хенджин — в объятьях Чанбина, гладит по щекам и целует так, будто хочет отработать все разы и захватить авансом. Поцелуи получаются нежными, благодарными и трепетными, и становится совершенно ясно, что он хочет ими сказать. — А, у меня для тебя кое-что есть. — вдруг нехотя отлепляется Хенджин и похлопывает по руке, чтобы выпустили. Потом шарит в ворохе бумаг на своем столе, выуживая оттуда что-то белое. Возвращается к Чанбину на колени, передает, тут же прошмыгнув руками в тепло куртки. Это оказывается акварельная открытка. С нее очаровательно глядит розовая свинка с кроличьими ушами в шарфе. И подпись: «Бинни». — Я останусь. Просто предложи еще раз, пожалуйста. Редко, но Чанбин все же ошибается. Это как раз тот случай, когда не обидно. Потому что в пустоте бесконечного космоса он только что разглядел свой ориентир.