Тысяча вопросов, на которые ты не ответишь

Каждый день это одинаковое тёмное месиво. Каша, то ли из эмоций, то ли из их отсутствия. Уже и не разберёшь. Зачем тебе в это место? Голову охватывает обручем боли, от которой он жмурится. Минхо поправляет кобуру, закреплённую на поясе над джинсами и, желая размять задубевшее запястье, которым он до этого два с половиной часа подписывал бесполезные документы,комкает в руке опустевший бумажный стаканчик, из которого тем не менее брызгают на руку видимо недопитые капли дешёвого кофе из автомата, стоящего около входной двери. Мужчина шипит и встряхивает кистью, от коснувшейся руку мимолётной боли брызнувшего кипятка. От этого движения уже измятый стаканчик падает на пол, и, пока Ли наклоняется за ним, взгляд падает на наполовину закрытое жалюзи окно. Первое что бросаетя в глаза это ухнувшееся в окно чёрное крыло, которое быстро исчезло где-то в глубине мутного окружения за стенами участка. Там всё такой же фиолетовый туман, похожий на курево Чана, которое тот выдыхает из себя прямо сейчас, откинувшись на дряхлую спинку рабочего стула, которую они только за сегодня прикручивали два раза, за что получает недовольный взгляд Минхо. — Ну не нуди ты... Этому стулу уже точно лучше не будет, — усмехаясь, говорит Бан, упирая сигарету в стоящую на столе пепельницу с полимерным песком, который должен поглощать запах зелёного "Винстона", но пока только поглощает деньги Чана на эти бесполезные бледно-голубые кучки в пепельнице. Минхо промолчал. От конца рабочего дня лишь пара оборотов минутной стрелки, поэтому Ли принимается закидывать кошелёк, ключи и прочую мелочёвку в карман своей обычной тёмной ветровки, одиноко болтающейся на напольной вешалке. — Уже засобирался? Кстати, когда пивом угостишь за день рождения? Уже неделю обещаешь... Минхо многозначительно посмотрел на товарища и вышел из кабинета, натягивая куртку уже в коридоре на ходу. Угостит, ага, обязательно. Вместе с хлопком входной двери в спину летит тихое "Пока!" из дежурной части. Там сейчас вроде Сынмин. Минхо не помнит, да и не особо хочет помнить, если совсем уж честно. Только бросает: "Спокойного дежурства!", и в воздухе повисает постылый привкус. Будто на зубах оседает с хрустом грязь. Он не видит как реагирует предположительно-Сынмин, но знает, что точно скверно. На улице сыро. Так сыро, что эта висящая в воздухе влага будто капает за шиворот. Воздух в целом такой, что скользкими щупальцами пробирается под штанины и в рукава, облепливает спину, будто поливая всё тело мутью. Ли обходит участок по периметру, к задней стенке. Зачем ты снова туда идёшь? Зачем... Зачем? Вокруг только лес с мазутной опавшей листвой, деревьями, торчащими грозными ветвями из земли. На тропинке лежат мелкие ветки, всё те же низринувшаяся листва, трупные выделения небольших животных и прочие их мертвяки. Ботинок наступает на что-то хрустнувшее и меркзо чавкнувшее. Минхо не хочет знать что это было. За спиной снова шелестят крылья. Ли не оборачивается. Этот звук раздражает, но сделать с этим что-то - себе дороже. Зачем ты идёшь туда? По спине что-то пробегает. Эфемерные ли это мурашки или явственный жук. Хотя это может быть и ещё что похуже. На подходе к озеру, которое уже виднеется как на ладони , до него буквально пара метров, подступает тошнота. В желудке бьётся по стенкам лягушка, взбалтывает вчерашние макароны, закинутые в себя с утра и желудочный сок. Кажется, что вся эта недопепеваренная мешанина сейчас выльется густыми комками с жижей прямо под ноги, забрызгивая обувь, уже окраплённую грязью и какой-то слизью из того самого, хрустнувшего под ногой. И для чего все эти жертвы? Зачем ты здесь! Минхо прикрывает дрожащими веками глаза и громко судорожно вздыхает, в надежде на успокоение и окончание тошноты. Желательно, конечно, ещё и рвотного рефлекса, стойко остающегося в горле, поджимающего надгортанник к стенке пищевода и заставляющего только молиться. Хотя молиться в этом месте противопоказано. Когда поблизости он. И когда ещё ближе подлетает Ингвальд. Он снова неловко влетает на ближайшую ветку, задевая крылом сучки и совсем невеличественно стрекоча от этого. — Твою ж... — всё что Ли может выдать, а потом собственный организм сгибает его, чуть ли не поставив на колени, от того как сильно еда и гастро-секрет хотят вырваться из него. — Ингвальд! Как ты приземлился? Не ушибся? Ну конечно. Этого душегуба волнует только его холуй. Как только эта мысль мелькает в голове Минхо, тошнота лишь усиливается, сердце как будто сжимают в кулаке, разрывая эпикард длинными, грязными, расслаивающимися ногтями, которые ломаются прямо внутри органа, оставляя занозы. Перед ним стоит человек, постепенно обретая детали, сначала являющийся будто просто очертаниями, сотканными из сгустившегося тумана. Из груди рвётся всхлип, а ссохшиеся глаза поднимаются на Джисона: — Странная жестокость... — голос вырывается хрипло, дискретно, с перерывами на то, чтобы глотнуть воздух, — Для такого... любителя зверей. — Минхо, ты прекрасно знаешь, что нет, — Джисон усмехается с такой интонацией, будто произносит самую очевидную вещь в мире. — Ингвальд не животное. Тот, будто соглашаясь, каркает, размахивая крыльями. Сил ответить у него уже нет. Тогда его точно вырвет. Поэтому он лишь так же хрипло согласно мычит, после чего окончательно падает на колени. Ноги теперь уже проваливаются в мягкую жидкую землю, которая чувствуется через штаны. Какая же мерзость. Мерзость. Бьётся внутри головы Ли, но потом он начинает чувствовать, как ему то ли становится легче, то ли организм начинает привыкать к боли. — А вот ты почему-то продолжаешь сюда приходить, хотя я предлагал тебе вариант разойтись и сделать вид, что ничего не было и мы друг друга не знаем, — Минхо поднимает на него глаза, будто затуманенные, как и весь город сегодня. А возможно и всегда. — Что? Что, Минхо? Сейчас ты снова будешь угрожать тем, что натравишь на меня свой отдел? — Может и буду. — Ну ты в праве так делать, но, я надеюсь, ты сам понимаешь насколько же отбитым ты будешь выглядеть. Напоминаю, что тебя и так теперь считают... странненьким, — усмехается и садится на корточки перед полицейским. — Ты мог бы перестать таким быть, забудь бы ты про это место, — ладонь касается щеки Ли, которого от этого будто всего пронзает током, лицо охватывает одновременно и жар, и мороз, щеки покалывает, диафрагма будто скатывается в комок под рёбрами. Всю эту пламенную речь Минхо пытается держать лицо. Такое, будто это самая ужасная чушь, которую только можно услышать. Хотя и сам понимает, что это не так. Что Джисон говорит правду. И зачем-то гладит его щёку так, что дышать невозможно. Минхо жмурится и глубоко вздыхает носом. И правда, а зачем он сюда ходит? Джисона его присутствие, кажется, особо не трогает. На самом деле натравить на него полицию, как угрожает каждый раз? Хотелось бы, но Джисон только что сказал правду. Останки тел, спрятанные где-то между мирами и бесконечными туманами никто не найдёт, разве что половина оперативной группы попадут туда же. Провести время с Джисоном? Очень смешно. Зачем ты явился? В один момент колдунишка почему-то резко прикладывает руку к низу живота. По ощущениям как будто его сейчас разорвёт собственными органами. Через пару мгновений он уже чувствует как ему становится легче, и ехидно ухмыляющийся Джисон встаёт. — Ну так зачем ты здесь? — Не отвечу. — Секрет? Или бессмысленность твоих действий? Всё это так глупо и беспощадно, что Минхо уже даже просто не хочется вставать. Пусть лучше его скрутит обратно как и все разы. Почему вдруг тот решил проявить такое милосердие, если к этому человеку вообще употребимо такое слово. Как же хочется хоть что-то сделать. И как же плохо от бессмысленности всех его действий. Ну так зачем? Хватит! Не спрашивай ничего! Ли жмурится, хватается за воротник водолазки, который принимается его душить. Джисон снял с него свою защитную силу. Теперь уже начинается личный цирк Минхо, хотя лучше бы уже дальше его гасило болью, которая, конечно, не прерывала это представление в голове, но хотя бы здорово отвлекала. Ты покрываешь убийцу. Нет. Нет! Это не так! Не так... Как же наивно ты мыслишь. Мог бы и сам хоть как-то ему помешать. Всё не так просто! Нет, всё как раз-таки очень просто, просто ты привязался к этому поганому месту, где тебе выкручивают органы. Джисон продолжает стоять, разглялывая полицейского, скрестив руки на груди, нахмурив брови и скривив выпяченные губы. Минхо хватается за стоящее рядом дерево. — И часто тебя так кроет? — Что? — Спрашиваю, часто ли тебя так кроет? — Ты о чём? — Ты и сам прекрасно понял. Ли предпочитает оставить этот вопрос без ответа. Под ногами что-то снова хрустит. Деревьев вокруг будто с каждым его приходом становится только больше. Им не видно конца, они поглощаются вдали. И вверх та же история - они будто уходят далнко-далеко, протыкая собой небосвод. Губы Джисона приземляются на щёку Минхо, а потом съезжают к его губам. Это поцелуй с привкусом всё той же земли и крови, с болезненным ощущением отчаяния и глупости. Но у всего есть цена, и вот - цена их касания губ. Мозг сжимают как эспандер. Демонстрируемое осознание отчаяния. Минхо готов это заплатить.

***

Утром тело Минхо находят в паре метров от участка полиции, возле парковки. Уже холодное тело, брюки и обувь в грязи и какой-то слизи, широко открытые глаза с "кошачьим" зрачком, разгладившееся белое лицо, всё тело охвачено трупным окоченением. Так зачем ты туда пошёл?