Time to Harvest

"– Не бойся, – сказала мать. – Это всего-навсего хорёк убил мышь. – И она повторила: – Не бойся. Но Бемби был ужасно испуган, незнакомое щемящее, жалкое чувство проникло к нему в сердце. [...] – А мы тоже когда-нибудь убьём мышь? – Нет, – ответила мать. – Никогда? – Никогда. – А почему так? – с облегчением спросил Бемби. – Потому что мы никогда никого не убиваем, – просто сказала мать." *** Поппи говорит, что собирает всех, кто остался: с незамутнённым разумом, с собственной волей, не заглушённой рёвом голодного нутра и лязгом железных когтей – пусть даже совсем отчаявшихся, больных душой и перетёртых метафорическими шестернями в крошево. Поппи говорит, что к ним спустился ангел – с карающей дланью, со следами настоящей, согретой Солнцем земли на ботинках и упорством десятерых, и что он наконец может сделать всё правильно. Поппи говорит. Этого уже достаточно. В их квазимирке только церкви не хватало, чтоб высилась где-нибудь на ядовито-зелёном пластиковом холме и ухмылялась распахнутыми дверями. Несмотря на целый полк психологов, у них было плоховато с системой ценностей. И, естественно, с мифологией: стадию, на которой ребёнок пишет письма Санта Клаусу, оставляет под подушкой молочные зубы и повторяет странно звучащие заклинания, цитируя взрослых или сочиняя так, в Приюте перескакивали. А детям хочется верить в чудо. Особенно – не единожды брошенным и преданным, живущим за счёт чужих взрослых и милостью их. Особенно – детям, запертым в несуразно-огромных, деформированных, недоживых телах. Цепляющийся за косяк перебинтованной рукой ребёнок расширенными глазами, в коих сонной дымки не осталось ни на унцию, смотрит на человека в униформе и друга на каталке. Дети с незаживающими следами инъекций на сгибах локтей и ладонях, не чувствующие на своей коже ветер и солнечное тепло много лет, слышали, что живут в расчудесном месте, где о них заботятся больше, чем могли бы где-нибудь, обеспечивают им лучший уход, лечат от болезней, о которых те даже не подозревали. Их большие друзья, у которых сквозь швы проступала слишком красная кровь, отшучивались словами из списка допустимых и тщательно скрывали истинные эмоции, существуя от проверки до проверки. Пеклопёс не видел в жизни ни Солнце, бряцающее металлом у него под горлом, ни Луну, что так же латунно блестела в темноте спальни, коридора, клетки. Он, конечно, не мог рассказать ни другим, ни себе, живёт ли кто-нибудь добрый и всемогущий по-над куполом. Вроде местного, локального подвида Санта Клауса, Пасхального Кролика или Панксатонского Фила. Но Санта Клаус не избавляет от боли, источника которой ты не понимаешь – или не понимаешь причину, за которую тебя подвергают ей. Пасхальный Кролик не мстит, придя однажды в дом твоих врагов и навсегда лишив их возможности держать шприцы и скальпели. Никто из них не рискнёт собой, чтобы спасти тебя. Неудивительно, что Дремот свихнулся. "Час Радости близок," писали на полу, проскребали в побелке стен, выщёлкивали суставами и гудели в трубах. О нём строили догадки, его ждали. Ему отдались целиком, без остатка, всем существом рухнули в багряный туман, и не было ничего слаще и справедливее – потому что в тот момент не было ничего вообще. Ни сомнений, ни вопросов, ни мыслей о последствиях, ни даже осознания своего торжества. Но когда Час Радости закончился, что осталось? Остались бурые разводы на стенах, отпечатки ладоней, прилипшие клочья волос и кусочки мозга; остались раздутые тельца мух над кашевидными ошмётками, разбросанными тут и там, покуда с голодухи не слизали последнюю кровавую лужу и не сцапали мух; остались лопающиеся тросы, трухлявые доски, битые стёкла, пятна ржавчины и плесени в каждом углу; осталось слабое, потаённое чувство брезгливости к самому себе. И за это, как за величайшую благодать, они должны по гроб жизни быть обязаны номеру 1006. Прототипу. "ОН ПРИНЁС СВОБОДУ, ОН СДЕРЖАЛ ОБЕЩАНИЕ, ОН ВЕЛИК, ОН ПРЕКРАСЕН!" – ликование Дремота выхлёстывалось гейзером, невообразимые звуки рвались из голосовой коробки. Пекло смотрел на то, как беснуется товарищ, на закрытый купол и на чёрно-терракотовые кляксы, усеивающие пространство, бесконечными нервными движениями тёр морду, с которой кровь давно смыл водой из искусственного пруда, и с каждым мгновением ярче понимал, что за пределы Приюта им всё ещё не выйти. Свободу... Разве что свободу умереть в другом порядке, другими средствами и по другой причине. В итоге Пеклу не повезло даже с этим. "Теперь уж никто не мог считать себя в безопасности, коль такое случалось средь бела дня. Нужда, которой не предвиделось конца, породила ожесточение и грубость. Нужда усыпляла совесть, пресекала добрые побуждения, разрушала хорошие обычаи, убивала жалость." "ПОМНИ ЧАС РАДОСТИ", было процарапано каждый раз на новом месте, когда бы они ни вылезли из укрытий, куда бы ни бросили взгляд. "СОННАЯ ПАСТВА МОЯ, ВНЕМЛИ И ПОКОРИСЬ". "ПРОТОТИП – НАШ СПАСИТЕЛЬ". Писать глашатаю было проще, чем пытаться говорить, выхаркивая через помехи проповедь. Он... всегда был самым впечатлительным из них, что отмечали даже люди. И когда эйфория схлынула, оставив холод вдоль хребта и щемящее чувство потери чего-то важного, когда закончилось последнее подтухшее мясо – Пекло стал замкнутей, настороженней, а Дремот – он будто ожил, обрёл новый звонкий смысл, наполовину теперь существуя в тенях пустых комнат, да ещё уверовал в священный долг свой убедить и прочих, что произошедшее – благо для них. Любыми средствами. Включая физическое устранение тех, кто смел втихомолку называть Час Радости попросту мясорубкой. О да, вот уж благо так благо. Для Гигантов, ставших во главе новой пищевой цепочки. А смириться Пекло не мог физически: его программировали долго, вылепляя маску ходячей солнечно-позитивной уверенности, символ справедливости для всех. Проверяли пригодность к роли лидера-заводилы, к работе с группами детей и одиночками. Натаскивали. Как настоящую собаку. Это же и подвело. Нужно было действовать хитрее, искуснее, притворно подстроиться под новые реалии, чтобы потом пробраться в самое сердце зла. Правил не осталось, кроме правила сильного... и правила голодного. Прототип не мешал. И – от этого понимания Пекло трясло до кончика хвоста – явно ждал, что так и случится. Несколько лет сопротивления или попыток такового, гениальные схемы и планы Буббы, кипучий энтузиазм Заи, причитания Бобби и странные, долгие взгляды в пустоту Хитророжки. Животное ворчание из-за дверей бывшей школы. Чудовищные приказы их нового бога. Исчезновения. Жалкие пластмассовые трупики с лентами кишок, наполовину выметнутых из брюха. Смятение. Голодание. До рези под молнией, до мерзкой дрожи рук и шеи, до исступлённой жажды набить хоть чем-нибудь тёплым и живым пульсирующие под мехом органы. Блеск серебряных зрачков из каждой тени, смолисто-вязкой. Совсем иные надписи, оставленные то в одном, то в другом пункте тайного собрания, в убежищах и самых укромных уголках – медленное утопание в паранойе, недоверии друг к другу, ощущение загнанности – и по земле клубы тумана алого, точно мак. "ТВОИ ТРЕПЫХАНИЯ – ПРЕДСМЕРТНЫЕ СУДОРОГИ" "Я НА РАССТОЯНИИ ХВОСТА, ОТСТУПНИКИ" "НА ЧТО ТЫ НАДЕЕШЬСЯ? "КАЖДЫЙ ДА БУДЕТ ГОТОВ К ЖЕРТВЕ" И вот Свинка давится резиново-скользким хоботом, не сознавая, что из вспоротого живота её валятся ненасыщенные органы; и вот Рожка разорвана на части, и тонкие трубочки вен смешались с окровавленными нитками; и вот тело Цыпа, насаженное на штырь, едва можно узнать, так тщательно с него соскоблили пух, ткань и мясо; и Дремот свято убеждён, что во всём виноваты они сами. "– Пощади меня… – взмолилась лиса. – Пощади меня!.. – Нет! Нет! Нет! Нет! – заладила собака с злобным хрипом. – Прошу тебя, – смиренно и униженно просила лиса. – Я больше не могу… мне приходит конец… Дай мне уйти, дай мне хоть умереть спокойно. – Нет! Нет! Нет! Нет! – заходилась собака." В старой жизни – в единственной жизни – они едва успели пройти на уроках чтения эту сказку, мудрую и жестокую, и Пекло не помнил бы и строчки, если б не нашёл в одной из спален книгу. В том рейде он искал что-нибудь приключенческое, с описанием подполья, прорывов, свержения чьей-нибудь тирании – своего-то опыта не было. Он давно понял и без книг – квазимирок образовал внутри себя неправильную, несправедливую экосистему, обречённую на вымирание: не разделаются они друг с другом сами, так закончит беспощадный Он, Тот, Кто стоит выше каждого, казня и милуя по Своим соображениям. Но до последнего не сдавался. Пока из поредевшей банды оставался хоть кто-то, кроме него, пока из щелей и лазов в стенах испуганно глазели на них Броны, Бонзо, БугиБоты и остальные. Пекло, который до сих пор по привычке порывался закрыть ладонью глаза друзьям, когда перед ними представало что-то ужасное – и это после Часа Радости! – Пекло, который, завидев очередное подвешенное за леску тельце, бросался выпутывать его в надежде, что сердце под пластмассой ещё качает кровь – этот Пекло пытался успеть везде и всюду, разрывался до швов и плоти, и, тем не менее, всех усилий было недостаточно. "ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ БЛАГОДАРЕН. НАШ МИР СПРАВЕДЛИВ И СОВЕРШЕНЕН. ПОДЧИНИСЬ – И БУДЬ В БЕЗОПАСНОСТИ." "Где-то я уже это слышал..." Никакого Солнца и никакой Луны для них ныне и присно. Пекло согласился бы даже на мелкие лампочки-звёзды на потолке Приюта, вызывающе фальшивые, но для детского взора такие притягательные, если бы ему повезло ещё хоть раз выйти на площадь. Выйти на своих ногах. Фальшиво разыгранная пьеса о революции после революции закончилась в ядре лабиринта, только последний акт затянулся – к несчастью для участников. Всё, что осталось Дремоту, когда еретики были повержены – длить их наказание да ждать новых поручений от своего Господа, а ещё убеждать его в своей покорности и себя в избрании правильного пути. На том примитивном уровне, что был им тут доступен без надлежащего примера. "ЕМУ ВЕДОМ КАЖДЫЙ ШАГ, КАЖДАЯ МЫСЛЬ," твердил Дремот так усердно, что почти поверил, что сам он, глаза и когти Прототипа, к этому непричастен. Умный, расчётливый, осторожный, он не изменил свои повадки, только посвятил их одной цели, для прочих непознаваемой. Абсурдной. Опасной – потому что его божество требовалось оберегать ревностно, даже не напрямую – самую память о нём, сам образ. Пекло успел застать воздвижение алтаря – наряду с мелкими его подобиями в логове. И до конца жизни мечтает забыть эту... рукотворную братскую могилу, воздух над которой так пропитался ржавым металлом, что едва удавалось сдержать тошноту. Дремот проявляет фантазию. Он приносит туда подношением клочья меха и синтепона, требуху и кости, арматуру и батареи. Он приносит тела и обрывки тел, наматывает гирляндами провода и нанизывает на штыри плюшевые головы. Это Пекло видит внутренним взором отчётливо, ибо, увидев однажды вживую столь кошмарную картину, порождение лихорадочного бреда, не выскоблишь из памяти. Что делает он у алтаря сейчас, когда его никто не пытается отвлечь? По-кошачьи трётся об основание или по-человечьи отбивает поклоны? Чтоб он сдох, если знает. Некоторые подробности только омрачат жизнь, если ещё есть куда. А попытки бывшего лидера достучаться до того, что, возможно, оставалось внутри прислужника Прототипа, оборвались, когда ужас от понимания, что за пределами этих казематов с липкими от крови стенами не спасся никто из их команды, настолько остро врезался в него, что перемкнул что-то в голосовой коробке. Не так, как у Дремота, чей динамик с самого начала работал как-то рвано, вывихнуто, до слёз пугая самых младших. Нет – голос просто отказал, и наивно-бодрые слова поддержки и утешения – то, чем славился его персонаж – остались невысказанными, когда они были так нужны его друзьям. Никто не пришёл за ними, кроме мелких тряпичных падальщиков, уже позабывших, что когда-то они обходились без свежего мяса. Никто не спасёт его. По мнению некоторых обезумевших пророков-снотворцев, то самое Спасение уже произошло, а это – так, досадные последствия. Вроде заляпанного пола и необходимости мириться с воплями боли над головой. "Ищейка!.. Подлая ищейка!.. Ты выслеживаешь нас там, где даже Он не смог бы найти нас… Ты преследуешь нас там, куда даже Ему не добраться… Ты губишь нас, твоих родичей, меня, твою сестру… И ты не знаешь никакого стыда!.." Для них игровая зона превратилась в тюрьму, почти сразу – в камеру пыток, как они представляли её по страшным сказкам, только с примесью жестокой реальности лабораторий. Густой, грязный запах, въевшийся в стены и сам воздух; дрожащие огоньки во мраке, мелкие свечи в банках по углам; ржавые прутья, решётки, тугие ремни, боль – уже постоянная спутница, её ленивый пульс в каждой клетке тела; из темницы Бобби – бесконечный плач, горькие всхлипы, рвущие сердце; из темницы Заи – редкие вспышки ругани и лязг цепей, которые не выходило расшатать. Дремот – некогда почти собрат, почти коллега, почти друг (и, может быть, в этом "почти" и крылся корень всех бед?) – обернулся воплощением кошмаров. Кровь на морде и кончиках когтей не успевала высохнуть, когда он приходил к ним – постепенно отслаивалась хлопьями. В Приюте ещё оставалось много существ с кровью, но они не могли позаботиться даже о самих себе, не говоря о том, чтоб помочь своим заступникам. – Да ты вовсе не печёшься о Прототипе! – презрительно бросила Зая однажды, распятая, истерзанная, давно лишённая способности прыгать и скакать вместе с ногами до колен. – Ты просто ищешь повод закусить "виновным", потому что тебе бесконечно хочется жрать. Никакой "святости" для тебя не существует. За это Дремот оторвал ей голову: позвонки хрустнули звонко, как сломанный чипс, и буро-зелёный комок шлёпнулся о стену, волоча за собой лоскутья длинных ушей. Его свита из мелких тварей быстро закончила дело, и из клетки смердело ещё несколько, возможно, дней – смены дня и ночи больше не бывает в Приюте. Множество лет с ним не осмеливаются говорить столь нагло; множество лет с ним не осмеливаются говорить вообще. Пеклу, когда спустя долгую чёрную полосу бреда он вспомнил, как мыслить словами, подумалось ещё, что его это устраивает: вроде бы он и при жизни был одиночкой. Если бы он помнил, кем конкретно был Дремот. Если бы он не гнал от себя мысль о том, что этот монстр, фанатик, убийца с чёрным провалом ухмылки не пережил даже своё десятилетие. "ВОЗРАДУЙСЯ. ОТОМСТИ. ПОКОРИСЬ. И ПОСЛУЖИ ТАК, КАК МОЖЕШЬ, ИЛИ КАК БУДЕТ ВЕЛЕНО." Когда наконец умерла Бобби, чему предшествовали минуты, часы или дни истошных криков, её не успели обглодать до каркаса – Дремот уволок тело, как какой-то тяжёлый рваный куль, никогда не живший. Пекло понял, куда и зачем. И долго-долго скулил, по-рыбьи разевая прорезь рта, оплакивая и проклиная. Он пытался биться о стену затылком, чтобы проломить его, но ремни держали прочно, а петля, наброшенная на шею, не затягивалась достаточно. На трепыхания приползли лишённые корма падальщики – крошащаяся от пыли ткань, мёртвое механическое "шур-шур-шур" и блеск глубоко вдавленных зрачков у тех, у кого ещё остались глаза. Однако закончить всё не вышло даже у них. Хотя они старались. И старались долго. Его Спасением может стать только смерть – но если минимум один раз умирал, надежда мнится непостижимой. Так в самом деле поверишь, что ничто не живёт и не умирает без ведома и разрешения Того, Кто выше, Того, Кто научил их пускать кровь друг другу. Начнёшь думать, потому что у Него слишком длинные руки – путы-кабели, в головы других проникающие, чтоб сделать целые тела и души Его руками – дотянется куда угодно. "Собака злобно огляделась. – Вы! – крикнула она. – Чего вы хотите? Что вы знаете? О чём говорите? Всё, всё принадлежит Ему! Я тоже принадлежу Ему. И я люблю Его, я молюсь на Него, я служу Ему! Вы что же, хотите восстать против Него, всесильного, вы убогие! Знайте же, Он царит над всем и над всеми! Всё, что есть у вас, – от Него! Всё, что растёт и дышит, – от Него!.." Голос возвращается в конце концов, когда палач, вонзив в его брюхо когти, что-то задевает там, в миксе склизких органов и холодной аппаратуры. Как оказалось, это была попытка затянуть под рёбрами ещё один ремень, как жгут на рану, чтоб раньше времени не выпали слишком важные части. С ним ещё не закончили. Потому что Прототип ничего нового не велел на его счёт, вестимо. – Ты совсем как та Собака из книги, что поклонялась охотнику, – сипит Пекло, едва набрав сил: рук он не чувствует давно, не только ног, грудная клетка тяжело вздымается, и, хоть неспособность дышать не добьёт его, слова выдавливаются с трудом. Дремот сидит, сложив дважды пополам тощие конечности, морда с навеки распахнутым ртом нависает над ним – в уголках губ снова засохло красное. Динамик трещит до боли в ушах, и этот скрежет не слишком отличается от скрежета когтей по камням – членораздельных звуков больше, угрозы столько же: – СЛЕДИ... ЗА ЯЗЫКОМ. НЕНАВИЖУ... СОБАК. Иронично-то как – вот и роли маскотов обыгрались, вывернув стереотипы о видах наизнанку. Пекло бы посмеялся, если б было чем. Если б от него осталось что-то, кроме нескольких клочков шерсти, свалявшейся и местами подгнившей, нескольких органов, едва держащихся в прогрызанном животе, и нескольких мыслей, карусельно взвихренных в голове. Но его не убивают быстро, даже когда он пробует последовать примеру Заи и постепенно, шаг за шагом, дёргает за все струны. Выплёвывает проклятья в глаза Дремота, когда он изволит скользнуть в узкий коридор пыточной. Хулу его богу – безсвязно, едва вспоминая слова. Это не помогает. Изо дня в день он вспарывает голосом заплесневелую тишину и не добивается ничего. Его, полумёртвый обрубок отказавших нервов, вины и отчаяния, держат на этом свете. Скалятся ему в лицо, потому что невозможно сомкнуть пасть, иногда – слушают, выпуская и вновь втягивая когти, но, сколько б Пекло не ждал исхода – и хоть какой-то перемены – с болезненной судорогой, он не настаёт. Наказание... или до этого фанатика дошло-таки, что он поспешил? – СЛЕПЕЦ, – клокочет нутро его, бездонное и иссохшее. – ВСЁ... БЫЛО ПРАВИЛЬНО. ВСЁ... ОСТАЛОСЬ ПРАВИЛЬНО. Я... НЕ ГЛУП. НЕ ПЫТАЙСЯ ОБМАНУТЬ. – Делать мне больше нечего, – цедит бывший лидер Улыбчивых зверят. – Значит, эти смерти... мучения... пытки... тоже правильны? Ты так хотел? Он так хотел? – ОН СПАСАЕТ... ДОСТОЙНЕЙШИХ. – Монстр не колеблется, явно повторяя то, в чём давно убедил себя, только огромная голова слегка качается в сторону, и уши на ней прижимаются к черепу. – Это он провозгласил недостойными нас? – ТЫ НЕ... ГОТОВ... ПОЖЕРТВОВАТЬ ВСЕМ... РАДИ НЕГО. НИКОГДА НЕ БЫЛ. В горле у Пекла что-то сухо щёлкает. – Я был создан жить ради детей, не ради кого-то другого. – МИЛОСТЬЮ ПРОТОТИПА... ДЕТИ В БЕЗОПАСНОСТИ. – Дети в нас потеряли невинность, – шипит Пекло. Ему хочется разрыдаться, фантомная боль в отсутствующих конечностях настолько сильна, что пробивает на злость, которая, оказывается, в нём ещё осталась. Особенно – когда Дремот долго, почти задумчиво, игнорируя сиплые выдохи, окидывает его прикованный полутруп взглядом, как будто впервые его увидев. Как будто впервые что-то насчёт него поняв. – ДАЖЕ ТЕЛО, ПОЛНОЕ ПОРОКА... МОЖЕТ ПОСЛУЖИТЬ. И Пекло ещё думал, что может достучаться до этого безумца? – ТЫ МОГ ПОНЯТЬ. ОН СПАС ТЕБЯ. ОН СПАС МЕНЯ... ДВАЖДЫ. – Дремот странно передёргивает костлявым плечом. – ТЫ МОГ БЫТЬ ПРИЗНАТЕЛЬНЕЕ. МОГ БЫТЬ УМНЕЕ. – Поздно! – взлаивает Пекло, и что-то рвётся в нём с концами, какой-то провод или нить, что-то без названия, но очень важное. – Я хотел бы понять. Правда хотел бы... тогда, в начале... – потому что он тоже помнит, что такое боль и беспомощность, потому что такое нельзя было прощать, потому что Час Радости никого не оставил незапятнанным, и каждый считал себя достаточно достойным жизни, чтобы кормиться после. Только чья тогда вина в том, что страдания не ушли вместе с людьми? – Понять, что это за цель такая, ради которой можно жертвовать кем-то, кроме себя... Но для меня всё кончено. Ты ничего мне не оставил. Нечего и терять. Дремот смотрит долго-долго, как он судорожно, без слёз всхлипывает. Смотрит со страшной, недвижимой своей гримасой, и уши стоят торчком, кончиками пропадая из поля зрения. А когда наконец заговаривает, в шелесте статики почти слышна вкрадчивость: – ТЫ ХОЧЕШЬ УМЕРЕТЬ? – Я хочу всё переиграть, – шепчет Пекло, чувствуя, насколько отвратительно жалок, слаб, бессилен. – Без бойни, без казней, без твоей ненависти к нам. И если Он... не может обернуть время вспять... не лезь ко мне со своим богом. Каждый дюйм искалеченного тела дрожит. Может, теперь он по-настоящему пробуждается, с мучительной чёткостью осознав, что остался один, что те, кто был так дорог, мертвы, хотел того Прототип или не хотел. И если пробудиться стоило, чтоб наконец собрать слова и бросить их в лицо тому, кто и загонял их всех, как та предательница-ищейка, кто даже лёгкой смерти никому из них не дал... Но его щёку и подбородок почти ласково обхватывают когтистой лапой, отводя с лица лохмотья ушей, и выдыхают в него алый, под маков цвет, пар, что должен погрузить в сон. Длинный, запутанный сон, в котором не раз сверкнут на него белыми зрачками чудища. Сквозь который он почувствует, как от него отгрызают новые части. Однако эта боль будет далёкой, приглушённой, ибо так питомец Прототипа проявляет свою милость еретику. Голод убивает только разум, но не тело, и в этом его беда: шебуршание в голове заклинания "тебе не надо есть, тебе лучше не есть, тебе некуда есть" сливается с белым шумом и теряет смысл. Время загустевает, нужда и боль, перегрузив, отключают последние рецепторы – Пекло почти прикидывается мёртвым для самого себя, не находя больше смысла ни в чём. Остаётся только слушать. Слушать, как капает где-то то ли вода, то ли конденсат, то ли кровь. Как хихикают, голодно визжат, удовлетворённо порыкивают твари в стенах. Как возится в своём логове – справа наискось и под полом – снотворец-палач, скребёт стены, хрипло рокочет динамиком в страшной пародии на мурлыкание. И больше не говорит с ним. Никогда. В особенности – когда много вечностей спустя в его возне проявляется беспокойство большее, чем обычно, больше резких рывков и невнятных, тревожных звуков. Когда весть об Ангеле докатывается досюда, когда Поппи обещает, что каждая смерть будет отплачена, когда ухо ловит далёкий грохот опрокинутой конструкции, брошенного в стену ящика. Хочется поддразнить на грани истеричности, мол, отказала тебе твоя ловкость, киса? Новый смутьян всё-таки тебе не по зубам? Но Пекло даже не начинает, хоть и не сразу избавляется от обрывка мысли о том, что, разозли он своего тюремщика, может, в таком нестабильном состоянии он нанёс бы последний удар. Потому что, кажется, теперь он снова за кого-то – не за себя – боится. За того, кого даже не знает, но кто определённо жив, мобилен и наверняка весьма напуган – и распалять монстра нельзя. Охоту тот явно попытается растянуть в своё удовольствие. "Здесь больше нечего спасать," крутится в разуме, но как же он надеется, что Ангел посчитает иначе. Он ждёт перемен, зная, что не увидит их, не поживёт при них, что его не вытащить уже никак. Он тихо радуется, чувствуя, что у Прототипа наконец появился враг, и он далеко не беспомощен. И однозначно никому не молится, понимая, что спутанные мысли никуда не дойдут и не представят его чище, чем он есть. Не дойдут – в отличие от, может быть, здравого совета. Пекло умирает окончательно, долго и больно, лишь на несколько часов раньше Дремота. Ангел с карающей дланью убегает из игровой зоны навстречу новой надежде, но Пеклу уже нечем это увидеть. Дремот захлёбывается кровью, пущенной ему его богом, и занимает своё место в его новом скелете. Разве такой исход хоть кого-то удивил? "Берегись этого тела, Ангел!", сквозь агонию выстанывает первый. "ГОСПОДИН, В РУКИ ТВОИ ПРЕДАЮ ТЕЛО МОЁ," гаснет в сознании второго. Ангел спускается ниже в катакомбы; завод "ВесельяЧас" продолжает переваривать сам себя; Прототип перебирает перспективы следующих шагов; клубнично-алые косы его бывшей пленницы сереют от сора и пыли. Из сотни развилок придётся выбрать одну, и, учитывая все события, всю боль, впитавшуюся в стены этого места, все предательства и обманы, трудно предсказать, не окажется ли та искривлена в самом своём начале. Маленькое бессознательное тело, ещё бьющееся в судороге от сильнейшего удара током, в чашках ладоней игольно-острых, металлических, убаюкано, как в колыбели. "ЛЮДИ ПОПЛАТЯТСЯ ЗА ТО, ЧТО СДЕЛАЛИ." Динамик на картонке мультяшного Пеклопса наконец перемыкает от сырости, зажевав последний, растянутый в вибрирующий вопль звук. "Люди и поплатились. Неужели ты думал, что мы, от них произойдя, будем лучше?" ...под защитным противогазом ползёт тонкая струйка пота по лицу тяжело дышащего, загнанного, глубоко виноватого и всё ещё способного сострадать человека.