Желания и возможности

— Где ты был?       Раф стонет. Грузно поворачивается. И валится с офисного дивана. Устав компании, так удобно прикрывавший его глаза, отлетел куда-то под ноги старшего братца. Раф чувствует, как тот злится. И разлепляет глаза. — Дбре-тро… — Тебя не было всю ночь. Отец в ярости. Я не смогу тебе помочь, — чеканит Донни, — Ты понимаешь? — Да, зае… — Раф зевает и широко потягивается, хрустя всеми сочленениями, — …бал. Понял я всё. — Раз понял, поднимайся и тащи свою задницу в душ. Я перенёс совещание, у тебя полчаса. Опоздаешь — убью.       Донни снова говорит отстранённо, формально-вежливым тоном, но сами слова и холодок, по ним сквозящий, заставляет подняться. Раф ползёт по стеночке, тяжело вваливается в офисный душ. Матерясь и борясь с вертолётиками в башке, расстёгивает пуговицы и открывает кабинку.       Он позволяет себе отмокнуть в горячей водичке и через 15 минут выходит распаренный, но посвежевший. На диване в офисе обнаруживает комплект нового, только из салона, костюма-тройки и стандартное бельё. Раф хмыкает, поддевая рукой серые боксёры без бренда и принта. Донни, король всех зануд, всегда в своём репертуаре.       Все в компании знают, что семья Хамато практически не бывает в своём пентхаусе. Все в компании знают, что только основатель и его старший сын ночуют в офисе по работе. Раф, как младший, как НЕнаследник и тот самый сын-разочарование, использует свой кабинет как перевалочный пункт между клубами и барами. Об этом тоже все знают. Знают и молчат, когда Раф, с зачёсанными важными волосами и в полурасстёгнутой рубашке на мокрое тело влетает в зал совещаний перед самым началом. Донни сидит во главе стола. Одетый сторого и безукоризненно, он глядит на брата из-под очков и оборачивается к часам на стене: — Две минуты. Неплохо, но в прошлый раз ты был быстрее.       Раф скалится во все тридцать два и бесцеремонно падает в кресло справа. — Зубная паста кончилась. Пришлось забежать на склад. — Разве Ангел не пополнила твои запасы? — Ангел с прошлой недели на больничном. — О.       Раф знает, что в этом «О» и беспокойство за подругу детства, и досада на свою забывчивость, на отсутствие полного контроля над жизнью компании. Донни, как наследник отцовского бизнеса, даже слишком сильно переживает. Но при посторонних выдаёт только это «О», от которого у Рафа-подростка загоралось под сракой, а у Рафа-нынешнего, уже всё понявшего и умудрённого опытом, только зреет на губах короткая усмешка. — Она в норме. Пока перелом не заживёт, работает из дома. — Хорошо. Отправьте ей корзину фруктов и передайте мои наилучшие пожелания.       Его секретарша, Эйприл, коротко кивает, даже не отрывая взгляда от ноутбука. Донни не задерживает на ней взгляда дольше рамок приличия, но Рафу и этого хватает, чтобы снова понимающе хмыкнуть. Какой же ты идиот, старший брат. — Итак, все в сборе?       Все встают со своих мест, и Раф, только устроившийся поудобнее, вынужден с кряхтением поднять и свой зад. Унылые офисные приветствия и прочие любезности занимают секунды, но вымораживают не хуже отцовских нотаций. Раф снова откидывается в кресле и закрывает глаза. Надо только немного потерпеть. — Итак, прежде всего хочу выразить вам свою благодарность и признательность за то, что вы все смогли изменить свой рабочий график и посетили данное собрание, несмотря на его перенос. Компания не оставит ваше рвение без внимания.       Одобрительные шепотки не вызывают ничего, кроме мигрени. Раф знает, что его выходки терпят только за бонусы. Ему бы смутиться, но он даже не дёргается. Это выбор отца и брата. Не его. — Предлагаю приступить к делу. Итак, первый на очереди отчёт по итогам месяца…       Фирма Хамато начинала с небольшого клуба восточных единоборств в японской диаспоре, а сейчас разрослась до целой сети спортивных залов и тренерских школ. Они вовсе не гиганты — их лого знают только в трёх штатах восточного побережья. Но они смогли заключить несколько хороших контрактов и обзавелись дополнительным источником прибыли, начав изготовление спортивных снарядов. Это дело мечты начинал ещё дед Рафа, Хамато Йоши. Собственником и идейным продолжателем компании является его сын, Йоши «Сплинтер» Младший. Ожидается, что следующим владельцем бизнеса станет уже его сын, Донателло Хамато, перспективный и деловитый молодой человек, занимающий должность вице-президента. Для семейного бизнеса вполне неплохо. Настолько неплохо, что членский взнос в их клубах остаётся на грани символического. И где в этой фантасмагории щедрости и успеха находится Раф — неизвестно.       Второй сын. Беспутный, бессовестный, бесперспективный. Бес. Раф любит себя так называть. Он испортил себе репутацию ещё во времена колледжа — ушёл в отрыв, разбил пару тачек, перетрахал полкурса, нанюхался и набухался на полжизни вперёд. В отличие от прилежного Дона, Рафаэль Хамато не оценил наследие и шансы, идущие с золотой ложкой в заднице. Потому что с детства понял: жизнь — пиздец какая скучная штука, когда всё подаётся на блюдечке.       Совещания всегда муторные, долгие. Донни не так уж и часто их созывает, поэтому приходится присутствовать. Раф растекается по своему креслу, бессовестно скидывая под столом туфли. Он с наслаждением сжимает и разжимает пальцы на ногах. Двое или трое оборачиваются на щелканье суставов, и висок Рафа обжигает укором взгляд брата. Он не реагирует. Ему давно всё равно на бумажную волокиту, десятки нудных докладов и сотни однотипных графиков, из которых не узнать ничего нового. Он и без отчёта Кирби знает, что стройка спортзала в центре Манхеттена набирает обороты. Не глядя в бумаги Миловски знает, что от специального курса самообороны дамочки сходят с ума. И нет нужды смотреть на экран, чтобы видеть: новое приложение от команды Майки успешно проходит тестовое пользование.       Идеально. Донни создал идеальную систему работы, и всё уже несколько лет работает так ладно, что смазка между шестерней сочится. Раф, который не занимает никакой конкретной должности, готов лезть на стены и ломать любой предмет мебели в своем офисе. В последний год колледжа, на стажировке, он так и делал — в какой-то момент даже вышвырнул стул в окно. Хотел было сигануть следом, а не дали. А ведь он, по сути, просто архивирует стопки однотипных бумаг. Поправка: Ангел архивирует. Сотрудница координирующего отдела, подчинённого лично старшему брату, была приставлена к Рафу, чтобы подчищать за ним дерьмо, а в итоге — взяла на себя бóльшую часть работы, чтобы он мог сваливать пораньше и заниматься тем, что действительно нравится. Жаль, что от совещаний она его не спасёт. Надо бы навестить её, если не хочется перца в кофе. — Насколько я могу судить, мы с вами движемся согласно плану, — произносит Донни. Рафа выдёргивает ото сна, он даже всхрапывает. Никто не обращает внимания, только Роквелл неодобрительно цокает. Да и хрен с ним, — Майки, прими к сведению все замечания. Переговори с Венерой и Кейси, потом пришлёте отчёт об исправлениях. — Оформим в лучшем виде, шеф! — Отец рассчитывает на вас, — улыбается Донни. Иногда он прощает фамильярности, — Если всё пройдёт хорошо, ваше приложение представят совету директоров в конце года. — Госпожа Чикара не в восторге от вашей затеи, — осторожно замечает Адам, — по крайней мере, она ставит под вопрос жизнеспособность проекта. — Нужно только доказать, что с его помощью мы завлечём молодых людей в единоборства, — отзывается Ирма, — фитнес и самооборона ей не интересны. — Не паникуй, Маккей, всё будет в ажуре. — Полагаюсь на тебя, Майкл, — кивает Донни. Раф зевает утомлённо. Косится на часы. Почти двенадцать — не пора ли закругляться? Он уже порывается встать, но лэптоп Эйприл чирикает уведомлением. — Господин Хамато, мистер Лонгер просит разрешения войти. — Проси. Все в замешательстве. Раф… в ужасе. Он деревенеет и чуть ли не силой заставляет себя повернуться к брату. — Какого хера? — Рафаэль, прошу, — Донни морщится, и Раф весь ощетинивается, — Тут леди. — Хуеди. Какого чёрта он тут забыл?! — По просьбе господина Хамато я вернулся пораньше. И, видимо, не зря, Рафаэль?       Раф давится воздухом. Раф забывает, как дышать. Раф может только замереть и таращиться в пустоту. Он знает, что все смотрят на них, что у всех языки чешутся поскорее перемыть ему косточки за ланчем, что где-то справа брат в раздражении трёт переносицу, а Эйприл деловито стенографирует происходящее Ангел, он, блять, ЗНАЕТ. Знает, но не может даже пальцем шевельнуть: всё его тело, каждая ебучая клеточка ловит на себе колючий, ледяной взгляд. По нему будто проходятся бритвой, вызывая трясучку и запуская панику. Леонардо Лонгер садится напротив, по правую руку от Донни, и смотрит прямо на него.       Блядский. Леонардо. Лонгер. Донни перенял у отца отвратительную привычку нанимать безукоризненных снобов: вся их офисная богадельня кишит гладко выбритыми, выглаженными и вычищенными до блеска пробниками человека (работники вне офиса язвительно зовут их андроидами). Только небольшая группа людей терпит Рафа из сочувствия, а не лебезения перед начальством, и большую часть времени Донателло Хамато является апофеозом всей этой канцелярской фантасмагории. Но когда приезжает Лонгер… Тонкий, высокий, вместе с тем — крепко сложенный, с отвратительно правильным и утончённым лицом, смольным хвостом чуть ниже плеч, в костюме, сидящем просто идеально при всех застёгнутых пуговицах, с безразлично холодным и рассчётливым взглядом иссиня-прозрачных глаз. Леонардо напоминает дьявола или акулу бизнеса, но никак не штатного сотрудника локальной фирмы. Раф старается вжаться в кресло и успокоить бешено колотящееся сердце. Лео, безукоризненный и идеальный настолько, что уделывает в этом даже Дона, которого какое-то время обучал, внушает ужас во всех присутствующих. И, в отличие от остальных, в открытую его ненавидит. — Мистер Лонгер успешно уладил все недоразумения в Коннектикуте, и Директор Хамато попросил его вернуться пораньше.       Раф сглатывает. Он идиот, но понимает, что это значит. — Так отец… — начинает он, медленно поднимаясь. Леонардо спокойно смотрит на него из-под ресниц, и в этом взгляде столько превосходства, что в груди вздымается ярость, — просто решил приставить ко мне няньку? — Господи, Раф! — стонет Донни, снова потирая переносицу, — Отцу нужна аналитика внутреннего состояния компании, и Леонардо будет обозревать… — Да срать я хотел, пусть он хоть в штаны к тебе залезет! Если увижу его в своём офисе, то-! — То — что? — спокойно прерывает Лео. Раф чувствует, как горло вспухает от клокочущего гнева. Хочется орать, — Напомните мне, какова ваша должность в компании, Рафаэль? Кажется, теперь вы заведуете активами. Я должен провести тщательную проверку всех отделов, и сдаётся мне, что с выходом мисс Фоллен на больничный у вас поднакопилось работы. Я нам ведь не стоит об этом беспокоиться, верно?       Раф… всё. Раф просто — всё. — Да пошло оно.       Он не видит и не понимает, что, его слова — хлопанье вялыми губами — и скорый уход — с заплетающимися ногами и практически выбиванием двери из петель весом его тупого тела — производят шок на всех присутствующих. Роквелл не может сдержать лёгкого смешка, Донни закрывает глаза и просит Эйприл принести ему воды, Джонсон снимает всё на телефон, чтобы выслать в «неофициальный рабочий чат». И только Леонардо Лонгер никак не изменился в лице: только прикрывает глаза, чтобы скрыть мрачное удовлетворение. Рафаэль в истерике. Значит, пора начинать. — Пиздецпиздецпиздецпиздец-!       Раф носится по офису. Когда он припёрся сюда под утро (на самом деле, рабочий день уже начался, но не ему быть ранней птахой), он был в хлам, разбросал по офису всё, что можно было снять или бросить и, кажется, даже блеванул в ведро перед тем, как завалиться на диван. Разумеется, сейчас всё было вылизано. Раф собирает манатки. Ключи, кошель, второй кошель из потайного ящика в столе, куртка, сиги, запасные трусы… Чёрт, где права?! Надо валить, надо съёбывать, пока ему не обрезали все пути отхода! — И куда это мы собираемся?       Раф замирает посреди комнаты и, блядский боженька, БОИТСЯ поворачиваться. Позади него — дверь. В двери стоит этот мудак из кошмара и пялит на него со всем этим превосходством так, что тело прошибает трясучкой. Раф пересиливает себя. Выпрямляется. Деревянно, как болванка, поворачивается к мужчине позади… и видит в его руках туфли. Пялится секунд десять и с абсолютно тупым выражением смотрит на свои босые ступни. Блять. — Тебе бы получше следить за своими вещами, — говорит Леонардо. Он демонстративно бережно ставит туфли Рафа справа от двери. Затем нарочито медленно распрямляется, поправляет пиджак и галстук. Крутит в пальцах ключи от Рафового «жука». Раф чертыхается и с видом затравленной псины наблюдает, как Лонгер шагает внутрь, закрывает дверь и щёлкает замком. А потом начинает приближаться. Медленно и неумолимо. — Н-не подходи! — произносит он почти в истерике. Лонгер не реагирует. Раф даже не чувствует, как отступает. Шаг, шаг, шаг, шаг… И вот лопатки — к стене. Он жмурится, признавая поражение, и сдерживается, чтобы не вскинуть руки. — Ну-ну, Рафаэль, неужели ты боишься меня? — произносят совсем близко.       Раф трясётся, словно мальчишка перед пастью крокодила. Раф знает, что ниже падать некуда, он устроил сцену в конференц-зале и сейчас выглядит просто жалко. Но ничего с собой поделать не может. — Посмотри на меня.       Он только сильнее сжимает челюсти. Его грубо хватают за подбородок и вздёргивают кверху. — Посмотри. На. Меня.       Он, действительно, ничего не может сделать. И тогда тоже не смог. Раф открывает глаза.       Леонардо Лонгер работает на фирму Хамато уже больше десяти лет. Сначала он устроился в четырнадцать уборщиком при одном из залов, потом стал ассистентом-бегунком, затем, наконец, его рекомендовали в головной офис. Не было никакой волшебной истории о том, как Сплинтер заметил шустрого пацана в первый же день. Все, кто работал ещё тогда, помнят, как это было. Леонардо долго трудился: разносил кофе, передавал поручения, подменял секретарей. После совершеннолетия он буквально умолял отдел кадров принять его снова. Главбух, Моррисон, согласилась только при условии, что «этот на редкость упёртый юноша» будет каждый семестр колледжа заканчивать оценками не ниже удовлетворительных. Мистер Лонгер, тогда ещё сын-простого-полицейского-Лео, не спал ночами и выгрыз себе стипендию, а также стал клерком младшего звена. Лонгера того периода характеризуют три вещи: тёмные круги под глазами, лихорадочно расширенные зрачки и невероятная, жадная злоба, с которой он вгрызался в любую работу. Уже тогда он был идеальным: безукоризненно выглядящий, цепкий и умный, бесстрашный и дерзкий не по годам. Раф так слышал. Когда Донни пришёл в фирму, именно Лонгеру поручили обучать его. Брат приходил домой потасканный, валился с ног, но постепенно превращался в того молодого господина Хамато, который хорошо знаком всем в фирме: собранного, серьёзного, канцелярски-уточённого молодого сноба в «умных» очках. Раф знает, что без надзора Леонардо Лонгера не видать бы компании «Хамато» компетентного наследника. И совершенно не желает окунаться в те же грани пиздеца.       Холодный взгляд напротив сочится омерзением. Раф знает, что дрожит. Ему самому всего-то двадцать, и перед двадцатичетырёхлетним мужиком на голову его выше он чувствует себя беспомощным мальчишкой.       Он никогда не видел себя в компании отца. Всё вокруг было устроено так, что Донателло со временем сменит отца на руководящей должности, а он сам, как хороший младший братец, станет его правой рукой. Только вот Раф клан хрен на эти планы. Школа и колледж старательно проёбывались им, и его не исключали только из-за влияния Сплинтера. На выходки Рафа закрывали глаза за щедрое спонсорство, и он даже умудрился выпуститься с не самыми отвратительными оценками. Раф понял, что надо валить. Сразу после выпускного он отпросился на вечеринку с друзьями, поклявшись вести себя хорошо, а потом…       Он пропал больше чем на год. Оборвал все связи, выкинул телефон и кредики. Перед тем, как выехать из города, покрасил волосы в кроваво-алый и пробил септум. Позже в краней антисанитарии были набиты его первые тату, выбриты виски, он ночевал на заправках и лавках, а потом шёл в убитый салон прокалывать бровь и язык. Не надо было ожидать официального представления в фирме, ему не вылизывали жопу преподы, отец и брат не смотрели укором. Раф подрабатывал в забегаловках, прятал травку, выбивал дерьмо из клубных гуляк и накопил на подержанный «Харлей». Он побывал в Коннектикуте, в Нью-Джерси и Пенсильвании, бомжевал по Виргинии и проехал еще три штата, чтобы попасть в Техас. Это был ебанутый год, когда Раф чуть не замёрз насмерть под рождество и посмел мечтать о собственной мотомастарской. В тот год Рафаэль Хамато впервые почувствовал, что живёт. И тогда… Его нашёл Лонгер. — Я оставил тебя всего на полгода. — Н-нет. — Что «нет»? — Н-на четыре месяца, — мямлит Раф, пытаясь отвернуться. Жёсткие пальцы держат крепко. И глаза не скосить. — Зачем считал? — Леонардо скептически окидывает его взглядом. Раф понимает, что всё ещё в полурастёгнутой рубашке и с бедламом вместо волос. Блятство, — Ждал моего приезда? — Пшел-тхы. — Давай без этого, — говорит почти равнодушно, — Помнишь, что было в прошлый раз?       О да, Раф помнит. Он возвращался в свою тогдашнюю берлогу, и там встретил непонятного долговязого чувака, сидящего на единственном стуле прямо напротив входа. Раф подкачался за время побега, набрал веса. Думал, что легко сломает мудаку хребет. А в итоге этот мудак, красноречиво представившийся мистером Лонгером, разъебал морду Рафа обо все поверхности в комнате. В перерывах между выбиванием дерьма из «беспутного младшего господина» он выведал и все точки пройденного маршрута и цель побега, а потом наподдал за каждое ругательство, которое Раф рявкнул в потасовке. Поэтому лучше сказать, как есть. — Я ходил по барам. Хотел надышаться перед смертью. — А если серьёзно? — … Я работал. Хотел отложить деньги. — И под утро специально напивался в зюзю, чтобы не вызвать подозрений, — кивает Лео, — Зачем?       Раф смаргивает. Сглатывает. Выдыхает. — Ты сказал, что я могу выкупить «Харлей», когда заработаю. — Ты должен был работать здесь, в чистоте и безопасности. — Такого условия не было. — Оно подразумевалось. — Не произнесено — не вступило в силу, — парирует Раф. Лео щурит глаза, и у Рафа внутри холодеет. — Зачем тебе мотоцикл? — На память. — Не лги. — Я не лгу, — злится Раф. При всём его ужасе перед Леонардо, который избил его как шпану, а потом стал личным надзирателем на долгие пять недель реабилитации в офисе, он откуда-то берёт это тупое желание обнажить клыки, — Ты лишил меня свободы. Не отбирай хоть память. — С каких пор ты такой сентиментальный? — С каких пор тебя волнует, что я чувствую? — Действительно.       Он отпускает Рафа и, отойдя ко столу, лениво опускается в кресло. — Сколько накопил? — произносит он и брезгливо осматривает Рафа, приросшего к стенке, — Судя по всему, немного. — Не твоего ума дело, — огрызается Раф. Выходит жалко и отчаянно, но он ничего не может сделать. Он взбешён и унижен, и ему уже нечего терять, — Ты конфисковал мой байк, и я получу его назад рано или поздно. — Конечно, получишь, — ухмыляется Лонгер. Раф чувствует, как потроха обжигает тревога, — после того, как заплатишь компании штраф. — Ты… — он не верит моим ушам, — Ты не можешь! — Ещё как могу. Как мне помнится, ты простой сотрудник, а я заместитель вицепрезидента. Ты мой подчиненный, Рафаэль. — Я-я поговорю с отцом, и он-! — И он скажет, что ты должен соблюдать правила, — отрубает Лео. В его голосе, и без того чеканном и жёстком, прореживается сталь, — Сколько ещё ты будешь паразитом в собственном доме, а, Раф? — Не смей меня так называть! — взрывается Раф. Похер на страх, этот гондон должен получить. Он подлетает к Леонардо, и, опершись в ручки кресла, выплёвывает тому в лицо: — и эта компания мне не дом! — Неблагодарный засранец, — произносит Лонгер. Его голос, тихий и гулкий, проходится по позвоночнику ударом хлыста, — Ты хоть знаешь, сколько в тебя вложено? — Мне это нахуй не всралось, — рычит он в ответ. Их лица непозволительно близко, и Раф видит в ледяных глахзах напротив своё, перекошенное злобой, — Я никогда не хотел такой жизни. Я хочу свободы. Драйва! Я хочу хоть какого-то ёбанного челленджа! — Ты хочешь вернуться к тараканам и шприцам на матрасах? Кто-то мечтает о жизни, как у тебя, а ты хочешь променять её на бомжатник?! — Я хочу сам принимать решения! — кричит Раф почти исступлённо, — И расплачиваться за них тоже хочу сам! Прошу, блять, прощения, сильвупле-пожалуйста, что вся эта сраная благодать свалилась на меня, а не на твою нищую жо-!       Затрещина оглушает его так, что о своей горизонтальности Раф догадывается секунд через двадцать. Одна его щека опухла, и он чувствует кровь на губах. Вторая щека (как и висок, и плечо, и половина тела) проехались по жёсткому офисному ковролину и теперь горят в местах ожогов.       Леонардо возвышается над ним. Он… бляздец, Раф поднимает глаза и… застывает в немом ужасе. Это не тот Лонгер, которого он знал. Он в ярости. В бешенстве. Правильное лицо исказилось, обезобразилось. Леонардо, всегда так плотно сжимавший челюсти, тяжело дышит открытым ртом. Нос сморщен, на лбу и шее вздуваются вены. Смолистые волосы растрепались, обрамив гримасу, галстук и воротник съехали, открывая шею. Раф видит не человека — фурию. Жестокого зверя, не способного на жалость. И глаза, эти ледяные, пустые, брезгливые глаза, теперь прожигают его насквозь. — Больше никогда… — произносит Леонардо, и каждое слово даётся ему с усилием, — Не смей так со мной разговаривать.       Раф потрясённо смотрит, распахнув глаза. Он знает, что должен бежать в ужасе. Что эта тварь убьёт его, как только набросится. Но он не может, не в силах отвести взгляд. Потому что зверь в обличии человека… почему-то… — Хочешь, чтобы жизнь подкинула тебе трудности? Я тебе их обеспечу, — произносит Лонгер, отдышавшись. Он выпрямляется, привычно поправляя галстук, и собирает волосы в хвост. Секунда, и Раф видит перед собой ублюдка, ставшего привычным свидетельством его неволи. Ублюдок перешагивает через Рафа и в три шага оказывается у двери. — Я даю тебе срок до пяти. Если я вернусь, и будут замечания — ты не выйдешь из здания, пока не архивируешь заново все данные за прошедшие три года. Время пошло.       Раф не успевает крикнуть — Дверь за Леонардо захлапывается с такой силой, что со стола падает пара справочников. Раф остаётся один.       Хрип обжигает горло. Раф откидывается на пол, цепляется за свой подбородок. Сжимает его там, где совсем недавно сжимали чужие пальцы. И заходится в адском, больном смехе, полном безнадёги и отчаянной злобы. Кажется, он думает выгрызть Лонгеру глотку, когда он вернётся.       Раф живёт на широкую ногу. Он открыт миру, показывает ему все свои стороны, и не его вина, что мир замечает только задницу и средний палец. Он прекрасно осведомлён об отношении к нему окружающих — прочесть чужой гнев, стыд или страх даже слишком просто, а ведь он не так умён, как Донни. Ледяное презрение в чужих глазах для него не сюрприз. И всё же… Отворачиваясь, Раф чувствует: этот взгляд больше не замораживает. Он вспарывает кожу, заставляет пылать изнутри. И это ощущение пытает его той же ночью.