Отпусти меня к звездам

      Отпусти меня к звездам, прошу тебя, море,

      Я буду на волны твои с неба смотреть.

      Верни мне меня, молю тебя, море,

      В ласковых волнах твоих задохнусь я насмерть.

      

polnalyubvi — «Не покидай меня никогда, море»

                    Ши Цинсюань знает: в Небесной столице звезды куда ближе, а луна — ярче. И светятся еще так — никаких фонариков не нужно, можно хоть сутки напролет гулять. Пить вино, смеяться и таскать за собой ворчливого и неразговорчивого друга. Даже если тот против — все равно не по-настоящему.              Было ли это настоящее у них?              Он вспоминает об этом, когда просыпается, и огоньки над его головой непривычно маленькие, блёклые и какие-то слишком уж далекие. И холодные.              Ступени у храма — чересчур здание высокое для обычной постройки, а на дворец уж точно не тянет — тоже холодные, ледяные практически. Лежать на них — удовольствие сомнительное, только вот встать — задачка невыполнимая. Мышцы выкручивает судорогами, а натертые железом запястья — острой, колючей болью.              И сил нет никаких. Духовных — тоже. Ни единого потока, даже самой крошечной капли ци не находится в опустевшем в мгновение ока резерве.              Как он жив-то еще? Почему?              Я хочу умереть.              Но не может. Даже это не может…              Под ребрами болит стократ сильнее.              Собственные слова набатом в сознании отдаются, бьют по измученным нервам — воспоминания на него могильной плитой валятся. Вместе с разливающейся кругом кровью, ощущением ледяной стали на кистях — и таких же рук, его душащих, на собственной шее. Крик, вой скорее — люди вообще способны так кричать? — все еще звенит в ушах.              Цинсюань понимает только сейчас — это он кричал.              Вспоминает голову брата — оторванную начисто — в чужих руках, взбешенный, абсолютно заслуженный, золотой взгляд — и снова заходится дрожью.              — Эй! Эй, что с вами? — не понимает даже, что его зовут — перед глазами все расплывается мутными пятнами, пока под руки не подхватывают, на ноги вздергивая, паникой заполняя сознание. Выкручиваться пытается на инстинктах чистых, но держат крепко, ведут куда-то, осторожно поддерживая, не дают свалиться, на циновку укладывая.              И — слава Небесам — отпускают, позволяют свернуться клубком, прижимая к груди изодранные в кровь запястья. Чьи-то пальцы отводят ему со лба волосы, заправляя за ухо выбившуюся длинную прядь.              Когда-то, кажется, что целую вечность назад, ему точно так же поправляли волосы совсем другие руки, быстро и раздраженно, никогда не позволяя себе лишнего, но… так привычно. Как только один человек на всем свете мог бы.              Этого Цинсюаню хватает, чтобы разрыдаться — некрасиво и горько — снова.              Замершую в самом темном углу тень Ши Цинсюань, конечно же, не замечает — она исчезает даже раньше, чем он поворачивает в ту сторону голову. Да и все равно не разглядел бы ничего сквозь слезы-то.                            Он просыпается второй раз с раскалывающейся на части головой, едва в состоянии слушать, что ему рассказывает настоятель храма — Мингуана, как ему говорят. Тот говорит о том, как нашел его на входе, привел внурть и постарался помочь. Оттёр с лица кровь, перевязал — Ши Цинсюань все еще мутным взглядом рассматривает свежие белые повязки на руках.              Настоятель оказывается удивительно щедрым: кормит его и позволяет остаться на еще одну ночь, хотя он и без того провел в беспамятстве почти сутки.              А еще молится. Генералу Мингуану о его, Цинсюаня, выздоровлении — возможно, хочет, чтобы он отсюда убрался подальше, но опасается вышвырнуть его в таком, предистерическом, состоянии на улицу.              Он уходит сам, сразу после того, как у него перед носом появляется Пэй Мин с, как он говорит, «предложением, от которого невозможно отказаться» — хочет забрать с собой на Средние небеса.              Ши Цинсюань отказывается все равно — он успел уже уяснить, что в Небесных чертогах ему не место, что это не его, чья-то другая, краденая, судьба.              Пусть не он ее украл. Пусть не знал, а виновник — и сердце мучительно сжимается при мысли об этом — наказан. Это не снимает с него, бывшего Повелителя Ветров, ответственности — сделанного не воротишь, а сделано было все ради него одного.              Пэй Мин уговаривает, спорит и почти срывается на крик — оставлять на произвол судьбы брата своего друга ему не позволяет совесть. Зато позволяет Цинсюань. Давит предательски выступающие слезы и практически заставляет упрямого генерала Севера предложение оставить при себе. Боги ведь не могут вмешиваться в жизнь обычных смертных, каким он стал.              Так будет честно. Так будет правильно. Справедливо.              Генерал Мингуан ни с чем уходит. Напоследок только показывает, где в столице храм братьев Ши, совместный, как и всегда.              Цинсюань сбегает туда сразу, не задумываясь.              Не ожидая того, насколько больно будет просто увидеть статую брата прямо перед собой.              Ши Уду с каменного алтаря смотрит спокойно и уверенно, как и подобает влиятельнейшему и сильнейшему среди стихийных богов, и приобнимает одной рукой за талию Повелительницу Ветров, следуя любимой версии смертных о том, что они супруги.              Брат на него всегда смотрел так же — только если не злился.              Цинсюань падает перед ним, больно ударяясь коленями об пол, и тихо, на одной ноте, воет. Всхлипывает и цепляется пальцами за мраморные складки одеяния статуи.              Если б только это все было сном! Кошмарным, самым жутким сном за всю его долгую божественную жизнь! Пусть не будет это все реальностью — еще теплые капли крови на лице и обжигающе горячие слезы, пусть не…              Пусть брат будет жив! Вредный, да, заносчивый, но все еще свой, родной и любимый.              И живой. Ну пожалуйста…              Ши Цинсюань же по-другому, без него, не умеет, брат был — был — константой в его жизни, он не знает, как теперь…              Он же…              Он же один не может… не сможет…              Он один не хочет жить.              — Пожалуйста, брат… — хрипит сдавленно, умоляя. — Забери меня с собой…              Только камень под пальцами вполне реальный, неподвижный и неживой. Мертвые боги не слышат молитв.                            Он остаётся в их храме жить. В обмен на уход за помещением ему позволяют спать в комнатке для служителей и иногда брать еду из подношений прихожан, чтобы не умереть с голоду — как будто ему жить хочется.              Но Ши Цинсюань живет. Как-то. Как получается.              Подметает в храме полы, протирает от пыли алтарь, стараясь не смотреть на статуи божеств на нем, расставляет чаши для подношений. На улицы не выходит без крайней необходимости — однажды ему мерещится в толпе худой высокий человек в черном, и Цинсюань сбегает оттуда так быстро, как только может. И весь оставшийся день едва может удержать хоть что-то в трясущихся от животного ужаса руках.              Мин-сюн — Хэ Сюань, демон Черных вод, так правильно, да, Мин-сюн? — из его лучшего друга превращается в самый страшный кошмар.              Ши Цинсюань видит много снов. Он вообще довольно много спит, так чуть проще, самую малость. И кошмары среди них — почти все. И с задушенным криком просыпаться становится нормальным, слезами давиться, зажимая себе рот рукой, всхлипывать, сворачиваясь клубком под тонким одеялом, которое не может спасти от ледяного ужаса, охватывающего душу.              Такого же, как при случайной встрече человека в черном на улице.              Хуже них только сны хорошие. Цинсюань в них видит ту прошлую жизнь, полную красок и счастья, смеха и вина, быстрых, раздраженных касаний и украденных случайных поцелуев с холодных тонких губ. И после таких снов просыпаться — сущее мучение. Потому что в тех снах нельзя остаться.              Однажды ему снится нечто большее, и это пробуждение становится самым жестоким из всех. Он потом смотрит в потолок до самого рассвета, тихо глотая слезы. И даже мечтать о таком — не после всей вскрывшейся правды — не смеет.              А еще Ши Цинсюань слушает. Много. И мало говорит — полная противоположность его самого в еще совсем недавнем прошлом… Но да, он слушает.              В храм Повелителей Воды и Ветра приходит множество людей. Со своими проблемами, просьбами и молитвами. Приносят подношения, как и следует. И просят о разном: помочь на море, провести корабль сквозь волны, желают богатства и успеха в делах…              Сейчас, когда без своих Повелителей остались сразу Вода и Ветер, моря беснуются вместе со стихиями, поднимая штормы и сотнями уничтожая суда. Цинсюань даже пробует, как раньше, усмирить воздушный поток, но теперь его не слушается даже самый слабенький ветерок.              Люди просят. А потом разочаровываются, когда боги не откликаются на их молитвы.              Им ведь даже невдомек, что услышать их некому! Ши Цинсюань слышит, конечно. Они даже не замечают его, когда бормочут свои молитвы прямо рядом с ним, но что сделать-то может он для них без духовных сил? Старается, разговаривает с ними — эту привычку из него, кажется, выбить невозможно — и, выслушав, дает дельные советы, даже успевает завести новых знакомых, втайне надеясь, что это поможет.              Но не помогает. Культ редеет стремительно: сначала исчезает пара-тройка прихожан, потом все больше и больше. Потом уходят богатые господа, молившиеся им о благополучии своих судов, и из храмов утекают деньги. Вслед за ними — служащие.              Не проходит и месяца, как доносятся вести, что в отдаленных краях пылают храмы Воды и Ветра.              Один за другим те рушатся, охваченные гневом людей, отвергнутых их богами.              Ши Цинсюань в кровь кусает губы; ему каждый разоренный храм — как ножом по сердцу, если от него еще хоть что-то осталось, очередная обрубленная ниточка, связывающая его с братом, с его прошлой, незаслуженно счастливой жизнью.              Когда человеческий гнев докатывается до главного храма — в столице — Ши Цинсюань сам не знает, куда деваться. И с собой поделать ничего не может, опрометчиво бросаясь разъяренной толпе навстречу.              — А ты еще кто?!              — Что здесь забыл? Убирайся!              — Эти боги все равно о нас забыли!              — Конечно! Водяной самодур он и есть самодур!              — И Повелительница Ветров такая же!              Ши Цинсюаню обидно — в самом деле, неужели они так плохо исполняли свои обязанности, что люди так быстро их забыли? Он возразить пытается, влезает между толпой и алтарем. Не ожидает только, что с ног его сносят в одно мгновение.              Того, как, оказывается, адски больно ощущаются поломанные кости, вывернутые из суставов, он не ожидает тоже. Что сдирать примутся оставшиеся каким-то чудом на нем золотые серьги и заколку, поливая грязью ничуть не меньше, чем божеств. Что просто изобьют — им без разницы, на ком вымещать свой гнев. Скулит, прижимая покалеченные руку и ногу к себе, стараясь хоть как-то закрыться от ударов.              Когда толпа уходит — им хватает совести не поджигать храм, бросив его там — Цинсюаню остается только полными слез глазами смотреть на осколки мрамора, раскиданные по полу, когда-то бывшие их с Ши Уду олицетворениями.                            Колено после этого болью отзывается на каждое движение и сгибается из рук вон плохо. Срастается оно еще хуже. Сломанная рука повисает плетью, и даже приглашенный кем-то из сжалившихся над ним новых знакомых врач только перевязывает и вправляет кости — от боли при этом из глаз сыпятся искры.              И на улицу теперь приходится выйти — жить за счет храма уже явно не получится. Только спать в нем — все равно никого больше там не остается.              Ши Цинсюань как-то заводит дружбу с местными попрошайками, которым помогал до того, как разнесли храм. Теперь они помогают ему — принимают в компанию, как своего, не дают в обиду ворам и местному сброду, а как он уже понял — их полно везде.              И, к своему собственному удивлению, остается собой. Улыбается меньше и редко искренне, закусывает изнутри щеку, но все же улыбается.              У него получается устроиться на работу в какую-то маленькую чайную рядом с храмом. А когда кто-то вдруг прознает о том, что он умеет писать и читать, то от желающих за символическую, но все же плату — пусть это даже пара вчерашних маньтоу, ему все равно приятно — попросить у него написать что-то или прочитать.              Иногда рисует простенькие амулеты — за ними чуть ли не выстраивается очередь, и дела, вроде, начинают налаживаться. Даже если почти все заработанные деньги Цинсюань тратит на своих новых друзей — им нужнее. Все-таки, его щедрость и доброта все еще с ним.              В какой-то момент его начинают звать «стариной Фэном». И это… неожиданно. И приятно.              Новая жизнь оказывается… не такой плохой, какой могла бы быть.              Это все же его — честно, его — судьба. Без вранья, без столетних интриг. Без поломанных — не одной, пяти! — жизней.              Мин-сюн… нет, Хэ Сюань, он теперь должен быть спокоен — его месть свершилась.              А Ши Цинсюань остается здесь — ночами рыдать над снами, прятаться от людей в черном и игнорировать странную, почти сумасшедшую тягу к побережьям. Особенного Восточного моря.                            А потом в Императорской столице объявляется Его Высочество, какой-то рой злых духов и срочная необходимость в добровольцах.              Ши Цинсюань ни минуты не сомневается, что его новые друзья помогут, и зовет их со собой защищать столицу. И не замечает, что Собиратель Цветов какой-то… не такой.              Понимает только, когда он почти впихивает ему в руки Веер Повелителя Ветров с таким знакомым выражением раздражения, что Цинсюань просто не может ошибиться.              С лица Хуа Чэна на него смотрят глаза его… лучшего друга. Бывшего. Но совершенно точно его.              Он в той же манере кривится и шипит, и так быстро выпихивает его разбираться с летящим на город дождем из огненных шаров, что Цинсюань почти не успевает испугаться его больше, чем всего хаоса, творящегося вокруг. И привычная, родная сила ураганом гудит у него под кожей, а ветер снова слушается его, сметая опасность после одного взмаха веера.              Но когда он возвращается, Хэ Сюань уже успевает исчезнуть.       

***

                    — Хэ Сюань!!! — голос Кровавого дождя гремит у него под черепной коробкой колоколом и Черноводу хочется его разве что прибить. В какой-то там по счету раз. — Ты там совсем, что ли, из ума со своей местью выжил?!              Его вообще раздражает эта привычка вламываться в его духовную сеть в любое время дня и ночи, как к себе домой, но попробуй с ним поспорь — козырь в виде долга никто никуда далеко не убирал.              Хэ Сюань даже заранее догадывается, что же до такой степени Хуа Чэна взбесило. Но с другой стороны, его ненаглядного бога лезть никто не просил и виноват тот исключительно сам. Да и вообще, лезет без спроса не в свое дело, как будто нужен он там кому, только мешался. А то ж вдруг что с Его Высочеством случится — Кровавый дождь его потом со свету сживет.              А сейчас бесится.              — Чего молчишь? — шипит по духовной сети. — Как разговаривать от восторга забыл?              — Отъебись, — огрызается, два пальца к виску приложив. Только выходит как-то совсем тихо и неуверенно, совсем не так, как надо.              — А, я понял, — ядовито. — Отомстил и сам не рад? Что, Ветерка стало жалко, м?              Он издевается. Издевается над ним совершенно точно.              Кровавый дождь знает чересчур много — и внаглую этим пользуется, прикрываясь его, Черновода, астрономической суммы долгом.              И не жалко ему ничего, разбежались! Ублюдок Ши Уду свое заслужил сполна! За четыре жизни его семьи и его собственную, наживую переписанную судьбу — оторванные руки и голова, считай, легко отделался. Быстро умер.              Только даже в посмертии оставшаяся голова, принесенная в дар четырем урнам с пеплом, все равно отвратительно ему скалится — точно так же, когда вдруг набросился на Цинсюаня, пытаясь задушить.              И Хэ Сюань не может уже игнорировать то, как его это взбесило. Что эта дрянь посмела вообще протянуть свои лапы к… нему. Посмела попытаться отобрать последнее, что у него осталось!              Только сейчас это он сам, своими руками это и порушил. Он сломал Повелителя Ветров, точно знает, что сломал.              Не этого ли ты хотел, а?              Черновод знает, как звучит сломленный человек. А сейчас страдает от совершенно иррационального чувства вины. Ему так не свойственного. И еще от тошноты — самую малость.              Он вообще не должен вину чувствовать! Не должен, и все тут!              Да, да, сначала он торжествовал. Мстительно и удовлетворенно ухмылялся голове Водяного самодура, вышвырнул его тело с таким расчетом, чтобы эти небесные идиоты точно его смогли найти и забрать с собой — нечего ему тут болтаться. Считал, что получил, что хотел.              Но смотрит, как Повелителя Ветра — бывшего Повелителя Ветра — колотит крупной, истерической дрожью, и сам чуть пополам не сгибается от резкого приступа тошноты.              Не этого он хотел.              Может…              Может… Он сам не знает, но точно не этого.              Хотел раскрыть младшему Ши глаза на истинное положение вещей. Чтобы узнал, какой сволочью был Водяной самодур. Как легко тот меняет судьбы.              Чтобы Цинсюань выбрал его вместо ублюдка-брата. Назвал его по имени.              Он ведь сказал свое, настоящее, да и Наследный принц, тогда все еще сидящий в его голове, мог сообразить и подсказать, что к чему. Только Ши Цинсюань продолжил цепляться за имя своего друга. И брата.              Мин-сюн… Кажется, он в самом деле ненавидит это имя. И мерзкое чувство тошноты, которое оно вызывает.              «Мин-сюн, ты мой самый лучший друг!» — все еще звучит в его сознании, как приговор.              Возможно, поэтому он все-таки подбирает порванный, разбитый Веер Повелителя Ветров, долго и кропотливо его чинит и заново наполняет силой — до краев. Возможно, поэтому соглашается Хуа Чэну помочь.              — Говори, что тебе нужно.              — О, ну наконец-то ты соизволил заговорить, а не огрызаться, — насмешливо и до отвратительного понимающе. — Ты должен будешь подменить меня. В Императорской столице собралась куча разъяренных душ и…              — Нет, — вырывается даже раньше, чем он успевает подумать.              Нет уж, туда он точно не пойдет, далось оно ему… Специально ведь туда скинул младшего Ши, на ступени храма этого бабника, Пэй Мина. Тот сделал бы чего умного, утащил бы брата своего дружка с собой в Небесные чертоги… Но что-то ему подсказывает, что Ши Цинсюань все еще там.              И перспектива с ним даже случайно встретиться Хэ Сюаня совсем не радует.              — Ответ не принимается, ты идешь туда, тем более, пока мне должен, — еще более насмешливо. — И прихвати с собой артефакт Повелителя Ветра, я думаю, он ему понадобится.              Черновод материт его про себя, кое-как встает — тошнота ничуть не уменьшилась — и действительно рисует на первой попавшейся двери массив Сжатия тысячи ли, не забыв прихватить с собой гребаный веер.              Черт бы побрал Хуа Чэна, его осведомленность и его Игорный дом.                            К тому, что он видит в Императорской столице, Хэ Сюань оказывается не слишком-то готов.              И рой взбешенных душ, грозящих миру очередным Поветрием, тут совершенно не при чем. Зато при всем тут Ши Цинсюань. Снова.              Черноводу, при всем его многовековом актёрском мастерстве — эти олухи на Небесах хоть и никогда не отличались сообразительностью, но веками не могли ничего понять про ненастоящего Повелителя Земли — едва удается вовремя скрыть выражение абсолютного шока от увиденного.              Потому что разглядеть в этом худом покалеченном нищем попрошайке бывшего Повелителя Ветров практически нереально, только если не знать наверняка — в пыльных и чем-то заляпанных лохмотьях нет и следа от былой роскоши, волосы никогда не висели сосульками и не сбивались в жуткие колтуны, за которыми лицо-то разглядеть проблема, а перебитая рука никогда не болталась так безвольно.              Только глаза и остаются те же. И Хэ Сюаню кажется, он все еще видит в них звезды — совсем как раньше. А еще чистый ужас, когда Цинсюань узнает в нем Демона Черных Вод.              И это бьет сильнее, чем он может себе представить.              Хэ Сюань исчезает, практически сбегает из столицы, как только разбирается с заданием, лишь бы не видеть этого снова. И запирается у себя в резиденции, не обращая внимания на то, как сильно вздымаются вокруг волны его Черных вод и бесятся костяные драконы, чутко чувствуя настроение хозяина.              А хозяин не в духе совершенно.              От непонятно откуда взявшейся ярости вечно пустой желудок скручивает тошнотой еще сильнее, и желание кого-нибудь убить, хоть бы и Ши Уду по второму разу — даром, что нельзя — становится просто нестерпимым.              Он сам не знает, на что так бесится: то ли на каким-то боком продолжающего жить Ши Цинсюаня, хотя тот свое тоже получил — не заметить этого тяжело, то ли на…              На себя, получается. Признавать это почти что стыдно.              Посмотри, посмотри, что ты натворил! Доволен теперь, а? Ну?!              Он ведь должен быть доволен. Чисто логически, так? И оставаться здесь ему теперь совершенно точно без надобности, раз свершилось то, ради чего он остался и существовал годы — столетия! — в подлунном мире. Совершенно незачем ему сейчас здесь сидеть, закипая от злости вместе с волнами около поместья.              Так почему он все еще здесь, а не развоплотился? Почему не может уйти в круг перерождений? Почему?!              Вспоминает повисшую безвольной плетью руку — явно сломанную — и почти захлебывается яростью. Как сотни четыре лет назад захлебывался ледяной водой, кинувшись с обрыва в Восточное море, уничтожив обидчиков своей семьи.              Черновод без понятия, кто это сделал, но точно знает, что если увидит — убьёт.              И, блять, это действительно отвратительно. Потому что так быть не должно.              От мерзкого осознания к горлу с небывалой силой подкатывает ставшая уже привычной тошнота. Его мотает в сторону и рвёт той самой Черной водой, пропитавшей его насквозь, до того, пока не выжимает досуха, что остается только кашлять, давясь воздухом.              Вашу ж мать. Вашу мать! Этого только не хватало!!!              Только вот ему действительно не хватает — ставшей привычной лучезарной улыбки, смеха и случайного касания губ под влиянием вина.              Желудок все еще скручивает. Легче от этого не становится.              Месть оказывается очень горькой. А еще кислой — на кончике языка.              И Хэ Сюань делает то, что умеет лучше всего — заваливается спать. Сбегает, проще говоря.              Вечный сон лучше, чем вечный голод. Лучше, чем вечный гнев. И уж тем более, лучше, чем вечное сожаление.                            Спать ему, конечно же, не дают — уснуть под гул разгулявшейся без хозяина стихии и рев таких же взмыленных костяных драконов просто невозможно. Черновод уже подумывает их к чертям расколоть в мелкую пыль, но только кто будет охранять поместье?              Которое все равно оперативно рушат своими разборками небесные идиоты и Хуа Чэн вместе с его обожаемым Высочеством. Тот только мимоходом заявляет ему в духовной сети, что спишет с долга всю сумму ущерба… Погоду это не то чтобы делает.              Но не успевает Хэ Сюань начать возводить новое жилище посредством собственной толпы подчиненных — утопленников ему для этого хватает с лихвой — как к нему в череп врывается раздражающе знакомый голос.              — Подмени меня в Призрачном городе, — шелестит Кровавый дождь, и Черновода совсем не радует это предложение. Еще больше его не радует то, что сам Хуа Чэн, видимо, сотворил какую-то феерическую глупость, раз сейчас развоплотится — геройствует, чтоб его. А что еще должно произойти, чтобы его выперли присматривать за чужой территорией? — Я ненадолго, год, самое большое — два.              Это, конечно, слабо обнадеживает. Разбираться с проблемами Кровавого дождя — то еще удовольствие. Даже если обещают скосить треть долга — Хэ Сюаню сейчас ну вот совсем не до него.              С другой стороны, в Доме Блаженства точно найдется еда. И приличный повар, который будет готовить новую. И как минимум одна гостевая спальня, в конце концов, Хуа Чэн явно не обеднеет. Поэтому Хэ Сюань соглашается — отказаться он все равно не может, собеседник благополучно исчезает из сети. И, похоже, что и из мира в привычном состоянии тоже.              А Призрачный город все так же раздражающе шумит. Лавочниками, спорами, драками и целой какофонией разных звуков. Но в резиденции градоначальника оказывается тихо. И темно.              Самое то.              Черновод разбирается быстро, что тут к чему и остается увиденным доволен — Призрачный город прекрасно функционирует сам по себе. Градоначальник ему нужен, чтобы распугивать зловредно настроенную нечисть, обнаглевших небожителей и на всякий случай припугивать людей. Его же задача — не показать, что место пустует.              Кровавому дождю, конечно, когда тот вернется, не составит труда спихнуть любого, кто позарится на его место, но создаст уйму лишних проблем. И, видимо, кандидатуры лучше, чем другой Князь демонов у него просто не нашлось.              И Хэ Сюаню так-то без разницы, где спать — и прятаться от чувства тошноты и мерзкого сожаления — а сожрать парочку слишком храбрых будет даже неплохо… Но лучше уж Хуа Чэну не слишком задерживаться.              Потому что постоянные просьбы, по которым ему приходится мотаться, оказывается, сильно утомляют — Черновод успевает пожалеть, что дал пароль от своей духовной сети одному из наиболее толковых местных призраков на всякий случай. Но с задачей справляется — видно, одного только регулярного появления на людях под личиной хватает, чтобы отвадить всех желающих испытать судьбу.              Год заканчивается — как раз на праздник Середины Осени — и настоящий хозяин Призрачного города возвращается в свои владения.              Хэ Сюань его ауру за несколько ли чувствует. И возвращается в свое отстроенное к тому моменту поместье — отчитываться о проделанной работе он вообще не обязан.              И да, заваливается спать — теперь-то ему точно никто мешать не будет.                            — Вставай!!! — рычит Хуа Чэн. И Черновод честно подумывает над тем, чтобы просто двинуть ему в лицо.              Но спотыкается об мысль, что голос — неожиданно — звучит у него над ухом, а не в голове. Это что ж такого случилось, что тот аж к нему в поместье заявился, вот так, без спросу — как обычно, в целом, — но лично?              — Если ты вечно спать собрался, то не выйдет, — шипит, наклонившись прямо к его голове. Виски простреливает болью от слишком долгого сна в ту же секунду, и Хэ Сюань рефлекторно кривится. Дёргается, чтобы все-таки врезать по самодовольной роже Кровавого дождя, но скручивается в клубок, чувствуя слишком резкий и болезненный спазм голодного желудка.              — Раньше я спал десятилетиями, а тебе и дела никакого не было, — огрызается привычно. А то расходились тут. Он, может, и вовсе не хотел просыпаться, больно надо. Незачем вообще. — Что изменилось?              — То, что ты мне должен, — еще более самодовольно. — И меня не устраивает то, что ты решил вырубиться на ближайшую вечность.              Нового бы шпиона нашел, раз так надо, в чем проблема, ворчит про себя Черновод и спорить готов, что не только в этом дело.              — А еще за ваши с Повелителем Ветров отношения слишком волнуется гэгэ, — как знал, а. — И да, это он попросил меня с вами разобраться.              Послать их всех далеко и надолго с каждой секундой хочется все больше.              — Отвали, — скалится, кое-как на кровати садится, ледяные ладони к вискам прижимая, клыки показывает — в своих владениях это весомый аргумент. Сейчас, только перестанет так мерзко кружиться голова, и незваного гостя отсюда вышвырнет к чертям.              Незваный гость же своей наглости как будто и не осознает. Мало того, что пришел, так еще и лезет куда не просят! И смотрит как на идиота полнейшего.              — Ты сам себя жрёшь, Черновод, — прямо в глаза ему уставившись. — Сделай одолжение, признай это уже наконец. И то, что сейчас ты действительно облажался. А теперь позорно бегаешь от последствий.              — Да что ты… — начинает, но Кровавый дождь рассыпается серебряными бабочками и исчезает раньше, чем он успевает закончить.              Прислушиваться к нему не хочется. К отвратительному клубку чувств внутри себя — тем более. И еще тошнота возвращается как по заказу.              Как же он чертовски от нее устал.              От отсутствия какого-либо понимания, что делать — тоже. Как ему теперь быть? Не развеивать же собственный прах над морем — более идиотского исхода и не придумаешь.              А прах лежит. Там, где ему и место — рядом с его семьей. Тем, что от нее осталось. Четыре урны.              Мать. Отец. Сестра. Невеста.              Он не помнит уже, как они выглядели. Как одевались, что делали, как звучали их голоса. И не знает, что они бы сейчас сказали своему сыну, брату и жениху.              Уж наверное ничего хорошего. Отомстил, да, а дальше что?              Позорно бегаешь от последствий, издевательски шипит у него в голове.              Хэ Сюань понимает, что не помнит свою семью, только урны с пеплом и обжигающе холодную ярость, заставившую его остаться, пройти Тунлу и в конечном итоге отомстить.              Но он помнит ясные глаза. Такие же, какими он их увидел в столице — с отраженными звездами.              «Мин-сюн, ты мой самый лучший друг!»              Да чтоб тебя!              Ладно, от того, что он один раз сходит его проверить, ничего такого не случится. Просто проверить. Просто.                            Встречаются они, разумеется, глупо — Ши Цинсюань просто вылетает на него из-за поворота, чуть не сбивая с ног.              — Извините, извините! — и Хэ Сюань замирает, слушая. Оказывается, он так давно не слышал его голос… — Я случайно, правда! С вами все в порядке? Вы не ушиблись?              Тараторит бывший Повелитель Ветра совсем как раньше. И на него смотрит во все глаза. Даже интересно — узнает, нет?              Черновод, конечно, сменил облик перед приходом — его истинного обличия водного гуля испугался бы любой, а распугивать этим зрелищем всю столицу в его планы не входит. Поэтому он натягивает первую попавшуюся личину, что-то скучное и нейтральное — совсем не похожее на страшного Демона Черных вод, Погибели кораблей.              Доводить окончательно Ши Цинсюаня — последнее, чего ему бы хотелось. С головой хватает того, что он уже натворил — от вида переломанных и криво сросшихся конечностей выворачивать начинает снова.              — Все нормально, — грубее, чем следовало бы. Но от привычек не так-то просто избавиться.              Ши Цинсюань хмурится — не верит. И неожиданно зовет в чайную — загладить вину. С обещанием, что нигде в столице не делают рисовые шарики вкуснее.              — Пойдемте, тут недалеко! — и сворачивает за тот же угол, из-за которого выскочил.              Хэ Сюань вздыхает и идет за ним, усмехается сам себе — что-то вообще не меняется. Повелитель Ветра опять его куда-то тащит, и… Сейчас Черновод совсем не против с ним пойти. Он же за этим и явился. Вроде бы.              Цинсюань его приводит в обещанную чайную, весело здоровается с хозяином, заказывает эти самые рисовые шарики и чай и просит записать это в счет его недельной оплаты — похоже, он здесь работает. И на хорошем счету, раз хозяин, не думая, соглашается и даже предлагает небольшую скидку.              И через некоторое время действительно приносит еду.              Черноводу бы хоть что-то сказать, кроме отговорки и хмурых кивков, но вечно голодный — а после сна он так и не поел — желудок решает быстрее него. Свою порцию сладости Хэ Сюань уничтожает в одно мгновение.              Ши Цинсюань это, разумеется, замечает. А потом делает то, что от него ожидают меньше всего — пододвигает к Черноводу свою тарелку.              — Вы, наверное, голодны, — и губы кусает, в стол уставившись. — Возьмите мою часть, я… все равно недавно поел.              Врёт ведь, гением не нужно быть, чтоб догадаться. И совершенно неумело и неуверенно. Почти испуганно.              Но отказываться от такого предложения никто не собирается — желание хоть чем-то перекрыть кислый привкус на языке сильнее. Пусть и парой рисовых шариков.              А их он как-нибудь возместит. Потом.              — С-спасибо, — Хэ Сюань чуть последним куском не давится, благодарность услышав. Ему-то за что? За то, что объел? — За то что, сходили со мной. И простите еще раз, я буду аккуратнее.              — Не стоит, — отвечает, горло прочистив и уходить собравшись. Действительно не стоит же, и так лишнего себе позволил. И только на входе все-таки додумывается спросить: — А где ты живешь?              Ши Цинсюань даже как-то оживляется:              — О, это здесь, в старом храме в конце улицы! Вы его не знаете, наверное…              Он и не знает, только догадывается и мысленно кривится от своей же теории. Вместе идет, вид делая, что только посмотреть из любопытства, и даже внутрь заходит.              Ну да, чего и следовало ожидать. Воды и Ветра. Старый и заброшенный храм братьев Ши. Куда ж еще было пойти, ага…              — …Это же ты, верно? — Цинсюань спрашивает настолько неуверенно, что лучше бы он вообще рта не открывал. И выглядит так же — на грани паники. — Я ведь правильно понял, я же тебя узнал… Да, Мин..?              — Это не мое имя, — обрывает его раньше.              Боги, как он ненавидит это гребанное имя!              — Да-да, прости, пожалуйста, прости! — чуть не задыхается, нервно вцепившись пальцами в то тряпье, которое на нем надето. — Прости…              Узнал. Хэ Сюань сам себя выдал, конечно. Но Цинсюань его все равно узнал! Больше года спустя! А теперь стоит перед ним и весь дрожит от страха, опять же, перед ним.              Личину оставлять уже нет смысла — та стекает с него, как вода, являя его, в кои-то веки, настоящего — с мертвецки бледной кожей, заостренными кончиками ушей и мертвым холодным сердцем.              Полный животного ужаса взгляд его облику соответствует более чем. А лучше б нет.              — За-зачем ты з-здесь? — спрашивает. И не заикаться не может. — Зачем..? Пришел закончить то, ч-что начал, да..? П-прости…              Цинсюань даже пахнет страхом — этот запах Черновод ни с чем не спутает. И солью — слезами, а почему-то похоже на море… А еще несет полнейшую чушь.              — Прекрати извиняться.              Он не учитывает того, что от его привычного тона — да он на Небесах еще с ним так же разговаривал! — у Ши Цинсюаня начнется натуральная истерика.              — Т-ты… ты… Я знаю… я заслужил… — через слово всхлипывая. А стоит демону чуть в его сторону двинуться, шарахается мгновенно, тоненько взвыв, и, через шаг запнувшись о собственные ноги, падает.              Действует Хэ Сюань быстрее, чем обдумывает — почти над полом подхватывает, покалечиться уже больше, чем есть, не дает. А Цинсюань к нему прижимается, цепляется пальцами здоровой руки за одежду привычно до странной боли где-то в груди и рыдает, уткнувшись лбом в плечо.              Когда-то Повелитель Ветров мог себе позволить прийти к нему, попроситься в компанию, потому что страшно одному после кошмаров засыпать. И точно так же поплакаться своему лучшему другу в ханьфу, зная, что больше с таким идти не к кому.              И сейчас слезами захлебывается, весь дрожит в его, Черновода, руках. Деревенеет, когда осознает ситуацию. И снова начинает что-то скулить про то, что не достоин быть богом, что это все его вина, что не знал, что ему правда очень-очень жаль…              — Прекращай трястись, — и нести чушь. Не было среди этого сборища мудаков никого лучше тебя, все ты заслуживаешь. Черновод сам этот до отвратительного реальный факт признал — пришлось признать. Иначе как еще оправдывать свои действия? — Я не причиню тебе вреда. Больше не причиню.              Хэ Сюань… перегнул палку. Сильно перегнул, надвое поломал, вспылил, да, сам теперь без понятия, что делать с ней.              И не починить, и выкинуть не может — сам к ней намертво прилип. И признать это приходится, он, все-таки, все еще здесь.              А больше ему незачем оставаться. Только притихшее мерзкое чувство — вина — возвращается к нему стремительно быстро.                            И это, наверное, самое тупое, что он делает за всю свою жизнь. Он туда возвращается.              В прошлый раз он оставил в итоге вырубившегося от потрясения и слез Ши Цинсюаня в его же храме. И оттуда сбежал. Как обычно.              Что он делает сейчас, он без понятия. Совсем.              Оправданий себе придумывать даже не пытается — все равно не выйдет. Просто… приходит. И не прячется больше под личину, только маскирует все проявления его демонической натуры под обычного человека. В черном ханьфу с золотой вышивкой по вороту и сережками-кисточками, к которым привык, прикидываясь Мин И.              Ши Цинсюань — неожиданно — встречает его чуть нервным смехом и улыбкой. И еще более неожиданной фразой.              — Я… хочу узнать тебя. Настоящего тебя. Можно? — говорит ему бывший Повелитель Ветров. Мнет в руках ткань своих обносков, смеется — снова — и избегает смотреть ему в глаза. — Не могло же все это быть ложью, правда ведь?..              И Хэ Сюань соглашается. То ли от того, как робко звучит в его голосе надежда, то ли…              Что-то из этого действительно было правдой. Только он об этом никому никогда не говорит.              А потом приходит снова.       

***

                    Ши Цинсюань сам не знает, на что вообще надеется, когда озвучивает свое желание. Как минимум на то, что его не придушат в ту же секунду за такое лицемерие… Но это правда.              Он же в самом деле в каждом обличии Демона Черных вод видит что-то знакомое: то же хмурое выражение, та же кислая улыбка и неизменное ворчание. Невозможно и в самом деле притворяться идеально же, ну!              Что-то должно быть… своего. И да, это повод. Даже если страшно, до дрожи, до слишком быстро бьющегося сердца и вырывающегося против воли нервного смеха страшно.              Даже если он вздрагивает и отшатывается каждый раз, стоит Хэ Сюаню слишком резко развернуться или случайно, по привычке, зло огрызнуться.              Это не так страшно как… с концами потерять связь со своей предыдущей жизнью. Действительно поверить в то, что это все было обманом — одной большой и жестокой ложью.              Но Хэ Сюань приходит в следующий раз, и они гуляют по окраине города. И разговаривают — ни о чем, на самом деле, но разговаривают.              Черновод все равно почти молчит все время, изредка только вставляя комментарии, пока Ши Цинсюань выбалтывает все подряд — и про работу в чайной, про друзей-нищих, про все, что угодно. Главное ненароком не упомянуть брата — и все вроде хорошо.              Это так… привычно. Как раньше. Как болтали между собой два бога — оба ненастоящие, как выяснилось.              Это дает… надежду.              Цинсюань закусывает изнутри щеку, на всякий случай, чтобы голос ненароком не задрожал, и честно пытается подавить страх.              И, самому себе удивляясь, верит, старается поверить, что больше ему не причинят боли.              В конце концов, Мин-сюн всегда держал данное ему слово. Не считая всей этой истории, конечно.                            Встречаются они потом снова. И снова.              Хэ Сюань уводит его подальше от шумного города, иногда через Сжатие тысячи ли, слушает с тем же непробиваемым выражением лица все, что он несёт, и почему-то раз за разом возвращается, а Цинсюань никак не решается спрашивать о причинах.              Этого ответа он все-таки боится, как бы не старался.              В одну из таких встреч Черновод замечает висящий у него на поясе Веер Повелителя Ветра.              — Хранишь его? — интересуется, голову к плечу склонив.              Ши Цинсюань действительно свой веер хранит. И с собой постоянно таскает. Без уговоров иногда его навещающего Его Высочества не обошлось, конечно — так бы ему же и всучил, чтоб забрал артефакт обратно на Небеса.              Только вот, кроме него, Веер вообще больше никого не слушается, они пробовали.              — Да, — отвечает, — на всякий случай. В нем все еще осталось немного силы, так что, если что случится… Я смогу его не только как, ха-ха, дубинку использовать.              Смеётся неловко. Снова.              — Давай мне, — вздыхает, глядя, как Цинсюань почти инстинктивно прижимает артефакт к груди — ну а вдруг снова отберут и сломают? — Да не дёргайся ты так, я только силой его наполню заново. Я это уже делал.               И что ему ответить на это, бывший Повелитель Ветров без понятия, губы кусает. Тогда да, он понимает, что для дела было и вообще лишним не бывает, но…              А сейчас-то ему это зачем?              Но Черновод смотрит на него раздражённо и строго, и ничего другого ему не остаётся — Цинсюань осторожно вкладывает веер в требовательно протянутую ладонь. Сила вливается в тонкие пластинки мощной волной.              И артефакт почти сразу к нему возвращается, только уже наполненный духовной энергией до краев. Разливающий вокруг себя плотную и темную, как Чёрные воды, демоническую ци.              — Теперь ты хотя бы сможешь себя защитить, — сухо комментирует Хэ Сюань и как-то подозрительно долго смотрит на его больную руку.              Он сам же ее потом и залечивает, вливает уйму сил, но заставляет кости встать правильно. Больное колено — тоже. И ни слова возражения не принимает.                            Со временем они отходят от столицы все дальше и дальше. И однажды Хэ Сюань приводит его на побережье и смотрит, как холодные воды Восточного моря разбиваются о скалистый берег брызгами пены.              Цинсюань не удивляется ни капли, он все-таки демон, водный гуль и самое настоящее морское чудовище, понятное дело, его будет тянуть к морю. Да и самого Цинсюаня тоже.              Раньше он любил море. Сейчас… не уверен, конечно, что все еще любит, слишком много плохого с ним теперь связано, но оно такое же красивое. И завораживающее. Ему нравится смотреть, как бриз гоняет по кромке воды белые барашки волн.              Только к вечеру поднимается влажный холодный ветер, и Ши Цинсюань мгновенно промерзает под его порывами. Стихия больше не любит своего такого Повелителя.              Ночи тоже становятся холоднее — близится зима.              Хэ Сюань этот факт тоже замечает и в следующую их встречу приносит ему совершенно новое ханьфу его любимого мятного цвета и подбитые мехом сапоги. На попытки отказаться рычит так, что Цинсюань едва не сбегает от него в тот же миг, но подарок принимает, заматываясь в теплую ткань по самые уши.              На этот берег они возвращаются снова и снова — вид с этих скал донельзя красивый.              Черные воды оттуда не видно — они в море слишком далеко. Как и от своего хозяина — Цинсюань вспоминает об этом совершенно случайно.              — М… — неуверенно тянет, решаясь спросить. — Тебе разве не нужно следить за своими владениями?              Все-таки демон захаживает к нему регулярно. Неужели его не отвлекают другие дела?              — Зачем? — и поясняет, вздохнув: — Поместье под охраной. Костяные драконы не пропустят никого, кроме меня.              Их всей толпой тогда пропустили, оказывается, только потому что Небесная кара мешала им подобраться достаточно близко и атаковать.              — Они тебя слушаются? — удивленно. И Хэ Сюань не упускает шанса доказать это, призвав одного прямиком к берегу под восхищённый взгляд.              Дракон подплывает прямиком к ним и высовывает из воды свою громадную — куда больше самого Цинсюаня — голову. Зависает так, подняв ее прямо перед ними, смотрит на них желтыми огоньками в темных провалах глазниц и ждет указаний.              Как хорошо обученный пес, думает Ши Цинсюань и тянется к нему рукой.              И огромная, на самом деле до ужаса страшная тварь тыкается своей мордой ему в ладонь.              Кость под пальцами оказывается гладкой, холодной и мокрой — только что из воды. Но в ней все равно чувствуются потоки живой ци. Это странно и даже немножко жутко, но…              Цинсюаня он не пугает совершенно. Дракон трется о его руку своим черепом, выпрашивая ласку, и бывшему Повелителю Ветра ничего не остаётся, кроме того, как продолжать гладить. Второй рукой он тянется туда, где, по идее, должны быть уши, и осторожно чешет. В ответ получает довольное — ну точно же довольное! — урчание.              — Какой милый! — выдыхает он и оборачивается посмотреть на стоящего рядом демона. — Хэ-сюн, смотри!..              И застывает, пораженный увиденным чуть ли не больше, чем ручным драконом, все еще урчащим в его руках.              Хэ Сюань улыбается. Только самыми уголками губ, но, кажется, совершенно искренне.              Ши Цинсюань даже не помнит, когда видел его улыбающимся в последний раз. И видел ли вообще.              — Подожди, как ты меня назвал? — вдруг снова хмурится. Но не раздраженно или зло — просто непонимающе.              Цинсюань тушуется сразу же, руки опускает под недовольное ворчание оставшегося без внимания дракона.              — Тебе не нравится?.. — с именами у них сложные отношения, это он уже уяснил.              Черновод задумывается и рассеянно проводит пару раз по морде своего питомца, отпускает его коротким жестом.              — Нравится, — отвечает в итоге. — Пусть будет.              А потом снова приводит Цинсюаня на этот берег поиграть с драконами, наперебой ластящимися к его рукам.                            В какой-то момент Черновод приносит и ставит перед ним ларец, черный, с выразительной резьбой на крышке и вставками драгоценных камней. Тяжелый и достаточно вместительный.              Цинсюаню не надо спрашивать, чтобы догадаться, что в нем — орнамент волн по стенкам говорит лучше всего.              — Спасибо, — едва слышным шепотом — только на это и хватает дрожащего голоса — и размазывает по щекам выступившие слезы.              Черновод тогда уходит сразу же, не желая видимо и лишней секунды оставаться в даже таком обществе врага. А Ши Цинсюань в ту ночь возвращается в храм Мингуана и молится ему о том, чтобы тот достойно похоронил… то, что осталось от его брата.              Ларец исчезает на следующее утро. А Хэ Сюань снова появляется через пару дней.              Про Ши Уду они все еще не говорят.                            Ши Цинсюань берет себе за правило каждую их встречу обязательно затаскивать Хэ-сюна в чайную, где он работает, брать по чашке рисовых шариков с чаем и отдавать ему свою порцию.              И с каждым разом вопросов, кто же это такой, становится все больше, а хозяин заведения вовсе смотрит так понимающе-понимающе и всегда предлагает скидку.              И это странно. Потому что они друг другу… Ну кто? Не чужие, правда ведь?              Думать хочется, что так.              На самом деле, они действительно стали общаться почти как раньше — Цинсюань наконец-то перестает в страхе шарахаться от каждого косого взгляда в его сторону, а Хэ Сюань… огрызаться продолжает. Это вообще никогда не меняется.              Он вообще, оказывается, не слишком сильно изменился, если сравнивать с тем, кого Ши Цинсюань знал и… ну… да, любил раньше. Так же не слишком-то надеясь на ответ.              И, судя по тому, как тоскливо тянет в груди — это, скорее всего, тоже не слишком-то поменялось.              Хэ Сюань с «Мин И» совершенно одинаково проявляет раздражение — а это, кажется, его основная эмоция — хмурится, плотно сжимая губы, и смотрит на виновника убийственным взглядом. Тоже редко улыбается, а заставить его рассмеяться задача практически невыполнимая. Так же таскает подарки и любит вкусно поесть — в частности поэтому Цинсюань выдумывает себе такое новое правило.              И вообще не ожидает того, что Хэ-сюн в один момент потащит его в одно из самых дорогих столичных заведений, оплатит целый стол еды, от одного вида которого рот наполняется слюной, и не терпящим возражений тоном скомандует:              — Ешь, — и, подумав, добавит: — Один черт, сам нормально не питаешься, смотреть страшно.              Вообще-то, все не так плохо, хочется возразить, но Цинсюань замечает свое отражение в зеркале и перестает спорить — исхудавшая фигура впечатление производит исключительно отрицательное. Но все же…              — Наверное, не стоило так тратиться… — голову пониже опустив. Не так, как в Небесной столице, конечно, но все еще слишком — слишком — хорошо…              — Я сам разберусь, на что мне деньги тратить, — обрывает его Черновод. — Ешь, тебе сказано.              И он ест — расстраивать Хэ-сюна совсем не хочется. И злить тоже.              А еда оказывается очень, очень вкусной — как иначе-то? — горячей, сочной и сытной. Он наедается на неделю вперед — и тянется за кувшином, но обнаруживается в нём совсем не вода.              Вино оказывается терпким, чуть кислым и пахнущим чем-то сладковатым. Ягодами, он понимает чуть позже, и чуть не рассыпается в благодарностях, потому что это его любимое вино.              И сам на свой же вопрос отвечает — друзья. Да, не такие хорошие, какими были, но точно…              Противное, тянущее чувство в груди все еще никуда не девается. И что с ним делать, Цинсюань не может даже представить.              Или может, но для этого надо явно выпить больше — чтоб потом, если не получится, все на алкоголь списать.              Он допивает свой кубок до дна и, не давая себе передумать, невесомо, совсем осторожно, касается губами чужой щеки.              Хэ Сюань перед ним застывает изваянием, только палочки додумывается отложить, смотрит на него шокировано, глаза золотые распахнув. И, отмерев, целует сам — глубоко, жадно и голодно. И абсолютно точно по-настоящему.              Ши Цинсюань засыпает почти сразу после этого — с непривычки выпитое быстро дает о себе знать — и уже не чувствует, как его на руках куда-то несут.       

***

                    На вопрос в духовной сети о том, не знает ли он лучшего мастера-ювелира, работающего с жемчугом, Хуа Чэн справедливо настораживается.              — Ты что задумал? — ага, так он ему и сказал. Он вообще даже обдумать эту идею толком не успел, зато в ее верности абсолютно уверился, едва только отнес уснувшего Повелителя Ветра в его храм.              — Хрень задумал, — честно максимально.              И ведь действительно, хрень полнейшую, говорит Хэ Сюань сам себе, взвешивая на ладони крупную черную жемчужину, от которой за несколько ли несет его, Черновода, силой.              Многозначительный — до отвратного понимающий — смешок в сети даже не звучит издевательски.              Все-таки он только сейчас понял, почему остался в этом мире. И что действительно по этому поводу думает.       

***

                    — Ты… Ты что?! — Ши Цинсюань взвизгивает слишком громко, распугивая чаек на все том же скалистом берегу, на заколку в руках демона уставившись. Красивую, искусно вырезанную — из кости, кажется, — работы мастера. И с самой настоящей черной жемчужиной на неостром конце. — Это же очень-очень дорого!              С чёрной жемчужиной. Заколка. Ему…              Да такие стоят целое состояние! Их же достать невозможно практически, они в одном месте только и водятся!..              Ах да, конечно.              Но мало кто отважится нырнуть в Чёрные воды за жемчужиной — только самые отчаянные ныряльщики поднимают их у самой кромки владений морского чудовища. Оттого и стоят они невозможных денег.              — Хэ-сюн, — тянет жалобно. — Куда мне ее?..              — Не хочешь забирать, так выкинь в море, — зло слишком. — У меня на дне таких сотни, девать некуда.              Как раз на скале стоят, и под ними Восточное море раздраженно бьется о камни.              — Да что ты такое говоришь!.. — в заколку намертво вцепившись. Хмурится, приглядываясь внимательнее. — Что за?..              От жемчужины веет холодом, морской тяжелой водой и Хэ-сюном, его энергией, Цинсюань на что угодно спорить готов, что это к нему отношение имеет… Вспоминает алмазное кольцо на цепочке у его Величества и, кажется, понимает, что тут к чему…              От шока бы только отойти сначала. А то даже поднимающийся и с каждой секундой усиливающийся ветер, ураганный практически, вместе с затягивающими все небо угрожающе темными тучами такого эффекта не вызывает, едва отмечается краем сознания.              Это же… Это… Да не может такого быть!              — Хэ-сюн… — чуть громче шепота. — Ты не можешь… Я же… Не могу…              — Можешь, — отрезает хмуро. — Бери ее и пойдем отсюда. Скоро будет шторм.              Да не может он ее принять! Нашел кому отдавать свой прах! Вдруг с ней случится что? Или с самим Хэ Сюанем из-за его неосторожности? Или еще что? А вдруг его убьют, он же теперь смертный? Нет-нет, он точно не может…              — Пошли уже, — и парой легких движений закалывает ему волосы в простой пучок. — Не переживай, не выпадет…              Его прерывают крики. Громкие, панические и прерывистые. Принесенные настигшим их ураганом. Вместе с ними приходит и дождь.              На море поднимается шторм — сильнейший за последние четыре столетия.              И в самом его центре — с высоты скалы их отлично видно — оказываются люди: рыбаки на лодках, торговцы и ремесленники на верфях из соседнего порта, крестьяне, жители прибрежного города, прячущиеся в своих домах от окончательно взбесившихся Воды и Ветра.              Ши Цинсюань ни минуты не думает — за Веер Повелителя Ветров хватается тут же. И к Хэ-сюну поворачивается:              — Им надо помочь!              Черноводу эта перспектива не нравится совсем, он бы предпочел убраться побыстрее, по тяжелому вздоху судя. Но даже если так, то Цинсюань останется все равно — бросить их не может. Поэтому демон рядом с ним и встаёт, зло уставившись на вздымающиеся высоченные волны.              И призывает свои.              Чёрная вода притягивается к нему мощными потоками, застилает собой поверхность, подминая под себя бушующее море.              Ши Цинсюань даже немного зависает и едва может оторвать взгляд от такого мастерства и настоящей мощи непревзойденного Князя демонов.              Он помнит, когда-то ему брат рассказывал, что Воду нельзя подчинить грубой силой — никакое давление на нее не действует, сломается быстрее тот, кому хватит отсутствия ума и наглости попытаться так победить.              Она подчиняется только умениям и той силе, которая им следует — так и никак иначе.              На счастье, у Демона Черных вод и того, и другого с избытком.              Море все еще злится, шипит новыми и новыми брызгами, но волны одна за другой опадают под действием чужой им силы, достаточной, чтобы получить контроль.              Только над ними уже образуется смерч.              Ветер разгоняется, закручивается в смертоносную воронку, разбрасывая кругом водяную пыль, и затягивает в нее все, что попадается на пути — и движется прямиком в сторону города! Свой веер Ши Цинсюань раскрывает, более ни секунды не мешкая.              Один взмах Веера — и смерч взвивается выше в облака. Второй — сбивается с намеченной цели. Только смерч оказывается слишком сильным: духовной энергии на это уходит невозможное количество — хватит еще, наверное, на раз.              И Цинсюань делает одну очень большую глупость — он сам это понимает. Все равно пробует управлять стихией, как раньше, черпая из артефакта оставшиеся духовные силы.              Подчинять себе Ветер — все равно, что руками воздух ловить, смысла столько же. Но его можно направить, удержать и выпустить в нужный момент, Веер в этом очень помогает, когда и он, и его обладатель достаточно сильны, не то что сейчас — смертный бывший бог и почти израсходовавший резерв духовных сил артефакт.              Видимо, поэтому, когда смерч вместо города избирает своей целью их двоих, остановить его снова уже не получается.              Не получается не выть от ужаса, когда очередным порывом со скалы чуть не сбивает все еще удерживающего Восточное море Черновода — Ши Цинсюань отталкивает его в сторону, подставляется сам.              Мощный поток воздуха подхватывает его, с головокружительной силой затягивает в воронку смерча. Только заметить и успевает, как стремительно летит прямиком на скалы вниз фигура в черном с золотом, а потом глохнет от грома — вокруг него яростно сверкают молнии.              Совсем как… Небесная кара!              Он слышит колокол — знакомый, за столько-то лет вознесений всех подряд — звонящий оглушительно громко, почти перебивающий гул ветра и заполошно испуганный стук крови в ушах.              Под эту какофонию звуков он возносится на Небеса.       

***

                    Черноводу дышать не надо и под водой он себя прекрасно чувствует — если не считать, что даже в его демоническом теле теперь, похоже, переломаны все кости до одной — проблемой это не является вообще.              Проблема в том, что он совсем не видит, что происходит над этой самой водой — только яркие вспышки.              А потом все стихает. Быстро — как и началось. И когда Хэ Сюань все-таки всплывает на поверхность, то там нет ни дождя, ни волн, ни смерча. Только залившая все пространство Черная вода.              И Ши Цинсюаня там тоже нет.              — Я надеюсь, ты там живой, — голос Хуа Чэна раздается в голове раздражающе привычно. И вовремя — не даёт испугаться. — Потому что если ты сейчас же не притащишь свою рыбью задницу на Небеса, то наш старый-новый Повелитель Ветра все-таки сиганёт отсюда искать тебя. И долго его отговаривать мы не сможем.              Так быстро Черновод в Небесную столицу за всю свою бытность Мин И не поднимался.              — Хэ-сю-у-у-ун!!! — Цинсюань виснет на нём в то же мгновение.              Живой, здоровый, в своем нормальном виде небожителя, с волосами распущенными — заколка обнаруживается в мертвой хватке зажатой. И, боги, он опять рыдает ему в плечо.              — Да успокойся же ты, — ворчит, неловко руки ему на спину уложив. — Свалился разок на скалы, ничего особенного, в самом деле…              — Я тебе для чего заколку отдал, по-твоему? — напоминает через духовную сеть уже — на Небесах резерв восполняется довольно быстро, и пользоваться ей наконец можно. — Пока жемчужина цела, ничего мне не сделается. Остальное срастётся.              — Я знаю… — даже в сети звучит истерически, ну что ж такое. — Я… Я просто так, так испугался, когда… т-ты…              — Так, все, прекращай реветь, — почти ласково. — А то всю одежду мне соплями замажешь.              — Прости…              — И прекращай уже извиняться!              — Мы вам не мешаем? — вот сейчас от получения по морде Кровавого дождя спасает только то, что у Хэ Сюаня руки заняты. И перед принцем как-то неудобно.              — Мешаете, — цедит сквозь зубы.              — Пойдем, Саньлан, — Се Лянь вдруг настойчиво тянет его в сторону. — Тебя все еще ждет урок каллиграфии.              — Конечно, гэгэ, — и оба наконец-то сваливают из поля зрения. Их с Повелителем Ветра оставляют одних.               Звезды здесь в самом деле красивее, чем внизу, ярче, так ему когда-то заявил Цинсюань. И еще какой-то бред, что места здесь ему нет. По его, Черновода, личному мнению, никого лучше тут нет все равно. У них еще будет длинный разговор на эту тему — лишнее из головы выкинуть.              Сейчас эти звезды снова отражаются в зарёванных глазах.              — Не пугай меня так больше, пожалуйста, — все еще всхлипывая через раз. — Никогда меня не покидай… Я же еще раз не выдержу…              Хэ Сюань только вздыхает — надломленность в чужом голосе отзывается где-то глубоко в нем острой потребностью защищать. И он правда постарается. Все возможное сделает. И невозможное тоже.              А если что… заколка в любом случае будет с Цинсюанем.              — Я тебя люблю, — снова носом в шею уткнувшись.              — Я знаю, — и добавляет уже мысленно: — Я тебя тоже.