Безжалостная

***

      Холодный свет лампочки в ванной раздражал и рябил в глазах, освещая комнату как-то совсем тускло. Бледная и измученная, Нова смотрела на свое искаженное полумраком лицо и не узнавала его привычных черт: ни приоткрытых пухлых губ, ни совершенно умилительных веснушек по щекам, ни рыжих волос, слегка свалявшихся и несколько потускневших. Все это было как-будто не ее, словно было украдено у кого-то другого, бесцеремонно отобрано, несправедливо присвоено себе.       И лишь глаза были далеким напоминанием о том, кем она была на самом деле.       А кем она была? Ловчей времени? Ведьмой? Послушной дочерью? Или предательницей семьи?       "Ничтожество, вот кто ты," — едкой кислотой отозвался голос внутри.       С детства Нова запомнила: жалость к себе — все равно что смерть. Незаметно, это чувство убивало ее, мучительно давило прессом на сердце и мололо в прах кости. Оно забиралось глубоко под кожу, сворачивалось в клубок и сидело там, кривя гадкую ухмылку, тихо-тихо, словно и не было вовсе, но Нова знала, оно всегда было на месте; чувствовала, что в самый неподходящий момент оно напомнит о себе, сожмет ее легкие в кулак и захохочет, вынуждая ничтожно лежать в истерике.       Или по крайней мере, Нову так научили постоянно чувствовать.       Заученная, словно очередная молитва или псалом, фраза "не жалей себя, дитя" ездила по ушам подобно танку и билась о черепную коробку с тысячекратной силой. Обидой она сжимала горло раскаленными прутьями, с каким-то металлическим лязгом отзывалась виной в грудной клетке, оставляла после себя горький, скрипящий осадок на зубах и выжженное чувство пустоты внутри — зияющую дыру прямо на месте сердца. И каждый раз, когда отец начинал читать нотации, ставя пресловутую жалость под запрет, юной ведьме кошмарно хотелось закрыть себе уши: без устали слышать подобное от собственного отца, и правда, было занятием не из приятных, но она все равно покорно и, вместе с этим, через силу продолжала внимать его наказам, старалась, словно одержимая, выполнить их без единой помарки, чтобы идеально, безошибочно, безукоризненно.       Но он не хвалил — он поучал. Хмурился, если что-то было не так, взгляд его становился ледяным, а слова обжигали сухим равнодушием. Равнодушием к собственному ребенку.       Это вечное "не жалей себя" на любое проявление эмоций преследовало Нову, будто призрак, и жалило в совсем не окрепший разум и еще незажившие раны на сердце. Грусть, слезы, усталость — на все одна и та же острая реакция, отрицающая и ни в коем случае не принимающая никакие чувства.       "Хватит плакать. Грешно. Жалость — враг твой."       Нова мало что тогда осознавала. Она просто искала в родном человеке защиты от сурового и жестокого мира, где она от рождения была нечиста, где она — дьявольское отродье, почти монстр и выродок в глазах окружающих; где ее сторонились, избегали сверстники, а взрослые смотрели, не скрывая липкого отвращения; где пронзительный, несомненно красивый взгляд цвета янтаря приходилось прятать, тупить о пол и не возникать. Не обращать на себя внимания, быть одновременно идеальной и незаметной... Даже для взрослого эта задача — невыполнима, а для ребенка тем более.       Но Нова не понимала этого. Думала, так надо — папа ведь просит.       Хотя в глубине души, конечно же, она жаждала далеко не нравоучений, отзывающихся в голове и теле усталой досадой; ей хотелось хотя бы иногда, хотя бы раз в год, хотя бы на чертов день рождения слышать слова любви, поддержки и заботы, но как бы Нова ни старалась, их из отца, к сожалению, было не вытянуть. Как бы не корпела над домашними заданиями, как бы ни учила совершенно нескладные молитвы, как бы ни терпела боль от небольшой плети по икрам и ладоням — всего этого было недостаточно.       Недостаточно, чтобы папа сказал такое простое, но желанное: "Молодец, ты умница. Я так тобой горжусь".       Нет. Только холод, синяки и обвинения в слабости.       Убивай в себе страх. Изгоняй малодушие. Стой смирно. Не закрывайся. Не вздыхай. Не реви. Не кричи.       Не жалей себя.       В какой-то момент это горькое, сжимающее чувство, хохочущее под ребрами, стало злее, стало громче, превратилось в оглушительный рев. Оно вторило грубым голосом оскорбления, порицало и унижало, даже тогда, когда для этого не было ни единой причины. И голос этот — какое совпадение! — был явно похож на отцовский...       Нова стала к себе совершенно безжалостной: любая оплошность или ошибка оставались на коже порезом — обязательно поглубже и подлиннее, чтобы точно понять свою ничтожность и слабость; чтобы наказать себя и заслужить наконец-то прощение. Чье именно — непонятно, ведь прошло уже столько времени. Столько вещей уже поменялось, как минимум, Нова перешла на сторону Других, мозгом разочаровалась и в идеях Церкви, и в собственном отце, но вот только не сердцем. От воспоминаний о папе сердце все еще тянуло от боли, и ведьма, в противовес душевным страданиям, истязала себя снаружи, причем уже, как бы это глупо не звучало, по какой-то больной привычке — она не оставляла ни единого живого места на своих бедрах, в одиночестве собственной комнаты лупила себя по животу и щекам, делала так больно телу, как только могла: резала, царапала, щипала, била, а внутри от этого все почему-то неожиданно затихало. Наконец-то затыкалось и переставало хлестать по мозгам жуткой обидой вперемешку со злостью и ненавистью к себе, и Нова свято верила, что так наступало искупление. То самое прощение и спокойствие, которое она искала все эти годы.       Ведьма думала, что пока она чувствует боль физически, то и правда искупает свои грехи.       Пока пощечины и удары горели на коже, она была прощена.       Вот только это было не так. Гнев всегда находил дорогу обратно, а Нова постоянно принимала его за запрещенную жалость к самой себе.       Она молча глядела в зеркало и мечтала, чтобы в отражении показался кто-то другой. Кто-то, кому бы она наконец-то вернула украденную внешность; кто-то нормальный, без отца кардинала, который был жесток к собственной дочери, без ведьминского клейма, мозолящего глаза и пугающего Обычных, без нескончаемых шрамов, крови и ссадин. Кто-то без этих проклятых янтарных глаз, приносящих столько проблем и боли.       Хоть кто-то кроме нее самой.       Нова не плакала — похоже, полностью разучилась это делать — хотя боль от нового пореза до сих пор была яркой и ощутимо острой.       "Неглубоко. Слабачка," — горько ухмыльнулась про себя ведьма. Включив холодную воду, она поднесла руку к крану и, зашипев тихонько, сквозь зубы, вскинула голову к потолку. Свет лампочки зарябил перед глазами сильнее прежнего, и девушке кошмарно захотелось прикрыть глаза.       Вздохнула.       В груди, вопреки всему, стало легче.       Дальше — заученная назубок схема. Промыть рану, забинтовать, прикрыть рукавом рубашки. Через какое-то время снять повязку, обработать мазью Хорхе — до этого или незаметно стащить ее, или наврать бедному травнику с три короба, выдав сквозь дежурную улыбку что-то вроде "порезалась-обожглась-упала".       А потом надеяться, что никто ничего не узнает.       Только вот в этот раз не вышло.

***

      — Нова, — Веспер чуть наклонила голову вбок и нахмурилась, словно пыталась разглядеть что-то. — У тебя на рубашке... кровь.       Ловчая удивленно подняла глаза на сидящую напротив нее ведьму. Всем составом Союза Сожжения они были в библиотеке и уже на протяжении нескольких часов разгадывали очередную загадку для поиска Источника — работа не шла от слова совсем, ужасно хотелось спать и есть, но никто пока не решался покинуть собрание.       — Вот здесь, — произнесла старшая, показывая на свое левое предплечье.       Нову передернуло от подкатившей к горлу паники: на ее рубашке ярко-алым растекалось небольшое пятно.       "Твою мать... Черт тебя дернул надеть белое. Идиотка."       В миг к ловчей обратились взгляды всех, сидящих за столом. Один из них — самый пристальный и вкрадчивый — ощущался на коже почти физически, причем так, словно Нову несколько десятков раз приложили головой о батарею. Шен смотрел прямо, совсем недобро, мрачно и остро; в его темных глазах одно за другим всплывали подозрения, искрами прожигая в голове девушки дыры. Она поежилась.       Шен уже смотрел на нее так однажды. Тогда они остались наедине впервые за очень долгое время: убежав от погони, они вернулись в Гнездо с совместного задания, уставшие до ужаса, желающие только одного — побыстрее заснуть. Девушка буквально валилась с ног — пришлось входить в Фата-Моргану раз семь за один час — поэтому Шен помогал ей идти до комнаты, аккуратно придерживая, успокаивающе напоминая на ухо, что "осталось совсем немного". Голова девушки кружилась, но не только от общего физического состояния, а, чего уж таить, и от близости чернокнижника: от его дурманящего запаха, от сильных теплых рук, обвивших ее талию, от пальцев неожиданно ласково гладящих Нову через ткань одежды. Он был близко, чересчур близко, и ловчая теряла из-за этого голову: она уже предала Церковь, уже перешла на сторону Других, уже стала настоящим членом Союза Сожжения, но, черт побери, ради таких моментов она была готова делать это снова и снова — неважно, сколько еще боли она оставит на своих конечностях порезами.       И вот неожиданно, Нова споткнулась, оступившись на лестнице, и Шену пришлось покрепче схватить ее за плечи.       За плечи, на которых едва ли зажили старые раны.       От боли Нова жалобно заскулила, резко оттолкнув мужчину от себя. Вот тогда он ее и одарил своим мрачно-подозревающим взглядом, который врезался в сознание ловчей так ярко и так отрезвляюще, что в муть в глазах мгновенно исчезала, делая все вокруг донельзя четким, острым.       — Да... — потянула Нова, глупо улыбнувшись и оглядев свою руку. — Это еще с прошлого задания. Никак не заживет.       Шен издал тихий, едва ли слышный смешок.       "Какое же вранье," — открыто читалось в его глазах.       Нова сделала вид, что не заметила реакции чернокнижника, и виновато прикусила нижнюю губу:       — Я пойду, пожалуй, сделаю что-нибудь с этим.       — Да, хорошо. Все равно ни к чему сегодня больше не придем, — кивнула Веспер, обеспокоенно поджав губы. — Зайди обязательно к Хорхе. Он поможет.       — Да, конечно, — ответила ловчая, вставая из-за стола.       К Хорхе она, естественно, не пошла. Сразу же проскользнула в свою комнату, минуя непрошенное внимание и вопросы о самочувствии.       Нова была зла на саму себя, очень зла: как можно было так сглупить, почему не могла надеть что-то другое, темное или толстое, что-то, на чем не было бы видно никаких пятен; надо было лучше перебинтовать рану, еще в два, а лучше в три слоя, наложить, может, хоть какое-то заклинание, продумать все возможности и невозможности — ну, хоть как-то постараться, а не надеяться, что все, как обычно, останется незамеченным. Она винила себя за свою тупую неосмотрительность, за неловкость, за вранье, за ненависть — да за все на свете. Нельзя быть наивной дурочкой, нужно всегда держать руку на пульсе. Однако, правда была лишь в том, что Нова и так постоянно была начеку — от тревожности и постоянных надумываний разум туманился, мысли валились в кучу, давили на мозг и мешались в гадкую, густую кашу, не давая ведьме нормально оценить ситуацию.       Сердце стучало в бешеном темпе, вина и стыд растекались под ребрами подобно яду. До жути хотелось стать незаметной, в миг исчезнуть, бесследно пропасть, чтобы никто не видел, не спрашивал, не тревожился: Нова и так привлекала к себе слишком много беспокойства, доставляла миллион проблем каждому, кто имел с ней дело, так что уж лучше просто раствориться, растаять в воздухе и кануть в небытие. Причем не умереть, не убить себя, а просто рассеяться, словно и не было никогда.       Прислонившись спиной к стене, Нова постепенно восстановила дыхание. Прикрыла глаза, сосредотачиваясь на внешних звуках и запахах: за окном дребезжала привычная городская суета, на первом этаже кто-то из жителей Гнезда приглушенно смеялся, пахло мелиссой и черной смородиной — одним из полюбившихся Нове за последнее время чаев. Постепенно ощущение собственного тела вернулось к девушке с легким покалыванием пальцев. И лишь окончательно успокоившись, ловчая подошла к зеркалу, сняла с себя рубашку и, оставшись в одном бюстгальтере, оглядела свое отражение: на фоне тусклого взгляда, бледной кожи, покрытой шрамами, и выделяющихся ребер, окровавленная повязка на руке смотрелась чересчур ярко, нелепо, даже неуместно. Снять ее было естественным желанием.       Аккуратно, Нова принялась развязывать бинты; их тонкая ткань насквозь пропиталась кровью, прилипла к раздраженной коже — ведьма зажмурилась от боли.       Лишь открыв глаза, она увидела, что в зеркале, помимо ее собственного отражения, было чье-то чужое. Нова испуганно развернулась назад, напрочь забыв о том, что стояла почти в неглиже, и столкнулась уже с таким знакомым, колючим взглядом.       Шен стоял сзади в дверном проеме и, казалось, даже не замечал, что девушка перед ним была полураздетой; все его внимание было обращено к рукам ведьмы, в частности к левому предплечью, на котором алыми каплями собиралась кровь.       Они вдвоем смотрели друг на друга молча, сверлили глазами так, будто взаимно пытались прочесть мысли, поймать их в ладони, ухватиться хотя бы за край, но из раза в раз раздумья неумолимо ускользали, просачивались сквозь пальцы, как песок. Никто не решался нарушить такую странную, бесконечно тянущуюся, словно мед на ложке, тишину.       Легкий сквозняк огладил оголенные плечи Новы, и Шен, заметив это, слегка поджал губы. Вернул взгляд к крови на ее руке и, не проронив ни слова, медленно подошел ближе. Все так же молча выставил руку перед собой, прямо над раной девушки и прикрыл глаза — татуировки на его теле засветились белым, и ловчая почувствовала, как мягкое, обволакивающее тепло разлилось по коже. Через минуту, когда чернокнижник открыл глаза, Нова посмотрела на свое предплечье: кровь перестала идти, а сама рана затянулась, оставаясь на коже маленькой царапиной. Ведьма удивленно подняла глаза на мужчину:       — Что ты... Ты исцелил меня?       — Нет. Забрал на себя часть боли, — на его лице играло обыденное безразличие, словно он каждый день забирал себе чужие раны.       Нова нахмурилась:       — Зачем?       — Шрам остался бы страшный, — Шен пожал плечами. — Жалко ведь. У тебя руки красивые.       В ответ Нова смущенно хмыкнула. Повисла неловкая тишина, и только сейчас ведьма осознала, что стояла перед чернокнижником без верхней одежды; быстро подхватив с кровати домашнюю футболку, Нова поспешила ее надеть. Шен, казалось, только сейчас обратил внимание на внешний вид девушки: его взгляд как-то машинально скользнул по ее фигуре, красивому изгибу талии и округлым бедрам, скрытым под тканью классических брюк, но, мгновенно смутившись своих же наглости и любопытства, чернокнижник поспешил отвернуться, в неловкости буркнув что-то среднее между "извини" и "за 28 лет можно было бы научиться закрывать дверь".       Начинать оправдываться было незачем, да и скрываться — по крайней мере от Шена — тоже. Все было ясно, как дважды два: Шен не идиот и не слепец — прекрасно все видел и понимал, и судя по всему, уже на протяжении достаточно большого промежутка времени.       — Ну, и... Когда ты понял? — она спросила это как-то чересчур тихо, словно боялась, что повернувшись Шен начнет ее критиковать или, еще хуже, осуждать, но на его лице не было ни намека на порицание или неодобрение — лишь тень какой-то тревоги, которая для Новы была совершенно неожиданна и непонятна. Он... беспокоился за нее?       — Еще когда Хорхе начал жаловаться, что у него мазь быстро заканчивается. Я сразу понял, что тут замешан какой-то воришка, — мужчина слабо улыбнулся; лицо его смягчилось и совсем малость посветлело.       — О, да, я ведь та еще воровка, — усмехнулась ловчая, невольно вспоминая их первую с Шеном встречу. — Неуловимая и опасная.       — Это точно. Таких опасных, как ты, только в катакомбах Ватикана и держат. Ну, это если поймают.       Нова в ответ по-настоящему искренне улыбнулась.       — Что, — спустя небольшую паузу продолжила она, чуть наклонив в сторону голову и сложив руки на груди.— Даже не спросишь, зачем я это делаю?        Мужчина нахмурился, пожал плечами:       — Не вижу смысла.       — Это еще почему?       Он открыл рот, словно хотел уже что-то ответить, но не издал ни звука. Вместо ответа Шен, будто решившись на что-то, вздохнул и, не сводя взгляда с лица Новы, приподнял рукав своего чертового пальто: под татуировками на предплечье мужчины едва виднелись старые, но все еще заметные ожоги — небольшие, круглые, но в достаточно большом количестве, они кружили по руке Шена чуть ли не до самых запястий. Если не приглядываться, их и правда можно было потерять в красивых узорах татуировок.       — Я наверное... понимаю, — тихо произнес он. — По молодости сигареты о себя тушил. Особенно часто — после Черного Воскресенья.       Нова переводила взгляд то на руки мужчины, то на его лицо, и не могла понять, что за щемящее чувство вмиг загудело у нее в груди: эта дурацкая, вечно следующая по ее пятам, жалость, обычное сочувствие, понимание или совсем юная, еще зарождающаяся симпатия к чернокнижнику, а может и все вместе — девушка совсем не понимала, но, смотря на раны другого человека — человека, к которому Нова объективно чувствовала что-то — она ощущала нечто жгущее, разрывающее ей сердце на куски.       Видеть страдания Шена, отраженные на его руках, было, и правда, больно.       К своим же страданиям у Новы было совсем другое отношение, хотя разница и была минимальной. Причина у обоих крылась в кошмарно темном, травматичном прошлом, оставившем на их душах — и не только — ожоги, раны, которые никогда не затянутся, которые вечно будут гореть, чесаться, без конца напоминать о себе, влиять на настоящее и будущее, а оно, несомненно, казалось беспросветной мглой — персональным адом, в котором предстояло гореть до конца времен.       Нова свято верила, что дальше в ее судьбе будут только тьма и мучения; Шен про свою судьбу раньше думал точно так же.       Ключевое слово раньше.       — Больно, наверное, было, — подала голос девушка, подойдя ближе, завороженно смотря на руки чернокнижника и мягко, будто спрашивая разрешения, касаясь татуировки рядом с самым большим ожогом. Шен не дернулся, позволяя ловчей кончиками пальцев огладить рубцы на его коже, внутри искренне наслаждаясь ее прикосновениями — такими трепетными, уважительными, долгожданными.       В горле, казалось, застыл раскаленный металл.       Как же Шену этого не хватало все эти годы. Как же ему не хватало ее.       — Тебе, наверное, тоже, — ответил он, свободной рукой потянувшись к щеке Новы, и невесомо огладив ее скулу. Он впервые позволил себе такую дерзкую нежность; не мог устоять, попросту не мог, не тогда, когда ведьма стояла перед ним такая уязвимая и хрупкая, такая красивая, ранимая и вместе с этим до невозможности сильная, стойкая, что вся напыщенная суровость и замкнутость Шена рушились на глазах — валились к ее ногам жертвами.       Она подняла на него свой ясный взгляд, без намека на беспечность вымолвив:       — Заслужила.       — Нет, — ответ чернокнижника был тверд, как камень. — Такого никто не заслуживает. Ты безжалостна к себе, Нова.       — Неправда. Жалость к себе — грех мой. И мне его не искупить.       Шен огорченно покачал головой, спуская свои пальцы ниже, обвивая изящную шею Новы. В его глазах, помимо душераздирающего сожаления — наполненная до краев нежность, сочувствие, действительно исцеляющая и всеобъемлющая любовь. Ему так хотелось скрыть ловчую ото всех и от всего на свете: от Церкви, от отца-кардинала, от ее прошлого, от ненависти, боли и страха. Хотелось сберечь, защитить ее в своих объятиях, уничтожить всех, кто когда-либо заставил ее страдать — выжечь на их телах всю свою злость, всю печаль и беспокойство.       Чернокнижник никогда не был многословным — предпочитал либо действовать, либо делать выводы, не озвучив их ни единой душе — но сейчас для Новы он отчаянно искал подходящие слова, словно они могли утешить ее душу, без следа вылечить ее раны.       — К черту искупление. Ты такая сильная. Я горжусь тобой.       Три простых фразы, совсем легко сорвавшиеся с губ Шена — так свободно и уверенно, будто он и правда знал, что нужно говорить, будто сам когда-то мечтал такое услышать. Но для ведьмы эти слова были по-настоящему заветным желанием, настолько, что в глазах начинало непривычно щипать, а в горле мгновенно вставал гадкий ком из терпкой печали. Всю свою жизнь Нова мечтала услышать это: она старалась до посинения, до скрежета в зубах, до рези и головной боли, но отец никогда не удостаивал свою дочь этой чести, не смел произнести и слова одобрения — из его уст слышались только едкие, почти невыполнимые наставления вперемешку с холодной жестокостью.       А Шен так просто взял и сказал. Он не требовал никаких стараний, никаких жертв — Нове не надо было заслуживать его гордость и уважение.       Он уже любил и гордился. Беспрекословно. Без границ. Без условий.       Мужчина прижал Нову к себе, почти до боли стискивая в объятиях, и накрыл ее губы своими — горячо, влажно, на грани отчаяния.       Ведьме показалось, что она захлебнулась: захлебнулась слезами в крепких руках чернокнижника, захлебнулась трепетными и одновременно страстными поцелуями, захлебнулась любовью — такой нужной, необходимой, словно кислород в легких. Она тонула в этом бесконечно блаженном море, несущем лишь спокойствие, умиротворение. Такое важное принятие.       Привитый гнев под маской жалости, ненависть к себе, страх одиночества и нескончаемая жажда быть любимой собственным отцом — все это пропало.       Остались лишь они вдвоем, так бережно и чутко целующие шрамы на телах друг друга.       Нова была готова поклясться, что под губами Шена ее порезы один за другим испарялись.

***