силки для дьявола

***

На улице дождь будто бы и не собирается прекращаться, хотя все же это создает какую-то более интимную атмосферу. Он стучит мерно по крышам, спугивает уже задремавших птичек, заставляя их с громким и возмущенным чириканьем покинуть насиженное место и искать новое. Даже тот самый ничейный бродячий кот запрятался глубоко, глубоко под стол и даже носа своего не показывал. Лишь шипел и отворачивал крупную морду, чтобы даже кусочек лапы не попал в руки человека. Мастер лишь с жестом проигравшего отходит и только лишь поближе пододвигает носком тапочка еще полную миску с молоком. У него никогда не было своих животных, и иногда ему приходится спрашивать у знакомых или случайных окружающих как, что и куда. Можно ли давать сосиски со стола или колбасу с рынка такому обормоту? Ответ пока не был найден. Но самое главное, что непрошенный гость, пусть и достаточно симпатичный, был всем доволен. Со стороны наблюдать за этим поистине увлекательным зрелищем было, конечно, забавно. Воланд давным-давно отложил свою трость, прислонив ее небрежно к чуть покосившемуся шкафу. Ему безумно нравилось свое новое жилье: темное, мрачное, практически пустое из-за своих пространственных объемов и очень тихое. А если отослать свиту куда подальше, так еще и комфортное в плане одиночества. Ведь было ненавистно тяжело иногда наблюдать, как от скуки громит стеклянный сервант Азазелло, не зная, куда деть свои громадные ручищи. Лиходеев точно был бы недоволен тем, во что превратилось его неприлично дорогое жилище. А вот товарищу Берлиозу на том свете было уже не до этого. Да и он понятия не имел, что в какой-то момент потеряет жилплощадь и даже жизнь из-за самой обычной женщины. И посмеялся бы прямо в лицо, как уже сделал однажды, а после бы ожидаемо снова потерпел крах. Вот только теперь совершенно плевать на этого неудачника редактора. Потому что следовало знать свое место. Нужно было почувствовать тот страх и трепет, что внушали лишь одни глаза, которые частенько меняли свою окраску, будто бы хамелеоны. Именно в них Мастер и пропадает, когда наконец, разворачивается, чтобы уделить все свое внимание важному гостю. Боже, да ему все еще было стыдно за всю эту обстановку. За ржавую сантехнику, за чутка поплывшие обои на стенах, за бесконечное количество книг, котором место однозначно было не на полу. Да, он был готов перетащить из своей уже несуществующей старой квартиры ковер, чтобы хоть немного прикрыть всю эту богадельню. И все же, все же. Воланду было совершенно плевать. Пусть он все еще хранил в тайне под семью печатями и бесконечными замками, кто он и что может сделать, но постепенно разворачивал все свое нутро перед простым смертным.       — Кажется сегодня он немного не в духе. Воланд протягивает вперед ладонь, приглашая к себе присоединиться, и Мастер делает шаг вперед. Будто бы маленькая мышка под гипнозом движется удаву прямо в рот. Того и гляди, сожрут и не подавятся. Рука сжимает крепко предплечье и роняет к себе на колени все еще чуть потерянного писателя. Они давно переступили черту, перестали играть только лишь в одни ворота. Позволили друг друга поглотить. В их первом поцелуи в ночной тиши Москвы за, кажется, самым шумным баром в городе. Никто их не замечал, никто даже и не подумал свернуть в этот «скрытый» уголок. И никто не втыкался пьяной рожей в прилипнувших друг к другу любовников.       — Наверное не с той лапы встал или погода эта премерзкая спугнула. Обычно он ласковый, даже на плечах моих катается.       — И ты лишил меня данного зрелища?! — Сатана наигранно смеется, открывая пошире рот в поистине акульей ухмылке. Она не пугающая, а скорее предостерегающая от всякого рода отступлений, — Придется повторить на бис иначе я отказываюсь в это верить, mein Schatz. И кто-то бы сейчас сказал, что он опасен? Что он не сможет, если захочет, голыми руками вскрыть грудную клетку и изучить содержимое. Мастер чувствовал, как в груди шевельнулось сомнение, но ему уже протянули бокал с вином. Приятная терпкость ягод облизала язык, а вместе с ней и рука оказалась на талии. Чужие пальцы всегда оставляли синяки на талии, на бедрах и даже на руках. С ним всегда были ровны и сдержанны, но иногда проскакивало это звериное нечто, которое набрасывалось, забывая целиком и полностью, кто перед ним. Частенько приходилось и кровь отстирывать от простынь, но это не сильно отвлекало. Сегодня у них другой сценарий и другая методика поведения. Мастер ведет пальцем вдоль открытой для него шеи, для него единственного, потому что бояться было нечего. И там же он замечает веревку. Черную, крепкую, тугую. Она впивается в нежную кожу, что уже видны алые полосы, а некоторые даже немного кровоточат. Зрелище поистине притягательное, пугающее и в тоже время завораживающее. В Воланде всегда чувствовалась сила, чувствовалась мощь, и видеть его таким было чем-то обрушающим с самых вершин вниз. Нет, колокольного звона в голове не было, да и набата не прозвучало, но какой-то внутренний гонг заставил протянуть руку вперед и прикоснуться полностью. Было странно и непривычно. Под невообразимо горячей кожей, кажется, шевелилось нечто, а на лице Воланда даже мускул не дрогнул. Он будто бы был соткан из всей этой похоти, что умел источать. Он будто бы мог с легкостью управлять каждой мышцей в собственном теле и без труда выбраться из пут, которые себе же и навязывал. Мастер больше не теряется, потому что четко знает, что делать. Пуговицы покидают петли с особой легкостью. Рубашка будто бы только что покинула полки магазина и села идеально ровно на поджарое тело. Изъян ведь всего-лишь один — больное колено, которое скрыто сейчас брюками. Мастер действует впервые, как хочет, и прикусывает кожу на открывшемся плече сразу же, как прорывается через все покровы из ткани. На пояснице сразу же оказывается властно рука, подталкивающая вперед. Теперь они дышат одним воздухом. Теперь они жадно целуются, пока рубашка чуть сильнее распахивается, открывая целиком ВСЁ. Идущая причудливым узором по всей груди веревка заходит назад, огибая талию такой правильной дугой, что хочется взвыть.       — Не думал, что у меня сегодня день рождения, — Воланд сипло смеется, слизывая выступающий на чужой шее пот своим длинным языком. Он был готов отдать сейчас ему все, дать подавить себя, но в то же время уверенно вести.       — Можем представить это как подношение, если тебя так устроит.       — Дааа. В комнате, во всем помещении и, кажется, во всем доме становится невообразимо жарко. Первый бокал вина заканчивается, начинается новый, и оттуда же трогается лед самоконтроля. Безбожно наблюдать и желать ЭТО. Казалось, что с минуты на минуту на голову обрушится карающий меч правосудия и все сгорит. И был бы страшен такой пожар. Но как-то совершенно плевать. Волосы поднимаются на руках, мурашки разбегаются по телу, а в горле пересыхает в мгновение ока. И вновь захотелось выпить. или даже напиться до беспамятства. Чтобы потерялось понимание пространства и времени. Так легко бросало из холода в жар, будто бы в те дни, когда нагоняла простуженного писателя горячка. Секса хочется с таким-то любовником еще как. Будто бы уровень эндорфинов, серотонина и либидо подскочил так высоко, что все выплескивалось через край. От желания свербит под ребрами и почему-то от этого чувства волной стыда накрывает. Непривычно, неприятно от самого себя и странно, но от этого все больше и больше к запретному плоду тянет. К такому яркому, пышащему всеми красками и фонтанами эмоций, что хочется глаза зажмурить. И тогда под веками загораются огни «северного сияния», расходящиеся кругами. За каждым поцелуем отравленного ядом похоти плеча стоит нечто большее, чем просто прикосновение. Колышущиеся под ветром слабости к прекрасному чувству. И так сладок был этот сок, этот дьявольский нектар наслаждения. У Воланда глаза закатываются сами собой, когда его неспешно, робко и так аккуратно прикусывают. Он чувствует чужой трепет, чужой внутренний вой и чужое возбуждение. Его наглые и уверенные руки жадно шарят по телу, находя все скрытые под одеждой чувствительные точки. Ему нет равных в испитии и раздаче удовольствия. Он сам грех, он само вожделение и соблазн. На диване места совсем нет для таких развлечений. Там даже прилечь вместе не получится, потому грудь упирается в спинку, а колени сами собой разъезжаются, опираясь на мягкую основу. Мастер пьян и жаден, его контроль потерян где-то на задворках сознания. Сорваны все покровы и собраны все низменные желания в целый сноп, который практически было не удержать. Из горла вырывается стон, когда пальцы нащупывают свободные концы веревки. Это шанс, это возможность, это данность, которая позволяла целиком и полностью овладеть партнером. Красивые и ухоженные руки оказались сцеплены в замок за спиной и перевязаны насколько возможно крепко. Воланд хрипит, вжимаясь горлом сильнее в твердую часть дивана, и прогибается в спине. Его колено может и перетерпеть не особо удобную позу. Он страдал уже несколько тысяч лет и при самом падении, так что такая мелочь не заставит его отступить. Тем более, когда теплые ладони, пусть и с вожделением, но в тоже время и бережно сжимали бока.       — Я даже не знал, что тебе такое нравится, — Прекрасно понимал и просто играл в кошки мышки. Заигрывающим тоном завлекал в свои сети и справлялся с такой легкостью будто бы был совершенно свободен. И что между острыми лопатками не проходит веревка и что мышцы не скованы в капкан. Свободен от всего и нет никаких преград. В голове будто бы все слова перепутались, слепились в единый клубок. Неприятно было становиться безвольной куклой, которая даже двух слов связать не может. Дымка глаза застилает, от чего границы стираются окончательно. Дорогой пиджак отправляется на пол, сминаясь в неопрятную кучу. Там точно будут складки, и к ткани с большой вероятностью прилипнет летающая по помещению кошачья шерсть. Мастер делает глубокий вдох, выгоняя сердцебиение на менее сбивчивый ритм. Он руки тянет к пряжке ремня, расстегивая дрожаще, но вполне уверенно. И каждое движение с трепетом пробегается по венам и артериям, заставляя кровь быстрее двигаться. Прикосновение к запретным зонам — это самая обычная проверка на вшивость. И не важно, что уже давно дан зеленый свет, все равно стоп сигнал в голове пытается все время сдать назад. И все же алкоголь каждый раз играет в пользу греха. И падать в него очень и очень приятно. Мастер груб и больше не сдержан. Он рвет рубашку во все возможных местах уже немного отросшими ногтями, оставляя алые полосы после себя. И припадает, как обезвоженный путник в пустыне к своему оазису. Кусает горячую кожу, вдыхая ее природный мускус и изысканный парфюм. Нотки кедра и лаванды забивают ноздри, а голова начинает идти кругом все быстрее и быстрее. Будто пришлось сесть на карусель, которую раскрутили всерьез. Чужое сердцебиение слышится уже практически как родное, как свое собственное, и хочется сжать посильнее, пробраться прямо внутрь груди и замереть, переводя все в унисон. Воланд слизывает с треснувших губ кровь и скалится себе на радость. Не показывает увеличившиеся, совсем не человеческие клыки, чтобы не спугнуть. Впивается ими в диван и в него же рычит, вильнув для отрастки бедрами. Такими ладными, в меру упругими и выкованными будто бы из очень дорогого дерева. Даже через ткань чувствовалась гладкость и ровность мышц. Шёлковая веревка трещит от напора и того и гляди порвется. Расползется на волокна, треща. Мастер улавливает тонкий запах серы, но его целиком и полностью перекрывает потрескивание собственных нервов. В минуты равновесия и трезвости возникли бы сразу вопросы: откуда на спине такие шрамы. Неровные, будто бы сделанные намеренно, а не случайно. Параллельные друг другу и будто бы немного припухшие. И, что самое главное, совершенно чистые, обработанные до этого заботливо, но будто бы это совсем не помогает. Ощущения, что прикасаешься к чему-то нереальному, к чему-то невообразимо греховному, возрастает с каждой секундой. От собственного возбуждения уже больно становится, потому расстёгнутые домашние брюки вызывают сразу облегчение. Чужие же вместе с черным бельем, так еще и с монограммой спускаются сразу до колен. И в голове шум. Сразу же. Белый, шуршащий на самой задворке сознания. Писатель впервые с мужчиной и немного теряется, но ему на очень ровном немецком все разъясняют как надо. Медленно, томно, с придыханием, будто бы читают проникновенное стихотворение. Внутри, оказывается, так приятно, узко и горячо, что дыхание замирает. С женщинами все было не так. Совсем иные ощущения. Да и под пальцами не было литых мышц, и у них из груди не вырывался иногда животный рык. Казалось, что при каждом толчке мысли постепенно стягиваются в запутанный клубок, наподобие узлов веревки.       — Больше! Сильнее! — Воланд готов был терпеть именно такую боль. Он тысячелетний дьявол и он не терпел сюсюканий в собственную сторону. Потому и прогибается до такого жуткого хруста в спине, что звук даже перекрывает треск поленьев в печке. Наверное, именно сейчас нужно было испугаться, бросить все и убежать сломя голову. Кому нужные такие ужасы? Мастеру. Он пьян и, кажется, до смерти влюблен, что сердце готово было выпрыгнуть наружу, ломая ребра. Сейчас было жарко, влажно и громко. Диван натужно скрипел, пока «профессора» вжимали грудью в обивку. Движения становятся постепенно менее размазанными. Быстрыми, жадными, пошлыми и размашистыми. От ударов кожи о кожу все краснеет. Нагревается и болит, да так сладко, что кричать хочется. Зубы разрывают ткань, чтобы заглушить особо пугающие звуки. И все же в таком положении было совершенно неудобно. Будь Воланд целиком и полностью физически здоров, то ему было бы совершенно все равно, как и сколько проходит их секс. Он глухо стонет, когда колено простреливает, и ноет, заставив ногу вздрогнуть от судороги. Неприятное, противное чувство от этой отвратительной слабости. Проклятие, от которого нет лечения и которое мешает жить так, как захочется в полной мере. Ведь если слишком сильно перетрудить конечность, то ни о каком удовольствии и речи быть не может. Все будет медленно, но верно превращаться в пытку. И, к сожалению, без красочного финала в виде оргазма для нервов.       — Я переборщил…уф, — Мастер делает глубокий вдох через нос и останавливается пусть и с трудом. Ещё дрожащая секунда и он упадет в бездну и потеряется там. Он даже видит как гаснут звезды в чужих глазах, а может ему просто показалось. Поза меняется, становится горячее и ближе. Теперь Воланд может жадно разглядывать раскрасневшееся лицо наклонившегося над ним писателя. Он считывал каждую эмоцию, собирал тяжелое от возбуждения дыхание и соблазнял всем своим видом. Бесконечное искушение приподнятыми бедрами, открытой шеей, которую не грех было бы и пометить. Исписать всю еще чистую кожу яркими пятнами. Настолько алым, что на теле обычного человека они бы не проходили еще очень долго. Вместе с Мастером же волнуется не только море, как в той детской игре, с ним волнуется каждая мысль о том, что придется смотреть прямо. Так стыдно и так сентиментально прекрасно. Он не считал себя искусным любовником, но вспыхивал от гордости внутри, когда заставлял любовника под собой стонать, кусать губы и гортанно хрипеть, пытаясь разорвать путы. А веревки все натягивались, впиваясь в плоскую грудь и живот. Обнажались все мышцы, и с каждым глубоким толчком все явнее прослеживалось, как близко все к грани. Смазка уже давно испачкала диван, и такое большое количество не только помогало делать все легче и проще, но и льстило. И Мастер открыл в себе более темную сторону. Он все еще концентрировался лишь на образе под собой, но все чаще и чаще ловил себя на мысли, что хочет быть жестче. Так, как просят его. Он до хруста сжимает подлокотник над чужой головой и входит до упора. Останавливается и, чуть ухмыляясь, целует. Ему отвечают с особой жадностью и страстью. Будто бы у них гонка или соревнование не на жизнь, а на смерть. У них по подбородку течет кровь, слюна и громкие стоны. Гулкие и шатающиеся, как истончившиеся к концу недели нервы. Кот под столом фыркает и стучит миской по полу, когда по всей квартире прокатывается несколько новых звуков. Влажные шлепки, такие безбожные и пошлые. Но он ведь обычное животное, и ему совершенно плевать. Даже не стыдно. просто раздражает шум и игнорирование его важной кошачьей королевской персоны. А веревка все же лопается, повисая вдоль тела разорванными шелковыми нитями. Мастер успевает только охнуть, как его за затылок тянут вперед. Одна свободная рука, кажется, уже когтистая, и от этого по спине пробегает ручеек холодного пота. Она же и устраивается на пояснице, игриво царапая когтями позвоночник сквозь рубашку. Дрожь пробежала по телу, когда шаловливый язык прошелся по алеющему от смущения уху. И вроде бы он оказался совсем нечеловеческим. Страшно, страшно, но это даже будоражило. Особенно этот еле различимый шепот. и совсем не на немецком. На каком-то древнем языке, даже не похожем на латынь. От тяжелых нот в голосе подгибались ноги, и в голове мутилось все сильнее и сильнее. Воланд шепчет: «ещё ещё и ещё». не забывая держать зрительный контакт. Он будто змеей проникает внутрь сознания и наводит там свои порядки. Впивается клыками в самую сердцевину и вкачивает практически парализующий до восхищения яд. Медленнодействующий, растворяющий до состояния дрожащего перед хищником кролика, который припадет к земле и также медленно пойдет прямо в пасть. Гипноз срабатывает совсем без усилий. И может все дело в том же алкоголе, но Мастер чувствует, как отпускаются последние тормоза, и финальным аккордом он кончает внутрь ухмыляющегося своего личного дьявола. А тот лишь, довольно урча, пачкает чужой живот и с хрустом потягивается, отпустив послеоргазменную негу.       — Кажется мы сломали диван.