На дне, Ви-ка

В лесу ветки под ботинками хрустят. Пахнет сыростью, хвоей и Викиным парфюмом, которая впереди идëт. Марьяна не пытается успеть за ней, потому что знает, что никогда не успеет. — Ты идешь? — кричит Вика, а голос эхом по лесу разносится. — Иду, — отвечает нехотя и тихо. Райдос даже в лесу умудряется какой-то могильный памятник найти, кажется, к нему и шла так настойчиво. Марьяна к обрыву подходит, с которого вид на причал открывается, лодочки деревянные стоят и волны берег каменный облизывают. На обрыве дерево старинное стоит, из последних сил корнями цепляется за почву и наполовину уже в воздухе висит. Марьяна в нëм себя находит. Так же корнями цепляется, а наполовину уже в воздухе висит. Она тонкими руками ствол огромный обвивает и щекой к коре шершавой прижимается. Всем телом вздрагивает, когда теплое дыхание над своим ухом чувствует, а руки прохладные сквозь ткань платья на талии. Ей больно и приятно до щемящего чувства внутри, до сердцебиения бешеного и отчаянного. Она словно вниз летит и о камни на побережье разбивается, когда слышит голос чуть охрипший. — Не упадешь? Марьяне хочется засмеяться истерически, но она смешком ограничивается, который ветер порывом вглубь леса уносит. Огненные пряди волос с темными путаются, словно сама природа им косы плетет, да между собой крепче сплетает. Шаманка каждый раз пытается действия ведьмы предугадать, пытается мотив понять, но с крахом проваливается каждый раз. Еë разбивает мысль, что Виктория просто пытается сделать больно, чтобы самой не заполучить раны глубокие, которые ныть до конца жизни будут. — Зачем ты всë это, Виктория? — шепчет Марьяна, ощущая как Райдос всем телом к хрупкой фигуре прижимается. — Ты же знаешь, не нужно спрашивать, — еë пальцы прохладные скользят по легкому рукаву платья Марьяниного, а затем пальцы длинные ловят. — Ты тоже знаешь, но из раза в раз делаешь, — Романова резко оборачивается и головой к стволу прижимается. Вика выглядит волшебно. Темные волосы раздувает ветер морской, губы цвета брусничной ягоды, а лицо как у скульптуры древнегреческой, такое же точеное. Марьяне больно на неë смотреть, тяжело до того, что тело рядом с ней будто свинцом наливается. — Ты простишь, я знаю, — шепчет Виктория и губами прохладной острой скулы касается. — Ещë бы, — Романова смеется горько и громко, боясь слезами залиться от еë слов и близости не-вы-но-си-мой. Они друг другу жизнь только портят. Будто отравляют каждым касанием, поцелуем до агонии предсмертной доводят. Иначе не могут, ведь как плод запретный, как магниты. Их словно друг к другу красной нитью привязали, которая вечно друг к другу тянет, никак не разорвется, только если вместе с мизинцем оторвать. Ситуация выхода никакого не имеет. Им просто нужно друг друга в покое оставить и не встречаться больше никогда в жизни. Марьяна лишь задыхается, контроль теряет и тонкие пальцы на мраморную шею опускает, сжимая. Вика целует еë в губы пухлые, согревает теплом своего тела, пальцами в огненные пряди шаманки пробирается. Это больно. — Я тебя ненавижу, — вдруг шепчет Романова и резко губу свою прикусывает. Вика шаг назад делает и смотрит секунду удивленно, а сердцем понимает, что есть за что. Они друг друга ненавидят. Хорошо было бы, если бы это не было из их уст синонимом к слову «л ю б л ю». Романова судорожно лицо дрожащими ладонями закрывает, а затем так же резко убирает и смело в глаза девушке напротив смотрит. — Я тебя тоже, — шепчет Вика и пальцы свои в пряди темные запускает. Она тонет в глазах, которые с темными волнами на фоне сливаются. Сегодня не ярко-голубые, а темные, с глубиной в тысячи метров неисследованной. Райдос чувствует как тонет каждый раз, когда сталкивается с ней взглядом. Тонет, когда тонкие пальцы по коже проходятся обжигающе, когда пухлые губы на очередной необдуманный поцелуй отвечают. Романова никогда не отказывается, каждый раз с головой ныряет, а потом выплыть не может, а, может, и не хочет. Между ними вечное напряжение, вечная тяга, любовь и ненависть — синонимы. Каждая сама выбирает, что ей больше по духу. Шаманка с места срывается и бросается на шею, губами впивается в чужие губы, языком бесцеремонно внутрь проскальзывая. Она пальцами длинными сжимает темные пряди и жмет к себе так, как может. Ветер волосы раздувает по сторонам, между лицами их пускает и целовать мешает. Виктория заботливо рыжие пряди за уши шаманке прибирает и придерживает, большими пальцами по острым чертам проскальзывая. — Я… — Романова сглатывает, носом от прохлады шмыгает, а кончиками пальцев по щеке Викиной проводит. — Ты? — передразнивает ядовито и ухмыляется со всей наглостью. — Ничего, проехали, — она отмахивается и взгляд отводит. Вика чувствует вибрацию в кармане джинсов, но даже отвечать не думает. Лишь проклинает, что тут связь есть. Она надеялась, что не будет. Взгляд от Марьяниного профиля оторвать трудно, слишком притягательная и уже на сердце ножом еë образ вырезан. Кровоточит. И не заживет никогда. — Пойдем на лодке поплаваем? — вдруг предлагает Райдос и подходит к обрыву, с которого небольшая крутая тропка к берегу ведет. — Не боишься, что на дно со мной пойдешь? — шаманка горько усмехается и за Райдос идет. — С тобой я давно на дне, — бросает Вика и спускается вниз на несколько шагов, тут же Марьяне руку протягивает. Рыжеволосая гордая, руку помощи игнорирует, а затем поскальзывается на глине и сама в руки Виктории летит. Так только она могла. Крепкие руки ведьмы держат, хотя та сама еле стоит на скользкой земле. Еë губы по виску соскальзывают, а затем в скулу целуют. — Не надо, — Романова на землю устойчиво встаëт, а ладонями в плечи Викины упирается. — Упадешь? — Сорвусь. Вика смеется, а затем к Марьяне делает шаг, прижимает к себе рывком. Теряется в волосах рыжих, а голова кругом идет. Точно отравляет, даже сомнений не остается. Романова слезы еле сдерживает и отчаянно целует в шею, которая пахнет парфюмом тяжелым. У неë в груди огромная дыра от этой ведьмы. — Я тебя люблю, Марьян, люблю, — шепчет Райдос и отодвигается, вглядываясь в глаза. От этих слов физически больно обеим. Привычней слышать от Райдос «ненавижу» и плевать, что смысл тот же, но воспринимается проще. Не так больно, как «л ю б л ю». — После таких слов всегда продолжение идет, — рыжеволосая выдыхает в губы, а кончиками дрожащих пальцев по родинкам на лице ведьмы проводит. — Мне обязательно говорить или ты уже выучила? — усмехается горько и нижнюю губу ловит своими зубами. Марьяна еле слышно мычит, а затем отодвигается. По щеке слеза настырная сбегает, которую Викины пальцы смахивают. Она их как жемчужины собирала каждый раз, наверное, на жемчужное колье уже насобирать можно было. — Набью себе татуировку «я тебя люблю, но ненавижу и свою жизнь люблю сильнее», — сказанное шепотом, так, чтобы услышала только она. — Я не так говорю. — Смысл тот же. У меня все внутренности от каждого твоего поцелуя ломаются, от каждой мысли о тебе дурнота накрывает, понимаешь? На дне, Ви-ка, — имя нарочито по слогам произносит и так медленно, словно на вкус пробует. Виктория выдыхает тяжело, разворачивается и дальше вниз спускается, уже руку не протягивая. Она ненавидит. Себя, еë и весь чертов мир. Ветер сильный и холодный, подолом Марьяниного платья играет, да волосы рыжие путает. Под ботинками камни хрустят, а Романова смеется от всех глупостей, которые с ней происходят. — Давай вот эту, самую обшарпанную и никому не нужную, — Вика ударила носком ботинка одну из деревянных лодок. — Твоë душевное состояние, Райдос? — язвит Романова и руки на груди складывает, подходя ближе. — Да я, вроде как, нужна еще некоторым. Семье, хотя бы, — она резким движением столкнула лодку в море и забралась в неë. — И тебе, — самодовольная улыбка на лице. — Мне? Не нужна, Вик, — врет и не краснеет. Райдос лишь головой качает, да руку подает, которую снова игнорируют. Марьяна ноги насквозь промочила, а затем на лавку деревянную села. Лодку быстро на середину моря понесло, где дна уже не видно, лишь тьма беспросветная. Шум морских волн оглушает рыжеволосую шаманку, которая сидит в лодке и на воде качается. Кажется, что какое-то стихийное бедствие надвигается. На небе тучи сгущаются, ветер усиливается, рыжие волосы по сторонам раздувая. Напротив неë Виктория сидит, которая смотрит пристально, пронизывает холодом, заставляя плечи свои сжимать, чтобы не околеть. У них с каждой встречей общение всë тяжелее и тяжелее, а с каждым испытанием лодка всë ближе к дну приближается. — Ты могла бы быть сиреной, — Виктория усмехается, не в силах оторвать глаз от рыжеволосой шаманки. — Сидела бы на камне, пела, да мужчин убивала, которые устоять не смогли. — И меня бы убила. Занесло бы лодку деревянную на камень, да утащила бы меня к себе, Марьян. У Вики было за что держаться, она бы ни за что и никогда. — Надо прекратить всë это, Вик, — вдруг бросает Марьяна и смотрит серьезно. — Тебе же нравится. Ты же тоже меня любишь, Марьян, — Райдос улыбается и путается в собственных волосах, которые ветер из раза в раз раздувает, прибирать бесполезно. Видимо, не понимает всей серьезности. — Может, и люблю, — рыжеволосая плечами пожимает, наклоняется вперед и ладонью прибирает темные пряди с лица ведьмы, — но лодка-то на дно идет. — Нет, просто шторм начинается, иногда бывает такое, — Вика за весла хватается и начинает грести, да только вот бесполезно. Деревянная лодочка на месте стоит, на сильных волнах качается, которые то и дело языки свои внутрь запускают. На дне уже хлюпает. Небо уже на грозовое похоже, кажется, что ливанëт вот-вот, а у Марьяны в глазах слезы стоят, которые прольются быстрее, чем лодку к берегу прибьет. — Нет, Виктория, — она смеется и рукавом платья слезу с щеки своей стирает. — Когда лодка тонет, то один должен прыгнуть, чтобы другой мог выжить. Я люблю тебя больше, Вика. Как я люблю, так нельзя. Марьяна любит так сильно и безоговорочно, что ей дышать больно. Любовь для неë — зло убийственное, которое ни части живой и целой не оставляет. Кажется, никто так отчаянно и жертвенно любить не умеет, как Марьяна. Она встает и еле равновесие удерживает, а в лодке уже воды полно. Столько, что у Марьяны уже в ботинках хлюпает. Белоснежный подол платья ветер развевает, руки тонкие дрожат от ветра пронизывающего, который даже слезы высушивает до того, как они по щекам успевают покатиться. — Что ты делаешь? Сейчас упадешь же, Марьян, — Вика смотрит снизу вверх, а пальцами крепко в борта деревянные вцепляется, с которых краска облазит, занозы цепляет, да подушечки в кровь стирает. Марьяна улыбается, а в следующую секунду под водой исчезает. Вика успевает увидеть лишь белое полотно, которое во тьме воды исчезает, да на секунду копну волос огненных. Она ошарашенно на дно лодки смотрит, а там воды словно и не бывало. Ветра сумасшедшего нет и лес притих, не шумит листвой. Только вот теперь жгучие слезы из глаз текут, да с пальцев по шершавому дереву лодки кровь стекает.