шах и мат

Дебют. В окружающем темном пространстве, служащим мыслительным пристанищем последние минут десять, появляются маленькие мерцающие огоньки: тусклые, едва заметные, протяни к ним руку – пропадут, померкнут, будто никогда и не существовало. Слышатся твердые шаги, хруст ломающегося под ногами идущего хвороста и обрывки фраз, не несущие в себе ничего существенного. Постепенно громкость голосов нарастает, их интонация меняется на злобную, и ласкающий до этого шепот перерастает в оглушающий гул, от которого хочется закрыть уши. – Я не желаю сыну такой судьбы! Неужели тебя совсем не тревожит, что наш единственный ребенок обречен жить… Вот так? – женский голос срывается и дрожит, слышится так четко, словно разговаривают совсем рядом. – Как? В стабильности, богатстве и любви? – мужчина недоволен, это скользит в каждом выплюнутом слове, и почему-то даже такая обнадеживающая фраза не вызывает желания встать на его сторону. Картинка перед глазами наконец обретает ясность: за еловыми ветками мигает яркое кострище, вокруг которого возвышаются высокие и грузные фигуры в мантиях. Лицо стоящего напротив все еще туманно и размыто, его плечи лапами охватывает липкий мрак, позволяющий увидеть только такую же мантию, в которую облачены и все неподалеку. Стоит опустить взгляд на руки, как чувствуется непривычная тяжесть – к телу крепко прижат маленький ребенок, с интересом наблюдающий за происходящим. Против собственной воли изо рта вырывается шепот, медленно переходящий в истеричный крик: – Ты сдохнешь, Ханар, понял? Сдохнешь, – ненавистно цедит женский голос сквозь зубы, и удивленная мысль возникает где-то на подсознательном уровне: почему он разговаривает голосом незнакомки? – А когда сдохнешь, я сына ни на шаг не подпущу к той жизни, что для него уготовлена. – Ты не в себе, дрянная! – Сдохнешь! Сдохнешь, услышал меня? Сдохнешь. Умрешь так, что и поминать тебя не будут. В мучениях на тот свет отправишься. Сдохнешь, Ханар. Чонгук с трудом разлепляет тяжелые ото сна веки, окидывает комнату мыльным взглядом и натягивает одеяло повыше, кутается в него до самых ушей. Кошмары стали неотъемлемой частью его жизни, они преследуют его с одиннадцати лет, первого года обучения в магической школе, и ни один преподаватель или лекарь, сколь бы толковым он ни был, не может найти причину, по которой мучительные картинки преследуют его каждую ночь. Сны всегда оставались нечеткими, прерывистыми и мрачными, словно не давали заглянуть за занавесу происходящего чуть больше, чем того требовалось, но сегодня что-то кардинально поменялось, и ничего хорошего это явно не сулит. Как-то раз практикант, ознакомленный с данной проблемой по гуляющим среди профессоров слухам, попросил его остаться и выдвинул предположение, что данный феномен не имеет никакого отношения к сновидениям, ведь маги не подвержены психологическим повадкам обычных людей, умеющих воспроизводить переживания подсознательно, а значит, происходящее является лишь отражением чужих воспоминаний, по какой-то причине без устали терзающих Чонгука. Предположение было достаточно интересным, но, когда Чонгуку показалось, что он нащупал край нитки, за которую стоит потянуть, чтобы распутать беспокоящий его вот уже десятки лет клубок, правда быстро ускользнула из пальцев, и практикант в Хогвартсе больше не появлялся. И все же… Сегодня открылось что-то, что вызывает отвратительный ком тревоги, стягивающий все внутренности, ведь ему зачем-то дали увидеть чуть больше, чем обычно. А значит, это пресловутое «что-то» несет в себе перемены, и перемены такие, которых избежать не получится. – Опоздать вздумал, представитель четы Чон? – громкий голос Миэль режет по ушам, заставляя зажмуриться. Она стягивает одеяло вниз, оставляет его где-то на уровне лодыжек; следом принимается за темные бархатные шторы: бережно разводит их в разные стороны, подвязывает золотистыми подхватами, открывает вид на панорамные окна и пропускает яркий свет в комнату, – Вставай. Быстро, – в лицо летит комок школьной формы, небрежно сброшенной вчерашним вечером на стул. Чонгук нехотя приподнялся, сел, сонно потер пальцами глаза, вздохнул. Взгляд невольно упал на расписание, висящее напротив кровати и идти на занятия перехотелось вовсе, потому что четыре пары – это перебор даже для студента с факультета Равенкло. Настроение становится еще более мрачным возле раковины, когда хочешь не хочешь, а заглянуть в зеркало все равно приходится. Темные круги, залегающие под глазами, уже стали привычны, но что-то в выражении лица все равно выдавало тень страха и напряжение, томящееся внутри. Сегодня нужно держать лицо, так как трансфигурация и зельеварение проходят совместно с слизеринцами. На шестом курсе занятие по древним рунам оставалось единственной отдушиной, где аудитория была заполнена равенкловцами, ведь предмет сложен и требует огромного багажа знаний: приходится долго корпеть над учебниками, что не присуще другим факультетам, но седьмой курс безжалостно забрал два с половиной часа чистого сосредоточения. Внезапно появившийся Ким Тэхен рьяно утверждал, будто руны жизненно необходимо знать для поста, который он планирует занять после выпуска, и профессор Брейк, устроив предварительный экзамен, допустила его до обучения. Таким образом, аудитория для изучения древних рун превратилась в поле для извечной битвы и непрекращающихся препираний. Войны между факультетами давно остались в прошлом, и присутствие Слизерина, ранее воспетого не в очень хорошем свете, никого не должно напрягать: всем известно, что критерии отбора давно изменены, а задирам, решающим по каким бы то ни было причинам вернуть старые времена, быстро давался отпор. Выходцы из Слизерина обладали отличными лидерскими способностями, стратегическим складом ума и огромными амбициями, вследствие чего легко занимали высокие чины в Министерстве магии или метили на должности, по сей день передающиеся по наследству. К ним относились с уважением и почтением, коего до этого не наблюдалось последние десятилетия, а они делали все, чтобы оказанное доверие оправдать. Семья Чонгука, иными словами, «чета Чон», как принято величать их в Хогвартсе, веками обучалась на Слизерине, ведомая специфическими чертами характера, о которых молва идет по сей день, и наследием, оставляемым предыдущими поколениями. Все с нетерпением ждали появление сына госпожи Чон в магической школе и точно знали: мальчик займет почетное место среди слизеринцев, потому что это было правилом, своеобразным негласным законом, сформировавшимся благодаря прошлому опыту. Но когда Чонгук, путаясь в полах длинной мантии, забрался на стул и на голову ему водрузили распределяющую шляпу, произошло немыслимое – крякающий голос определил мальчика в Равенкло. По толпе прошелся испуганный шепот, сам новоиспеченный волшебник недоуменно нахмурился, и только госпожа Чон, с облегчением вздыхая, мягко кивнула директору. Но ни другой факультет, ни иное окружение, не смогли изменить знаменитого бурного нрава четы, по праву принадлежащей к Слизерину. По детству Чонгук много спорил и огрызался, в том числе с профессорами, однако постепенно тяга к конфликтам утихла, оставив за собой всего два значимых следа: укрепление слухов об их непростом характере и Ким Тэхен. Чонгук натягивает на себя темно-синюю мантию – один из элементов школьной формы – пока Миэль продолжает щебетать что-то про зельеварение и нового профессора, относящегося к студентам уж слишком строго. Она самостоятельно откупорила бутылек, ни на секунду не стихая, пока Чонгук завязывал мантию, и он принял протянутое лекарство под все ту же болтовню, ставшую приевшейся обыденностью. Если слухи сопровождали его всю сознательную жизнь и от них порой можно отдохнуть, то Ким Тэхен появился только в одиннадцать, и с тех пор сопровождал его все семь курсов, ни разу не дав хоть малейшей своеобразной передышки от глухого перманентного раздражения, появлявшегося при виде серебристых прядей и темно-зеленой мантии. «Натянуть бы ему эту мантию на голову!» – злобно думал Чонгук в детстве. «И вышвырнуть из аудитории» – так же недовольно добавлял он на последнем курсе. Потомок самой выдающейся семьи Шотландии, коренной слизеринец, приклеился к нему, обычному равенкловцу, постоянно цепляя и выводя на перепалки – вот, как это выглядело для Чонгука. Весь первый год обучения Ким Тэхен бегал за ним в попытках наладить контакт, твердил что-то про истинные пары и предназначенность по роду, – Чонгук уже плохо помнит, в чем была суть – но, в конце концов, сдался, видя, как его порывы раз за разом упрямо отвергают или вовсе игнорируют в лоб. С тех пор между ними негласно установилась вражда, следующая по пятам все семь долгих лет, наполненных презрением, высокомерием, хамством и нескончаемыми шутками, направленными на то, чтобы задеть за живое. Чон Чонгук, самый яркий и запоминающийся представитель четы Чон, отличающийся острой смекалкой и славящийся своим непростым нравом, запал в душу неприступному наследному слизеринцу, чья нетипичная внешность очаровывала с первого взгляда и терпению которого можно было лишь позавидовать – вот, как это выглядело для остальных. Зельеварение стояло первым и благодаря этому получилось немного выдохнуть: они с Миэль всегда стоят в паре, а, как известно, два равенкловца – сильный дуэт, не допускающий и шанса на ошибку. Любой, даже самый легкий отвар, требовал полнейшей сосредоточенности, четких пропорций и выдержанных временных рамок, и на всем потоке не сыскалось бы студентов, что преуспели в этом больше, чем отпетая парочка из двух друзей. Чонгук отвечал за сосредоточенность и выдержку, а Миэль никогда не путала пропорции, пусть порой граммовка и требовалась на глаз. – Ваши пары сформированы вот уже как несколько лет, и я, естественно, не берусь спорить с тем, что вы отлично приноровились работать сообща, – вместо приветствия начинает новый профессор, упирается ладонями в стол и обворожительно улыбается, – И все же, жизнь не всегда даст вам возможность выбирать, а потому сегодня по парам распределяю я. По аудитории один за другим разносятся раздосадованные возгласы, все сбито переглядываются между собой и хмурятся. Чонгук безразлично пожимает плечами: конечно, ему тяжело расстаться с Миэль, все же найти комфортного партнера не так легко, как может показаться, но и найти общий язык с любым другим студентом явно не составит труда. – Выбор вашей пары будет произведен, отталкиваясь от силы, уровня знаний и, очевидно, факультета. Отлично, значит на сегодня он работает либо с Сарой, либо с Генри. Оба были сговорчивыми и приятными сокурсниками, которые всегда готовы прийти на помощь и объяснить простым языком то, что понять не получается, сколько ни бейся. Улыбка невольно лезет на лицо, стоит лишь вспомнить, какое нещадное количество раз Сара помогала ему решать загадки у входа в башню Равенкло, чтобы не пришлось ночевать возле двери, и как тщательно Генри объяснял все формулы для астрономии, разжевывая чуть ли не на пальцах. – Факультеты выбраны разные. Варить зелье в привычном окружении сможет каждый дурак. Я думал, что это так же ясно, как день, – профессор делает пару движений палочкой и два листа со списком приземляются на каждую парту. Миэль жадно вчитывается в буквы, ищет свою фамилию и, в конце концов, облегченно выдыхает. – Я с Рани, она с Хаффлпаффа. Мы неплохо ладим, да и с зельеварением у нее славно, – довольно улыбается она, машет рукой в сторону сидящей неподалеку девушки и переводит взгляд на Чонгука, – А ты? Чонгук же крепко сжимает побелевшими пальцами листок, чувствуя, как в голову вновь ударяет краткая вспышка гнева. Была бы его воля – сжег бы список к чертовой матери, но даже это не дает никакой гарантии попасть в другую пару. Максимум, что светит за такой недальновидный фокус – выговор и временное отстранение от занятий, чего допускать на последнем курсе категорически не хочется. Надо быть лучшим, а для этого надо держать себя в руках, как бы ни хотелось дать эмоциям верх. – Ким Тэхен, – цедит он через зубы и слишком резко поднимается со своего места. Ножки стула противно скрипят по лакированному покрытию, но до этого сейчас никому нет дела – все заняты пустой болтовней, перемещаясь по аудитории к нужному столу. Чонгук хватает вещи со стола в охапку, крепко сжимает в руке письменные принадлежности и палочку, и идет прямиком к белой макушке, слишком явно выделяющейся на фоне всех остальных. – Какая удача, мы снова вместе, – безразлично бросает ему Тэхен, уткнувшись носом в толстый том зельеварения, выданный в начале учебного года. Чонгук упорно игнорирует его, пытается не сказать какую-нибудь ответную колкость, но получается с трудом, когда слизеринец укладывает книгу посредине и указывает пальцем на выведенное чернилами название,– нужно сварить это. – Разберусь. – Не разберешься, – твердо, с нажимом. Тэхен хмурит брови, поворачиваясь к нему корпусом и поправляет и так идеально сидящий галстук. В голову закрадывается мысль, что это единственный человек во всей школе, следящий за своим превосходным внешним видом постоянно, и маленький укол зависти колит куда-то в бок: Чонгук надел помятую форму за десять минут до выхода и в голове не промелькнуло даже мысли о том, что пора бы становиться более собранным, в то время как Тэхен на его фоне – модель, сошедшая с обложек глянцевых журналов то ли для того, чтобы рекламировать одежду, то ли для того, чтобы показать, какой должна быть красота на самом деле. – Это парная работа, ведьма, а значит, делать ее мы должны в паре. Улавливаешь? Отвечать совершенно не хотелось. Внутри вновь ярко возникло бьющее по стенкам желудка раздражение, но ничего лучше, чем доказать, что он, Чонгук, в зельеварении отлично разбирается, придумать не удалось. Если хочешь победить противника, наносящего удары словами, попробуй отбиться действиями – вот, что так хорошо вызубрил Чонгук за все время обучения в Хогвартсе, когда над головой нависало противное желание вступить в очередной конфликт. Стоило кому-то лишь усомниться в его навыках или сказать, что ничего не получится, как Чонгук смолкал и делал все, что только мог сделать, только бы доказать обратное. Это давало ему хорошую фору в знаниях и, соответственно, репутацию прилежного ученика, стремящегося свернуть горы ради искренней потребности в новых знаниях, хотя, откровенно говоря, дело было лишь в задетом самолюбии и желании показать, что чего-то стоит именно он, а не известная на всю страну фамилия. – Рано добавлять шалфей. – Прошло пять минут, – лаконично отвечает Чонгук, сминает в пальцах листья и потирает между ладонями. Тэхен указывает на циферблат наручных часов кивком, крепко хватая его за запястье. – Четыре минуты и двадцать восемь секунд. – Мне плевать, я добавляю шалфей по своим часам и никогда до этого еще не ошибался, – эмоции начинают просачиваться даже в тон голоса, приходится сжать челюсти и с силой выдернуть руку с чужой хватки, чтобы бросить в котелок горстку травы. – Тридцать девять секунд. Отвар стремительно густеет, цвет становится темнее, что-то на дне предупредительно шипит, и Тэхен тушит огонь на плите с тяжелым вздохом. Явная ошибка Чонгука, не признать которую мог лишь полный идиот. Добавлять шалфей действительно рано – все временные рамки должны четко выдерживаться, кому, как не ему, ответственному за это в своей паре, знать. Он поддался накалу чувств и сделал назло, силясь вывести слизеринца из себя так же, как вывели из себя его самого, а в итоге подставил не только Тэхена, но и представился сам. – Для Равенкло у тебя удивительно буйный нрав, Чонгук, – звучит сдержанное замечание, но различать эмоции Тэхена становится достаточно легким занятием, когда вы ругаетесь вот уже шесть лет подряд – в голосе слышится насмешливая ярость. – Слишком уж поспешные решения принимаешь, а я потом отвечаю за последствия. – О, зато ты – вылитый слизеринский мерзавец, – выплевывает слова прямиком в лицо, не принимая и малейшей попытки скрыть, что сказанное неприятно задело внутри что-то, что с самого детства идет бок о бок с ним самим – мнение, будто Чонгук своего места на факультете умнейших не заслужил. – Вот уж при распределении кого не было ни малейшего сомнения. Тон разговора стремительно перерастает в повышенный, соседние парты с удивлением оборачиваются на них, потому что ссоры можно было ждать на любой другой дисциплине, но не на зельеварении, где сосредоточенность – золотой ключ к успеху, без которого все с треском провалится. Миэль тихо просит замолчать, пока профессор, занятый бумагами, не обратил на них внимание, но ее никто не слушает, упрямо продолжая спорить. – У вас в семейке все такие? – вопрос Тэхена насквозь пропитан скепсисом, который подпитывает негативные эмоции еще больше, наконец позволяя им найти выход. – Какие – такие? – с вызовом, гордо вздернув подборок, показывая, что своей фамилии вовсе не стыдится. – Острые на язык, – отрезает, усмехается, – я все хотел спросить: с каких пор знаменитый взрывной и неусмиряемый характер четы Чон начал относиться к несвойственному ему факультету? – второй удар, нанесенный прямиком в цель. Еще одна пешка, сбитая с шахматной доски в этой перепалке. Чонгук давит в себе порыв наброситься на Тэхена с кулаками, потому что он выгрызал себе право находиться на этом факультете, не смыкая глаз ночи напролет, лишь бы добиться такой же смекалки, коей могли похвастаться сокурсники. – Если это и чье-то дело, то явно не твое, Ким. Заметно, что задело за живое, за то, где до сих пор неприятно ноет. Маска безразличия быстро возвращается на свое законное место, но перемена в разговоре ощущается слишком четко. Парировать стало нечем, а потому Тэхен продолжил, заговорщически придвинувшись ближе. – Ты и сам понимаешь, что если вся семья училась на Слизерине, то ты тоже к этому факультету относишься. – Относился бы – учился бы там. Еще вопросы? Их перепалка становится такой явной, что вся аудитория, за исключением крайне старательных магов (признаться честно, Чонгук им сейчас завидует), оборачивается и принимается слушать хотя бы в пол уха, сняв котелки с огня. Это будет обсуждаться недели две минимум, мусолиться, как самая новейшая тема, словно ссоры между ними до сих пор являются чем-то необычным. – Это и интересно, – край губ тянется в усмешке, Тэхен укладывает ладонь на спинку стула Чонгука и придвигает его ближе к себе, – относишься к одному факультету, учишься на другом. Непорядок. Как же это все попросту надоело. Если бы он знал, почему является единственным из семьи, кто попал в Равенкло, не обладая подходящими навыками в полной мере, то отпор давать было бы легче, но все вокруг видели, как наружу вспышками прорывается его сдерживаемый семейный нрав и как занятия, присущие Слизерину, даются гораздо легче. Да и на самом деле – как так выходит, что потомок великих выпускников одного факультета, внезапно попадает на другой? – Закрой рот, Ким, – злостно, практически отчаянно, цепляясь за последние нитки имеющегося самообладания. Отодвигается, сбрасывая чужую руку со стула, – иначе за себя не ручаюсь. Это место мое по праву и, слава богу, в такой важный для тебя Слизерин не попал. Я благодарю за это распределяющую шляпу каждый раз, когда вижу твою мерзкую рожу в коридоре. – Языкастый какой. Расслабься. – Не напряжен. – Я тебя чувствую, Чонгук. Отпираться незачем. О, все та же старая песня. В детстве Чонгук слушал эти слизеринские байки каждый день, после чего расспрашивал маму, наивно веря, что ему действительно кто-то может быть предзнаменован судьбой, но та лишь натянуто смеялась, хлопала по голове и просила забивать ее знаниями, а не глупостями. – Придумай что-то новое, – хмыкает, поднимается с места и собирает учебники в кучу, – твои россказни про какую-то там связь изрядно надоели. – Почему россказни? – с доски Тэхена в этот момент, незаметно для всех, тоже слетает первая пешка, но выражение его лица, тем не менее, остается все таким же бесстрастным. – Потому что я тебя не чувствую. Следом с доски летит и вторая. В этой партии они расходятся со счетом 2:2, но Тэхен, внезапно задетый слишком сильно, яростно сжимает кулаки и обещает себе, что однажды поставит представителю четы Чон с факультета Равенкло шах и мат. Пять часов занятий проходят практически незаметно: количество исписанных листов в лекционных тетрадях стремительно нарастает, но материал в голове совершенно не усваивается, как если бы писали механически, на автомате, не преследуя цели понять. Будь Чонгук чуть более сосредоточен на том, что говорят профессора, и время непременно показалось ему тянущимся до бесконечности, словно та самая волшебная жвачка из магазина на девятой авеню, (по крайней мере, именно ее Миэль приводила в сравнение, отсиживая оставшиеся десять минут на предпоследнем занятии), но мысли витали где-то далеко, там, за пределами мрачных просторных кабинетов и высоких стен Хогвартса, насквозь пропитанных историей. Они кружили в голове, снося с миниатюрных полочек все, что годами так упорно и аккуратно на них укладывалось; ворошили, беспокоили, собирались в одну беспорядочную кучу и тут же, будто насмехаясь, разлетались обратно, не дав даже шанса ухватиться за что-то определенное. И если на всех остальных занятиях можно было спустить обязанности равенкловца с рук, ну, за исключением зельеварения, где плохая отметка являлась лишь результатом собственной несдержанности, то древние руны не читались, а порой не складывались вовсе, когда отсутствовала концентрация на четко заданном вопросе. – Все те же причины быть не с нами? – ненавязчивый вопрос заставляет растеряно моргнуть пару раз и запустить внутрь очередную мыслительную цепочку. В столовой царил полнейший хаос, но для среды вполне привычно. Самый загруженный день в расписании по обыкновению оказывался и самым шумным, и так уж получилось, что в этом году все лавры достались именно среде. Конечно, маги обсуждают нового профессора, кипу домашней работы, жалуются на столовую и делятся друг с другом очередной выведанной от старшекурсников сплетней. Впрочем, если бы к окончанию школы Чонгук не научился отключаться, когда речь заходит о них с Тэхеном, то попросту сошел с ума. Голос Чимина в этот раз звучит чуть более настойчиво, над самым ухом. – Че завис-то, окончательно в себе закопался? Хотелось бы сказать, мол, друзья выучили его наизусть, но правда заключается в том, что они знают ровно столько, сколько им знать позволено. Молчать о недовольствах в характер Чонгука отнюдь не вписывается, но делиться личными переживаниями тоже не про него. И Чимин, и Миэль давно прослышали о кошмарах, преследующих еще с первого курса, только потому, что скрывать их никогда не казалось чем-то необходимым. Об этом знали все, начиная с профессоров и заканчивая обычными первогодками, едва ступившими на тернистую территорию школы. И знали лишь по той причине, что маг, видящий сны – феномен, о котором тяжело прослышать за пределами школы. – Сегодня что-то изменилось, – тихо отвечает Чонгук, ковыряя свой салат вилкой. Овощи нарезаны чересчур крупно, что, в целом, тоже для среды по какой-то необъяснимой причине вполне привычно. Содержимое тарелки быстро теряет свою актуальность, когда Чимин придвигается ближе, поправляет полы темно-зеленой мантии и любопытно хлопает ресницами – он делает так каждый раз, когда тема вызывает в нем неподдельный интерес. Они подружились на третьем курсе, когда детская вражда с Тэхеном стала особенно напряженной. Как-то получилось, что именно в это время предвзятое отношение к Слизерину достигало своего канонического пика, а Чимин, зная об этом, без малейшего сомнения подлетел к Чонгуку в одном из коридоров и начал заваливать его огромным количеством вопросов. Идти на контакт совсем не хотелось, но упрямство до сих пор оставалось одной из отличительных черт самого амбициозного факультета, а значит, его мнение тут играло последнюю роль. Чимин оказался вполне неплохим парнем: являясь эмоциональным рассказчиком, он тонко соблюдал грань и умел остановиться вовремя, чтобы переключиться на внимательного слушателя. На протянутую руку помощи с его стороны всегда можно было расчитывать, а секреты останутся секретами, стоило лишь доверить их в нужные и бережные руки слизеринца. – Рассказывай, хватит воспоминания лелеять, – попал в точку, хотя сказал от балды. Чимин бесцеремонно заглядывает в его тарелку, вытягивает из нее половинку помидора и закидывает в рот – пытается показать, что тема волнует не так сильно, как оно есть на самом деле. На своем напускном безразличии, в целом, и проваливается. Чонгук прячет улыбку за кружкой, из которой делает маленький глоток горячего шоколада – единственное, что не в силах испортить ни среда, ни Ким Тэхен. – Другой сон. Какой-то спор о судьбе сына, огромный костер неподалеку и… – Ритуал? Чонгук одобрительно мычит, делая вид, точно его беспокойство о снах настолько незначительно, что он не пытался разобраться и вникнуть, хотя на самом деле увиденная сцена тревожила целый день, заставляя перебирать варианты один за другим. – Вероятно, – ответ уклончив, но правдив. Почву, служащей для появления кошмаров, все еще предстоит выяснить, и нельзя отметать вариант, что по какой-то причине его преследуют чужие воспоминания, помещенные в рамки ночных видений. – Женщина прокляла мужчину, стоящего напротив. Без конца повторяла «сдохнешь, Ханар, умрешь» и прижимала к себе ребенка. – Ханар, значит… – Чимин задумчиво хмыкает, выражение его лица мрачнеет, брови сводятся к переносице. Видно, что имя натолкнуло на какие-то мысли, но делиться он ими не намерен, а Чонгук, пусть и привык настаивать, понимает: сейчас это ничего не даст. – Я поищу что-нибудь в библиотеке. Находиться за одним столом для учеников разных факультетов было необычно. Нет, никаких запретов, все же препирания между учениками остались в далеком прошлом, с исключением, разве что, в парочку человек, но тем, кто сидел «не со своими» уделялось повышенное внимание, а значит, обсуждать такие вещи в столовой обозначало собственноручно подписаться на новую порцию слухов. Чимин тихо поднялся, схватил поднос, уклончиво кивнул, подразумевая, что позже еще свидятся, и направился к выходу. Через полчаса Чонгук сидел на занятиях по древним рунам и в оцепенении смотрел на выпавшие символы, абсолютно не понимая, каким образом стоит их трактовать. В его знаниях нет места пробелу, да и предмет такой, с каким проблем никогда не возникало – предзнаменования всегда получались верные, но в этот раз разброс значений охватывал такой огромный диапазон, что, сколько над ними не сиди, связать все имеющиеся сведения воедино попросту не получалось. Перемешал, концентрируясь на одном единственном вопросе, выложил в центр стола и получил идентичную картину. Руны выпали не просто те же, они выстроились в тот же порядок, что встретить получалось нечасто, ведь это обозначало одно – предсказание точное, трактовать его обязательно нужно. – Чего завис, ведьма? Руны твердят, что за очередным поворотом судьбы тебя поджидает прелестный истинный со Слизерина? – Тэхен упирается локтями в стол и укладывает подбородок на тыльную сторону верхней ладони. Голос его звучит тепло и при этом явно насмешливо, показывая, что в сказанное не вносилось ни капли серьезности. Очередной подкол, но Чонгук не испытывает ни раздражения, ни желания отбиться колкостью на колкость. С шахматной доски в очередной раз падает пешка, когда он автоматически поворачивается на голос и не успевает натянуть на лицо безразличную маску. В глазах с легкостью читается ужас, но читать Тэхену совсем не обязательно – чувствует, как чужой страх цепляется в него тонкими пальцами и сгоняет с лица веселое выражение, потому что если он ощущает эмоцию Чонгука настолько ярко, то смутно удается представить, какова она по своим размерам у первоначального владельца. Тэхен привстает с места, чтобы заглянуть в руны, и его сокурсники, удивленные внезапной смене обстановки, тоже принимаются стягиваться к парте. Профессор Брейк расталкивает студентов, недовольно бормоча под нос, что концепция занятия впервые за долгие годы так нагло нарушена, чего категорически нельзя допускать на ее предмете, но, склоняясь над рунами, не поддающимися расшифровке ни от одного преуспевающего студента, замирает. Аудитория мгновенно затихает вместе с ней, будто перестает существовать вовсе, и даже дыхание слышится через раз, как если бы в нем вовсе пропала необходимость. Миниатюрные пальцы женщины бегло проходятся по рунам, расставляют значения в четкий ряд, а потом голос ее, опущенный до шепота, но оттого не менее грозный, выдает мягкое: – Урок закончен. Вон, – ее взгляд задумчиво бегает по лицу Чонгука еще несколько минут, пока ученики разбредаются к своим столам и принимаются собирать вещи, прежде чем выдать окончательный вердикт, – ты останься. Когда дверь с грохотом закрывается, оставляя их наедине, профессор Брейк поворачивает стоящий спереди стул и неторопливо присаживается, поправляя полы темной мантии. Они сидят напротив друг друга, по разные стороны стола, долго переглядываются и напряженно молчат, понимая, что любое слово – первый шаг на пути к тяжелому разговору, приоткрывающему завесу темной тайны, бесконечно преследующей Чонгука. Профессор Брейк нарушает тишину первой – выдвигает из систематически собранного ряда три руны и начинает, не опуская на них глаз, трактовать: – Не пей из рук. Благими намерениями дорога в ад вымощена, – руны говорят по делу, не размениваются на пустые объяснения, всегда ждут от гадающего его собственной смекалки, этим предмет заслужил свое место в почетном списке того, что дается для освоения труднее всего, но Чонгук, до сегодняшнего дня, никогда не испытывал проблем в разговоре с предзнаменованиями, а сейчас, слыша уже прямые трактовки, теряется, не в силах сопоставить одно к другому. Женщина выдвигает следующие четыре камня вперед. – Твой род напрасно пытается избежать того, что уготовлено судьбой. Руны говорили об этом в дни рождения первенцев, и вы прислушались к совету, но по какой-то причине свернули с нужной дороги. – Руны говорят про выбор факультета? – Факультет – не судьба, Чонгук, – слабая улыбка расцветает на накрашенных губах. Почему-то в моменте его мысли крутятся вокруг того, что профессору очень идет светлый оттенок помады, который появляется на ее губах изредка, а золотистая огранка рун выглядит очень благородно, – факультет – лишь попытка от нее ускользнуть. И что, черт возьми, все это должно значить? Почему он, один из лучших учеников Равенкло, не может хоть на секунду сосредоточиться на сказанном и понять, о чем его так настойчиво предупреждают камни? О каких двух первенцах может идти речь, если Чонгук является единственным и полноправным наследником в своей родословной? – Неумение ощущать не преимущество – погибель. Потонешь, если не откажешься. Необходима помощь, – указывает на последний набор рун, лежащих чуть поодаль. Черные символы посередине подсвечивают мигающим золотом, в тон каемке, и почему-то сказанное пугает до уходящего в пятки сердца. Он чуть более быстро, чем следовало, поднимается с места, окидывает камни рассеянным взглядом и поджимает губы. Профессор Брейк принимает это за благодарность, медленно, почти что любовно собирает руны в прозрачный мешочек, отворачивается, давая понять – можно уходить. Тэхен, притаившийся за дверью, делает последние пометки в блокноте, накидывает на себя плащ-невидимку и растворяется в извилистых коридорах прежде, чем его заметит тот, кому нужна помощь, и кто самостоятельно никогда о ней не попросит, подпитываясь упрямым чувством гордости так же, как до него делали все остальные потомки.