Stop the Wedding

      Маргарита не была «простой» женщиной.       Она вышла замуж не за любимого мужчину, но за «сильного мира сего», а сильного потому, что тот сделал важное открытие для страны.       Маргарита знала правила мира, в котором оказалась.       У неё были все привилегии, доступные жене приближенного к власти человека. Из которых она пользовалась, разве что, только возможностью выписывать заграничные платья.       Нерастраченную любовь она хотела подарить детям, но годы шли и в квартире у двери так и стояли лишь её туфли, сапоги мужа и тканевые башмачки служанки.       Жизнь её текла неспешно и бессмысленно.       От парадов и агитационных речей у неё не перехватывало дух, сплетни служанок и чужих жен не заседали в голове, планы мужа не вдохновляли, да и собственное отражение в зеркале не приносило удовольствия.       Она была глубоко одинока.       В один день Маргарита вышла из дома не взяв ни кошелька ни документов, с мыслью покончить с собой.       В этот же день она вернулась в квартиру, впервые в жизни кажется ощущая, как гулко бьется под рёбрами сердце.       Так она встретила Мастера, который       Мастером по-настоящему ещё не был.       Не любовь поразила их, но юношеская влюблённость, наконец нагнавшая, и вынуждавшая приходить на набережную у стен Кремля каждый день.       Сердца их по-майских цвели и они разговаривали, её ладонь лежала в его и пальцы трепетно переплетались.       И скоро, совсем скоро цветение дало свои плоды — рано утром Маргарита появилась на пороге дома, в котором жил Мастер.       Это было похоже на поток свежего воздуха в жаркий и душный день.       Мир вокруг дребезжал возможностями, осколки радости от запретной связи сахарной пудрой оседали на губах, она жадно слизывала их со своих, с его - нитями стекловаты.       Подобно тополиному пуху, множившиеся секреты забивались в деревянные пороги и под крыльцо, переплетались с шерстью кота.       Теперь, будни женщины начинались рано утром с проводов мужа на работу. «Рад, что ты наконец-то проснулась!» говорил он на эти перемены.       -…Или ушла в другой сон, -подставляла щеку под сухой поцелуй.-Хорошего дня.       Он смотрел на неё с обожанием, спокойной привязанностью и довольством от происходящих перемен.        Мысли о ней отражались за его серой радужкой и, кажется, она могла по буквам прочитать там что-то вроде "Как красива и мила моя жена! Как приятно мне любоваться ей и знать, что другие любуются, завидуют мне! Но мне все равно на них и даже на их жён, пока она здесь и верна мне, и любит меня!"       После его ухода она в болезненном томлении отсчитывала полчаса, чтобы не пересечься с кем-то знакомым, чтобы, случайно что-то забывший и вернувшийся муж не поймал её, как вора, на лестничной площадке и не разглядел тайну в её безумных глазах.       За эти полчаса она несколько раз могла поправить макияж, переставить предметы на полках, собрать для двоих завтрак на кухне.       Иногда, она просто сидела на табурете у входной двери под куртками, ощущая покалывание в пальцах и наблюдая за золотой пылью, витавшей в лучах света из полузадернутых портьер, вслушиваясь в звуки машин за окном, редкий кашель и шаги за дверью.       Замирая каждый раз, когда «некто» проходил мимо её квартиры.       Но стоило стрелке часов подойти к нужной отметке, она подрывалась со своего места и летела через лестничные пролеты, словно земля её не держала, летела в широкие объятия и горячие поцелуи.       Весна заставляла их, как зверей в лесу, любиться и поддаваться страсти посреди разговора, прерывала обеды и оттесняла момент прощания, наваливаясь на плечи, когда они стояли в дверях в конце дня.       Безумным карнавалом одна неделя сменила другую и они насытились друг другом, приелись плотью.       Маргариту разморило счастьем как кота, которому довелось пробраться в кладовую.       Теперь она смаковала каждый момент своего пути от квартиры до подвала, позволяя себе, с ведьминским коварством, слегка опаздывать и мягко ухмыляться, когда перед ней резко открывали дверь и взволнованный взгляд карих глаз выискивал что-то в её лице и платье.       Изучив тела друг друга, теперь они открывали друг другу разум и души, истории своих жизней.       Когда ужас от возможного конца всего этого возникал в её душе она гнала его, кулаками забивала в подушки как можно глубже или выплескивала в сильные удары по ковру, вывешенному в саду во время уборки, отчего тот сотрясался и выбыхал серые вихри мусора.       Маргарита чувствовала, как крепится внутри любовь, как жизнь обретает смыслы и как её существо, одно лишь присутствие, подпитывает смыслы другого.       Мастер смотрел на неё не так, как другие мужчины.       В коньячной рыжине на солнце и в бархатном кофе вечером - были понимание и сожаление, были щемящая сердце нежность и болезненная тоска.       Иногда, красные искры азарта мелькали в угольном безумии, когда его взгляд отрывался от страниц романа и она случайно ловила его, дергаясь душой от неожиданности.       Но, тот проходил сквозь, выцеплял из разреза времени воображаемые события и словно что-то искал, а когда находил, вязкая чёрная смола затопляла раскаленные угли, делая глаза жуткими и незнакомыми, весь он словно подбирался телом, замирал, как придавивший гадюку босой ногой и несколько секунд решавший, что делать в следующее мгновение.       После этого его глаза возвращались к страницам, скрип карандаша по бумаге вновь заполнял помещение и морок проходил.       Показавшиеся дымные щупальца тьмы, потянувшиеся было к нему и холодом лизнувшие её ноги, вновь втягивались в тени под шкафами.       Всех, даже мелких персонажей романа, Маргарита знала если не лично, то из заголовок газет.       Знала себя, на страницах ставшей ещё более дерзкой и была знакома с улыбкой, которая сопровождала её, то есть Другую Маргариту, на страницах романа.       Но того, кто заставлял тёплый янтарь чужих глаз затопляться холодным мраком, она не знала.       Страницы эти сжигались раньше, чем она успевала прочитать или хорошо прятались по квартире, медленно вонзаясь под ногти тончайшими иголками ревности.       Глаза Мастера смотрели на неё также влюблённо, как и в первую встречу.             Приветствовали утром и провожали вечером, с волнением следили за ней, когда она читала написанное за ночь или в спешке дописанное утром, с благодарностью блуждали по телу, когда они лежали в кровати после близости.       В них не было ничего, что могло бы подписать её волнение.       Одним словом, в них не было ничего из того, что она находила в отражении своих собственных, улыбаясь через зеркало мужу.       -На этот спектакль крайне трудно достать билеты, - муж наклоняется к ней, заговорщицки заглядывая в глаза.-Важная премьера для коммунистического строя нашей столицы. Страны!              -Конечно, - она улыбается. - конечно… Разве не планировали другой?-как бы невзначай спрашивает она, оборачиваясь и обрывая объятие.       Мужчина пожимает плечами и выходит из комнаты.       Ужасный день.        Ужасный тем, что ни минуты она сегодня не видела Мастера.       Ей бы бежать сейчас к нему, зарываться пальцами в отросшую смоль волос.       Успокоить, унося от всех премьер, от "Будущего" и вытеснить слабость, окончить горевание по всем иерусалимским историям, которые могли быть показаны сегодня на сцене.       Театр встречает их множеством "Как давно вы не появлялись в свете!", "До вас никак не дозвониться!" и ей не по себе.       Она держит лицо, отшучивается и, неосознанно, крепко берётся за плечо мужа в поиске поддержки.       Тот накрывает её пальцы другой рукой, продолжая разговаривать с коллегами, словно действительно понимая её состояние и этот жест заставляет её испытывать виноватую благодарность, какую испытывают обычно дети, когда им дают сладость после того, как что-то дорогое было сломано...       Мужчины в рабочих куртках и рубашках, женщины в льняных квадратных платьях и косынках занимают свои места, в то время как небольшая группа людей на балконе в импортных нарядах.        У женщин тут есть яркая помада.        У мужчин нет мазутных пятен на руках.       То и дело сверкают броши и плечи пахнут парфюмом, а не луком и капустой.       Люди занимают места, в зале ещё включён свет и поэтому глаз легко выхватывает из толпы знакомое лицо.       Мастер сидит в центре зала, в пусть потрепанном, но хорошем костюме. В нем легко угадать интеллигенцию.       В таком костюме еще пустят в ресторан, но и не станут бить в подворотне - вроде как, свой.       Он вежливо улыбается, что-то говорит собеседнику, сидящему к Маргарите спиной, и глаза его тёмные.       Тёмные, тёмные, тёмные...       На секунду у неё самой темнеет перед глазами от страха, что вот сейчас, когда её любовник здесь, и по обе руки нарком, чужие жены и собственный муж, её секрет станет общим.       Все софиты отвернутся от сцены, обжигая её напудренное лицо, её вскроют, как рыбу на кухонной доске и все эти лица заглянут под жабры, все эти грязные руки попытаются вынуть её потроха.       Лицо замирает восковой маской, с мертвой улыбкой и крик, в передавленном невидимой рукой горле - замирает, горькой таблеткой опускается обратно в желудок.       Всё действие она безошибочно следила за двумя мужчинами, понимая, когда у Мастера подрагивают плечи от смеха, различая отблеск бокалов у колен, а когда он словно готов обороняться, вступая в неизвестную ей дискуссию, наклонив голову к плечу.       В антракт она не может найти причину остаться на балконе и временно теряет из виду свои цели, утянутая в водоворот высоких сплетен.       Не может поймать лицо известного, почти знакомого, она уверена - нового героя романа, которому ни на страницах книги, ни в жизни представлена еще не была.