Через темноту к свету в конце

Боруто сожалел о многом. Про почти разрушенный мир, что хоть и выстоял, но до сих пор, даже через десятилетия, только поднимается вновь из развалин. Сожалел про Момо, что отдал все свои силы и душу, чтобы спасти самого Боруто. Спасти мир, и Мицки, что пытался сжечь себя, возвращая Узумаки жизнь. Он сожалел о друге — который позже вспыхнул зелёным светом, в другой раз всё-таки отдав свою жизнь за Боруто — которому так и не признался. Так и не сказал, что любит. Не обнял, не поцеловал. Он сожалел обо всём этом, даже спустя десятилетия. И темнотой хранил эти потери в сердце. Сам бродя в тенях и одиночестве, слоняясь уже без дела. Годы шли, он путешествовал между мирами, с тоской и усталостью замечая, как морщины съедают его лицо, как в волосах появляются белые пряди. И не ясно — отчего это было… то ли светлые волосы в наследство Момошики пробивались — они ведь слились в последний раз, даже рога выросли; то ли старость действительно пробиралась в его более совершенное, но всё же не бессмертное тело; или… он просто сам угасал, и его тело отцветало, вслед за душой и стремлениями. Угасал внутренний свет — угасал он. Боруто думал, что это, вероятно, настоящая причина, что горе и потери съедали его. Но он был и не против. Только до конца заполнял своё существование хоть чем-то. Он бродил по разным мирам, слабо удивляясь их разнообразности, помогал чем мог или попросту гулял. Но нигде не задерживался. Ему всё было… не то. В родном мире, пусть и возвращалось всё к жизни, но время и там шло — родители умерли, сестра взрослела и жила своей жизнью со своей семьёй, друзья старели и растили уже своих детей. Кое-кто даже внуков. И Боруто уже не было места там, в этом идущем времени, и потому он покинул свой мир, бродя по остальным. Он всегда уходил. Когда сделал, что мог, если была нужна помощь, когда его сразу же не принимали, и наоборот, когда жаждали, чтобы он остался. Всегда уходил. Не привязываясь ни к чему и ни к кому — после всего случившегося не было чего-то и кого-то настолько же ценного, и было просто больно снова потерять всё. Потому Боруто неизменно уходил из миров до того, как начнут появляться какие-то узы. Так проще. Так не больно. Хотя, когда он видел в разных мирах существ, что любили друг друга, сердце болезненно сжималось — он ведь тоже любил. Любил того, кто умер. И с этим ему никак не удавалось справиться, забыть, найти кого-то… кто хоть немного будет таким же важным, как Мицки. Каждый, кто хоть раз смотрел на Боруто с интересом, вызывал в нём только боль, ведь это всегда напоминало о золотых глазах, и о том, что никто, никогда не будет смотреть также. Что Боруто обречён угаснуть где-то между миров в одиночестве и темноте. Как исчезнувшее за горизонтом солнце. Символично, может, Мицки понравилось бы такое сравнение… Впрочем, значащее смерть, точно бы расстроило его, но Боруто хотел этого — чтобы просто не чувствовать эту бессильную тоску в сердце. И лишь занимал время до своего конца, и дальше гуляя по мирам, в ожидании конца. Но чёрт знает, зачем, почему ему в мысли запал один мир, почему туда тянуло. Он знал, что не так много осталось, что не стоит с чем-то связываться, но всё же одно место почему-то тянуло к себе. И он сдался. Может, чтобы хоть перед смертью почувствовать что-то хорошее. Иронично, что тем местом было подобие луны в его мире. Но было там красиво — странно, непривычно небо всегда было ночное, словно слегка прикрытое прозрачными облаками, а настоящий мир виделся мягко-жёлтым, как утреннее солнце в облаках, как и местное настоящее солнце. Удивительно было наблюдать сразу за двумя светилами в ночном небе. Но не это манило туда Боруто. Не сама луна даже. Там был один парень, что часто, долго смотрел в небо, о чём-то тоскливо хмуря брови. Тот парень долго мог так проводить время, но это было не так уж и странно. Просто сердце так болело, заставляя задыхаться оттого, как парень был похож на Мицки. Волосы такие же нежно-голубые, непослушные, лишь лежат немного по-другому, бледный и такой же тонкий. Он был до ужаса похож на умершего друга, на любимого. Так, что Боруто задохнулся, когда его увидел, подумал, что уже умер. Или сошёл с ума. Но глаза у того парня быль другие, не такой формы и прозрачно-голубые, лицо другое, но так похоже… Словно они родственники. И Боруто со слезами ловил в нём черты Мицки, то и дело забывая, что его любовь мертва. Это было больно, словно он сам себя намеренно ранил, но не мог уйти, из-за грани наблюдая за парнем и видя в нём Мицки, и зная, что это не он. Он не мог, просто не мог уйти. Оставить. Напоследок Боруто хотел, хотя бы немного, ощутить… что-то. Обмануться. Потому время от времени немного сдвигал грань миров джоганом, давая тому парню почувствовать себя рядом. Впрочем… тот и так бывало оборачивался к Боруто, видя своими глазами только пустоту, но словно ощущая кого-то. — Кто здесь? — Спросил синеглазый в один из таких моментов, и Боруто тогда чётко осознал — это точно не Мицки. Но… у него было очень похожее лицо, и Боруто хотел, хотя бы так, быть со своим любимым. Потому ответил, показываясь только размытой тенью. Парень недоверчиво смотрел прямо в лицо, щурясь совсем как Мицки, только голубыми глазами, и Боруто разрывало на части из-за этого парня — где было так много любимого и совершенно чужого. И всё же — он эгоистично хотел быть в последнее время перед смертью с тем, кто так похож на Мицки. Чтобы тот заменил его, обманул сердце Боруто. Потому и говорил из теней с тем парнем, что бросал такие недоверчивые, прямые взгляды, так ровно держа спину и покой. — Я тебя знаю? — Как-то спросил он, знакомо наклоняя голову к плечу и смотря в душу. — Нет. Их разговоры были странными, обрывистыми — Боруто не хотел разговаривать с этим чужаком, что имел лицо его любимого, а тот был настороже, так по-знакомому безразлично смотря на незнакомое существо. Боруто предпочитал просто смотреть на него, не замечая неправильного и думая только о Мицки. И всё же они иногда говорили. И вроде даже привыкли. — Как тебя зовут? — Спросил однажды парень, когда ветер трепал его волосы. Боруто колебался минуту, а потом назвался: — Солнце. Он хотел ещё один раз услышать это, чтобы этот парень с лицом Мицки называл его так. Чтобы снова он слышал это, как когда-то очень давно, когда друг только пришёл в их деревню. Эгоистично, нагло хотел это слышать. Напоследок. Парень нахмурился, задумчиво склонил голову к плечу. — Солнце? Это такое имя? — Допустим. — Парень на этот ответ прищурил глаза, вглядываясь в неясную тень, которой был Боруто. Недоверчиво, скептически. Снова так знакомо, так… по-змеиному. Тогда Боруто решил, что может, готов рискнуть — и выступил из-за грани, появившись перед ним. Прозрачно-голубые глаза, другой формы, распахнулись также широко, удивлённо, как у Мицки. Он вглядывался в такой странный облик Боруто, растерянно смотря на торчащие рога и перемешанные жёлто-седые пряди волос, на шрам на лице и на… смерть, старость, что постепенно сковывали тело Боруто. — Что, слишком не подходяще для этого мира? — Спросил Узумаки, привалившись спиной к какому-то булыжнику и вглядываясь в этого парня. Тот смотрел на него странно, потерянно, будто бы сам вглядывался в Узумаки, ища что-то своё — знакомое, но Боруто было всё равно, он даже не помнил, о чём они тогда разговаривали ещё, да и если честно — ему без разницы. Всё, что его интересовало, — это лицо и тело, похожие на Мицки. Низкий и мягкий голос, которым парень всё-таки называл его солнцем. Так похоже и так больно. И тоскливо, будто бы для него самого это слово тоже значило много, как для Боруто. Но он не обращал на это внимание, отмахивался, желая до своего близкого конца получить себе любимого, пусть даже в такой подделке. Он даже имени его не запомнил — Тонери для него ничего не значит — и никогда не обращался к нему, сам зато задыхаясь от каждого «солнце», когда парень его звал. Это было и так желанно и невыносимо. Боруто даже часто исчезал, чтобы переждать эту боль, разрывающую сердце, и старался не замечать деталей, что выдавали в парне не-Мицки, не замечать голубоватых глаз и слегка других черт лица, голоса. Боруто отгонял все эти нестыковки, упиваясь каждый раз когда парень к нему обращался, и закрывал глаза или отворачивался, слушая тоже такой похожий голос и представляя, что это Мицки рядом. Он не интересовался жизнью этого парня, не спрашивал ничего, да и сам мало на что честно давал ответы, и разговаривали они мало, а то, что ему говорил парень, он пропускал мимо ушей, полностью сосредотачиваясь только на схожих деталях. Его интересовало только его светлое тело, такое же подтянутое и изящное. И почему-то несмотря на обрывистые, замкнутые диалоги, они быстро сближались — парень почему-то не отказывал Боруто, даже не останавливал, отдавался, когда Боруто хотел этого. Только вздрогнул первый раз, когда Узумаки прижал к той скале худое тело и поцеловал. Но дальше почему-то всё позволял. Боруто было всё равно — почему так, кому и почему тот ищет замену в нём самом, он просто брал его, наслаждаясь этими ощущениями, размытым и таким чётким образом Мицки из-под прикрытых век, пока трахал. В конце концов, ему и было нужно только это, было нужно потом лежать в тишине, прижав к себе парня, и молчать, обманываться, что эти голубоватые волосы, правда, Мицки, целоваться, замучив парня, просто чтобы успеть сделать всё, что он хотел. Впрочем, тот почти не был против, легко упираясь другими, не такими тонкими, ладонями ему в плечи, когда уже просто не мог вынести всей болезненной жажды Боруто. И Боруто приходилось вздыхать и убираться обратно за грани этого мира, давая парню поправиться и съедая себя тем, что эта подделка не приносит ему столько же счастья, как просто один взгляд Мицки. И всё равно Боруто раз за разом, как одержимый, приходил к нему и сдирал одежды, почти что поглощая парня. Только крепко сжимал зубы, трахая его, чтобы случайно не сказать то имя. Он не церемонился с парнем, впрочем, не делая больно и останавливаясь, когда тот не выдерживал уже, но и не оставался с ним дольше, чем для секса, чтобы не углубить ничего, не привязаться. Бывало, он и вовсе подолгу зависал где-то в бесконечной темноте, не в силах собраться, чтобы снова прийти к нему. Но, конечно, потом он снова приходил, по-прежнему ничего не спрашивая, не интересуясь, не отвечая толком на вопросы и, по сути, никак не связываясь с этим парнем. Только лишь ночи, или пусть дни, секса, когда они только в кровати. Лишь для этого он приходил. На удивление, это продолжалось долго, как и удивительно быстро выросло из оборванных диалогов, став встречами исключительно удовольствия. И удивительно, что парень позволял ему вести себя так — приходить и уходить, как вздумается. Да, он бывало спрашивал Боруто, но на его молчание сам умолкал, как-то уязвлённо, и просто позволял ему делать, что вздумается, откидывая разговоры. Всё-таки не в их душах здесь было дело, верно? Только вот и этот парень был наблюдательным. Пусть он молча переносил то, что Боруто уходит и приходит, когда хочет, но постепенно он замечал, как Боруто всё больше… выцветал. Истончался. Умирал. Он говорил об этом, раз за разом повторяя, что хочет помочь, не замолкал надолго после того, как Боруто его отдёргивал, возвращался и возвращался к этому, желая помочь Боруто, спасти его. Или хоть узнать, что же происходит. — Я ведь… даже ничего не прошу. — Говорил он тихо, печально не поднимая взгляд. — Не проси и этого. — Обрубил Боруто, снова уходя в темноту. Он даже не смотрел из-за грани миров, как после этого было тоскливо парню, как он мучился, не понимая — почему его вот так вот отталкивают от сердца. Боруто было не интересно это всё. И всё равно позже он снова вернулся, чтобы целовать его и слушать, как в его голове бьётся имя — «Мицки. Мицки. Мицки», с каждым поцелуем кожи, с каждым низким стоном парня. И только. В тот раз они уже вроде закончили, и парень обессиленно лежал в своей кровати, больше похожей на огромную подушку на подставке, а Боруто сидел с краю и собирался было уходить. Только он бросил последний взгляд на парня и почему-то зацепился за то, как торчали вверх светлые коленки, расставленные в стороны, будто Боруто всё ещё между ними. Такие светлые, наверное, такие же гладкие, как и у Мицки, и почему-то Боруто внезапно кажется, что они вот так вот похожи на рожки молодой луны. Только торчащие вверх. И… так хорошо он может встать между ними, уместиться, дополнив этот символический круг — луна обнимает рожками солнце. Это так манило. Он не мог противиться тому, что эти мысли будят. И не только желание обычное, но и ту старую, тяжелую связь, в которой он с Мицки и были этими солнцем и луной. Но не соединились. Эта смесь чувств сливалась внутри странным образом. Похоже на подгоревшую карамель — и сладко и горько. Но он потянулся к парню. Откинул в сторону одеяло и встал между ногами, где и должен быть, погладил коленки руками, наклонился и поцеловал, лаская эти рожки луны. На языке, под кожей у него при этом звонко, ярко звучало «Мицки», и он дрожал, упиваясь этим, впечатывая новые засосы и укусы в светлую кожу, обманываясь полузакрытыми глазами, что это и есть Мицки, находя в стонах его голос, во вкусе кожи его вкус, и в тепле тела, в не таких изящных руках — его руки. Боруто казалось, у него не было уже сил, и было достаточно на этот раз секса, да и парень под ним выдохся, старался отползти, но эта смесь луны и солнца не могла утихнуть в Боруто, и ему нужно было, раз он уже понял это, соединить их. Пусть и не с Мицки, пусть с заменой, но напоследок — да. Нужно, иначе его душа не успокоится. И Боруто отдался этому сполна, даже сам задыхаясь от жара и усталости, пока трахал парня, прижимая к себе его ноги, солнцем входя в рожки луны. Было жарко, и парень под ним задыхался, хрипел, да и он сам почти валился от усталости, но всё же продолжал до последнего — ему нужно было это закончить и навалиться потом на него, не разрывая эту связь, этот полный круг, прижимаясь к замене луны, прижимая его ноги к себе. В висках, голове стучало, сердце трясло весь торс, а пот, кажется, в глаза затекал, когда он остановился, наконец-то, но внутри разливался покой — теперь он уже сделал всё, что хотел, и мог спокойно умереть. Да, теперь у него уже не было, за что держаться, не было, чего желать, он всё уже сделал. И только устало перекатился с парня, переводя дух, после этого изматывающего секса. Впрочем… всё было хорошо. И спокойно, если не считать тяжёлое, прерывистое дыхание, и стучащее в каждой части тела сердце, Боруто было спокойно. Всё, что было нужно, свершилось. Он, правда, оставался ещё, отдыхая и чувствуя тяжесть парня, что обессиленно привалился к его руке. Постепенно он то проваливался в темноту сна, то снова выныривал в реальность, ощущая присутствие луны рядом и продлевая свой обман, напоследок желая напитаться этим покоем, чтобы исчезнуть тихо и мирно. Уже навсегда исчезнуть. А парень потом проснулся и водил по его груди кончиками пальцев, теплом выдыхая на голую кожу. Боруто даже отвечал ему, гладя спину и плечо в ответ, благодаря за всё это время. Пусть для него парень был лишь заменой Мицки, но всё же это было хорошо, и было бы неправильно обижать его, лишая ласки. — А ты… веришь в перерождение, Солнце? — Спросил парень позже хрипло, с каким-то усилием от усталости шевеля губами, прижимаясь таким разгорячённым и разомлевшим телом к Боруто. Их разговоры всегда были такими внезапными и обрывистыми, и этот вопрос дал трещину в спокойствии Боруто, в его меланхоличном настроении. Он опустошённо смотрел в потолок, перестав гладить парня и просто обнимая. — Это глупые сказки для детей. — Ответил Боруто, видя перед собой золотые глаза. — Почему ты так думаешь? — Тихо продолжал парень, не переставая гладить его грудь. — Потому что даже если бы это было возможно, нет вообще никакого шанса встретиться с кем-то вновь. — Да?.. — Тоскливо отозвался парень, даже на минутку перестав водить пальцами по его груди. Боруто тяжело вздохнул. Часто слова парня тяжело давили ему на сердце, особенно в последнее время, и он ускользал, как только мог, от этого. Но он пусть и не хотел замечать, но чувствовал, будто парень в нём самом тоже искал кого-то потерянного. Кого-то, кого точно никогда не сможет больше увидеть. — Это всё сказки. А если бы и нет, миров слишком много. — Грубовато, грустно закрыл это Боруто. Он знает, он был, где только можно, и нигде не нашёл Мицки. — Почему ты не даёшь себе помочь? — После долгого молчания снова спросил парень, прижимаясь щекой к его груди. — Это слишком серьёзный разговор для такого времени, не находишь? — И снова ушёл он от ответа. От того, что уже говорил — не проси этого, ничего не изменится. — Кого ты представляешь, когда меня трахаешь? — Не унимался парень, как обычно после его отрицательных ответов, и даже перестал гладить грудь, убрав с неё руку. Боруто правда ему не ответил, всё так же смотрел в потолок, видя перед собой только одно лицо, одни жёлтые глаза и мягкую улыбку. — Тебе не кажется, что я в праве знать хотя бы имя? — Горько спросил он, когда Боруто так и не ответил, игнорировал его. Так обиженно звучал его голос, со слезами, и сжался парень как-то. Боруто прикрыл глаза, падая в эту тяжёлую, скорбную тишину. И правда… пусть имя хоть знает, имеет право. Если и сам все понял, из его сжатых ответов. Да и всё равно дальше этого дня Боруто здесь уже не задержится. А потом и не вернётся — Мицки. Это имя серебряным звоном упало в тишине, разбившись, как стёклышко о камни. Парень на его груди вздрогнул, замер натянуто, а Боруто держал глаза закрытыми, впитывая эти последние отзвуки этого имени. Как дано он его не произносил… — Ха… — Жарко, подрагивая, выдохнул парень. И было в этом и какое-то облегчение и боль смешаны. Боруто почему-то чётко это ощутил, посмотрев на него и видя такое странное лицо со слезами на глазах и дрожащими в улыбке губами, как парня разрывали какие-то противоречивые ощущения. — Ты всегда добиваешься своего… Боруто. — Дрожа, улыбался ему парень, так особенно выдохнув имя, которое не мог знать, так… похоже на… — …Мицки?