Превозмогая боль

Сны Томаса всегда отличались своей абстрактностью и натуральностью – не отличить от действительности. Несмотря на то, что нередко, ещё тогда, в Глэйде, он подскакивал в дезориентации и панике, он никогда бы не подумал, что всё дойдёт до точки невозврата, когда он и вовсе будет избегать и бояться. Как наяву перед глазами всплывала картинка окутанного пламенем Денвера – страшные утраты необретённого горели в нём. И так каждый раз. Изо дня в день. Горечь от утраты заполнила бывший центральный орган кровообращения, и теперь по нему циркулировала только скорбь. Только боль, только нескончаемый, трудолюбивый поток сожалений. Томас не раз падал и поднимался. Не раз ломался и склеивал себя по осколочкам. Но никак не мог избавиться от ощущения, что потерял что-то важное, какую-то часть себя... Друзья посетовали ему, подбадривали и просто были рядом, но даже Минхо оказалось не под силу заполнить недостающий кусок жизни. Томас не умер в тот день, но что-то внутри затрещало по швам, сорвалось в пропасть. Он оказывался на краю каждую ночь, немощный для предотвращения падения. Безумно ценил, теряя, и никак не мог смириться с этим. С тем, что, быть может, недодал чего-то тогда, когда не отнимали. С тем, что не может простить себе. И никогда не простит. Тёмная ночь. Туманное свечение полумесяца. Ссутулив плечи, Томас шумно вдохнул и выдохнул, сфокусировался на дыхании, успокаивая нахлёстывающие волны паники. Прикрыл глаза в верном ожидании. Вместе с тем умолял себя проснуться, но всё тщетно: он не хотел, но из раза в раз приходилось. Мягкое касание током прошлось под кожей, стартуя от плеча. Окаменевший Томас обернулся. В глазах заблестела боль, колючая проволока стиснула сердце. Перед ним стоял он. Сердитый от переживаний, поджавший губы в незнании, что сказать в этот раз. Томас помнил всё. Пшеничные вихри волос, нежный залом губ, запах... нет, запах был другим – мороз, ветер, дождь (?). Но это не мешало Томасу болеть за него. За Ньюта. Брюнет решительно, сорвавшись, подхватил худощавое тело, облачённое в безразмерный балахон, в свои объятия. Постарался прижать, поделиться теплом, разделить сердечный ритм на двоих... У Ньюта не билось сердце. За все его воображенческие посещения Томас узнал об этом. Парень жмурится, в этот миг и не думая отпускать его. Объятия были так резки, что он чуть было не сбил с ног бывшего глэйдера. Ладони Ньюта невесомо приземлились на уровне лопаток Томми. Краем уха второй уловил безысходный вздох с его стороны. Тихий и почти неуловимый. Блондин принялся с небывалой лаской вычерчивать невиданные узоры на спине юноши, а тот был и не против – успокаивался, однако, не терял бдительность и держал крепко, цепко, по-собственнически. – Томми, – заботливо шепнул Ньют, – ты должен отпустить меня. Паника растеклась по каждой жилочке вследствие осознания неизбежного. Пальцы автоматом сжали рубашку, будто то могло помочь. Томас готов до ломоты во всём теле сжимать Ньюта, только бы удержать его. Он знал, что причиняет ему боль – и нет, не физическую. Но не получалось по-другому. – Нет, – процедил сквозь зубы он, подавляя желание разрыдаться, – я не могу. Не могу, понимаешь? Томас постарался выровнять дыхание. Ньют терпеливо молчал и держал его рядом. – Раны имеют свойство затягиваться, – попытался продолжить фантом (хотя Томас не сомневался, что он был настоящим – чувствовал, что настоящий). — Но не эта... Не эта. В душе Томаса основательно закоченела взрывная смесь тоски, неверия, боли, отчаяния и скорби. Ньют вёл беспрерывную борьбу с притупленным болью разумом Тома, желая, чтобы он, наконец, начал жить. Да, в другом мире, в котором уже не будет его. Томас не был готов к тому, что Ньют оставит его и во снах. Не мог представить, что, заснув, больше не увидит его здесь, на краю пропасти, вместе с собой. Не проведёт подушечками пальцев по фарфоровой коже, не коснётся светлых волос, не сможет порывисто обнять, прильнуть к губам – сухим от безжизненности. Ньют всё это прекрасно понимал. Как и всегда, он понимал Томаса лучше всех. Переместил ладони выше, придерживая его лицо. Понадобилось подождать, пока тот, наконец, перестанет вжиматься в несогреваемое тело, расслабится и позволит взглянуть в свои несчастные, тёмные от боли глаза. Сердце прожигал вскипающий ужас. И почему его воображение рисовало Ньюта именно таким? Уставшим, до несправедливого смирным, бледным, грустным и беспокойным. С другой стороны, от этого он казался только более настоящим. – Томас, я всегда рядом с тобой. То, что случилось, вовсе не твоя вина. Я сам принял такое решение, – убеждал Ньют, не сводя глаз с Томми. Тот рассматривал его с небывалой тоской. Не хватило жалких двадцати секунд. Он перестал злиться, перестал задавать вопрос "почему Ньют не сказал раньше?", потому что нашёл ответ. Он лишь не хотел сделать больно. Но осознание упущенного доводило до белой горячки. Томас бросил бы всё, чтобы помочь ему, если бы тот сказал об этом. В свою очередь, Ньют сделал бы то же самое. Он не знал, смог бы простить себе, если бы потерял Томаса на своих руках, но, тем не менее, в мягкой форме требовал этого от него. – Ньют, мне так страшно, – задрожал голос брюнета, выдавая по новой накатывающую на него истерику. Совершенно беспомощную. Ньют склонился к его лбу, прислоняясь своим в какой-то тёплой искренности, и огладил щёки большими пальцами, растирая слёзы. – Знаю, Томми. Томас всхлипнул, без стеснения представая перед Ньютом в необратимой разбитости. Перед ним ему необязательно быть сильным в данный момент. Парень прижал его руки к своим щекам чуть плотнее, боясь в неготовности сморгнуть слезу и больше его не увидеть, а потому крупные капли свисали с ресниц, падали и разбивались о землю, либо же смазывались по щекам, вытираемые холодными пальцами Ньюта. – Я боюсь забыть, как звучит твой голос. Боюсь забыть, каково это – быть рядом с тобой, я, я не... – Томас, – чуть громче остановил он, и парень заглянул ему прямо в глаза. Не налитые кровью, но, тем не менее, смотреть в них было страшно. Страшно утонуть. – Если тебе вдруг покажется, что ты остался один, просто помни, что я люблю тебя. Рано или поздно мы встретимся вновь. Но, пожалуйста, дождись отведённого срока. Знаю, как глупа моя просьба, но мне хотелось бы, чтобы ты жил. Ньюту хочется, чтобы Томас жил. Томасу не хочется жить без Ньюта. Это уж аксиома. Своего рода закономерность. Томас быстро кивает – слышит это не в первый раз, пускай и в другой формулировке. Ньют отвечает более задумчивым движением головы, наконец, слегка отодвигаясь. Он пятится к обрыву медленно, будто опасаясь, что Томас в последний момент прыгнет за ним. Тот, в свою очередь, стоит смирным оловянным солдатиком на том же месте, губы его дрожат, по подбородку стекают слёзы, чего он уже не чувствует. Ньют разворачивается спиной и собирается сделать шаг. Шаг с позволения Томаса. Шаг к принятию смерти Ньюта для него – это избавление от собственных иллюзий. Томас перехватывает его руку, не выдержав. Как Ньют и догадывался, в последний момент. Блондин встаёт в пол оборота, с особой печалью в глазах вопрошая без слов... "Когда? Когда ты сможешь?" Никогда, ведь отпустить тебя для меня равно двум потерям сразу. Но я не хочу тебя мучать, и потому справлюсь... Томас шмыгает носом и в последний раз жмётся ближе к нему. Льнёт губами к чужим, бледным и сухим, но таким родным. Целует размеренно, не торопится, забываясь в боли. Превозмогая ей, юноша чувствует взаимность. Чувствует отчаяние даже через непоколебимую невозмутимость и спокойствие Ньюта, отвечающего ему сейчас. Рукой немного надавливая на его затылок, брюнет с небольшим напором проникает в приоткрытые уста языком, а Ньют поддаётся, послушно и даже желанно впуская, сжимает края кофты Томаса по бокам и намеренно расслабляется, оставляя ладони на талии. Усилием отрываясь от любимых губ, Томас утирает слёзы кулаком, второй же рукой невзначай нежно проводит по золотистым волосам внимательно глядящего Ньюта. И только потом делает шаг назад. Шаг, сравнимый с падением в бездну одиночества. На губах Ньюта призрачная, заботливая улыбка. В лунном свете он выглядит почти критически холодным, фаянсовым, но присутствует во взгляде его какая-то близкая сердцу живизна. Такая же, какая была всегда. Парень чувствует: Томас готов. Может, не в полной мере, но готов, не в зависимости от дальнейшей реакции. – Надеюсь, мы увидимся нескоро, – заложенный смысл был весьма понятен, пускай и звучало то неоднозначно. Он лишь хотел, чтобы Томас жил. Даже без него. – Прощай, мой милый Томми. Ньют растворился в лунном свете, сливаясь с бесконечным. – Прощай... – просипел ослабший голос Тома. Он остался совершенно один. В глазах щипало, на сердце – кипяток. Все их сновидческие встречи врезались в память, будто происходили въявь. Вернулось желание проснуться. Подумать, что это сон во сне, и Ньют всё ещё с ним, пускай Томас и убегает от реальности. Но нет. Ньюта больше нет. Нет и не будет. 《...》 От зычных обвинений глохло сердце. Томас отпустил физический облик, но всё не мог перестать думать о том, что всё это просто неудачная шутка. Он по-прежнему просыпался весь в холодном поту, ведь без Ньюта его сновидения приобрели кошмарные нотки. Но вскоре прошёл и этот симптом, ведь раны имеют свойство затягиваться. Его ангел-хранитель тому поспособствовал, почему-то Томас с уверенностью думал об этом. Но имело ли смысл думать? Ньют не запрещал думать. А это в любом случае неподвластно воле Томаса. Слова никак не хотели звучать вслух. Но Томасу нужно сделать это. Он запустил руку в волосы, нервно ероша, и, наконец, набрался сил, выпрямился. – Прощай, – повторил он себе, сидя перед каменным изваянием.