Рисовать на твоих запястьях

Взрослая жизнь кажется сделала своё дело, уничтожив всё детские мечты о путешествиях, любви, веселье, оставив зияющую бездну в груди, что так сильно болела каждую секунду, пока он не затыкал её алкоголем или другими видами старания памяти, хотя бы на пару мгновений. Даже если он об этом пожалеет уже на следующий день, столкнувшись с последствиями своей душевной пустоты. Он пообещает себе, что это было в последний раз… Но это снова повторится. Как повторялось уже несколько лет, с момента осознания себя как личности. С момента, когда он понял, что в нём нет ничего удивительного. Кажется, первое, что он услышал о себе, было фразой «Боже, он так красив! Ему правда стоит стать айдолом! С его то лицом!». И этот ярлык висит на нём с самого рождения. — Ему даже делать ничего не нужно! Он и так станет популярным. — Мне бы его внешность… А то такая красота пропадает без таланта. — Он совсем не учится. Да, ему же с таким личиком легко состояться в жизни. И он бы сказал, что привык, что эти постоянные коментарии не задевают его, что ему даже нравится своя внешность. Если бы не каждая ночь, проведённая в слезах, каждая ночь, когда хотелось, чтобы его лицо было другим, чтобы его не считали парнем со смазливым личиком, которому не нужно стараться ради успеха. Но он не кукла, что красиво стоит в коробке и радует глаз. Он хочет быть человеком, в котором видят что то кроме лица и тела. Доказать всем, что он заслуживает быть человеком, а не игрушкой. Его любили многие, эти же многие ходили за ним по пятам, смотря на него как порождение самих ангелов, как на божество. Они хотели быть с ним, чтобы потом сказать, что встречаются с самым красивым парнем школы, может быть университета. Но всём было плевать на его чувства. Они как бесчувственная картонка, такая разноцветная, но плоская. Никто даже не пытался разглядеть что то за слоем краски. Никому не нужна кукла с собственными чувствами и эмоциями. А он продолжал доказывать, что он не кусок разноцветного пластика, тратя всё свои силы на тренировки, проводя вечера перед зеркалом в зале, чуть ли не до полуночи повторяя движение за движением, пока мышцы не начинали болеть настолько, что ему казалось, что сегодня до дома он не дойдёт. Но даже так он продолжал. Ещё одно повторение, ещё один круг, ещё одна связка — это было похоже на сумасшествие. И кажется даже когда он получил письмо на очное прослушивание с именем «Хван Хенджин», он не почувствовал радости. Потому что у него хорошее личико, потому что ему всё легко достаётся. Когда он стоял в зале с сотней таких же как и он, получивших приглашение на прослушивание, всё равно вокруг слышал голоса. — Да он легко пройдёт прослушивание. — Я даже завидую ему. — Я несколько дней тренировался, чтобы моё место занял он? — Боже, это просто нечестно. — Хорошо, вы прошли прослушивание. Расписание будет выслано вам в скором времени. Ему опять повезло? Если он хочет быть кем то, ему стоит работать упорнее. Никому нет дела до его лица. — Эй, Хван, почему ты опять был в зале до самой ночи? Ты что, пытался научиться танцевать? — Ой, брось это. — С таким личиком ты дебютируешь уже в этом году. Блять. Теперь он вообще не появлялся в общежитии. Постоянно в зале. Постоянно напрягая мышцы, уже хронически болевшие на протяжении каждой секунды каждого дня. Блять. Если ещё кто то скажет, что ему легко всё дастся, что ему и не нужно прикладывать усилия… — Эм, Хенджин… Не хочешь ли попробовать дебютировать вместе с нами? Это не было глотком свежего воздуха. Это было как нож в спину. Они же опять скажут, что это было просто, что он никто без своей группы. Что он лишь вижуал. Грёбаный вижуал. — Что на счёт твоей позиции в группе? — Я буду танцором. — Тогда, постараемся вместе! Феликс, этот парень, едва умеющий связать пару слов на корейском. Он не сказал ничего про его внешность? А может, он просто не смог выразиться на незнакомом ему языке? Может он такой же как они все? — Вау, у тебя неплохо получается! Спасибо? Ты тоже хорош. Они кажется совсем не разговаривали. Смотрели лишь на движения тел друг друга, поправляя без слов. Не они ли были теми, кто принял его как человека? Не с этими ли восьмерыми он сможет наконец стать кем то? А потом шоу на выживание. Исключение сначала одного, а потом и другого танцора. Или он смог стать кем то? Или его вновь оставили из-за внешности? Нет, нет, нет… — Знаешь, я иногда завидую тебе, ведь ты правда красивый… Красивый? Просто красивый? — Хенджин! Мы дебютирует все вместе! Это удивительно. Они прошли через многое ради этих слов. Ради того, чтобы встать на сцену перед камерами, чтобы получать славу, известноть и конечно же скандалы. — Да он дебютировал благодаря своему личику. — Не стоит ожидать от него многого. Опять. Тело движется на автомате. Один, второй, третий,… Десятый, он не помнит сколько раз уже повторил связку, сколько раз ему ещё нужно её повторить? Он не уверен. Поэтому будет продолжать. Ещё раз. И ещё раз. И ещё… — Боже, что за причёска. — Фу, эти короткие волосы… — Я боьше не хочу следить за этой группой с таким уродом. «Пожалуйста… Не уходите…» Он устал. Тело болело при каждом движении. Постоянные недомогания уже нельзя было просто оставлять без внимания. Концентрация, силы, всё кончилось. Он вернулся к началу. Вспомнил, что хотел делать с самого детства. Рисовать. Он любил рисовать. Он сидел в комнате перед мольбертом, перед холстом, двигая кисточкой в руке, чувствуя шершавость натянутой ткани, ощущая как на ней остаются следы краски. Как он перемещает всё свои чувства на этот холст, превращая его в отображение своих эмоций, мыслей. Чувствует как по лицу стекают слезы, как они смешиваются с краской, наполняя его холст им самим, частью его души. Частью его тела. — Вау! Это так красиво! Но картины становились всё темнее и темнее, превращаясь уже в неразборчивые мазки. А нужно ли это было кому то? Ему самому? Никто их не увидит, никто не скажет, что у него есть чувства. — Давай прогуляемся? Куда хочешь сходить? Кажется именно сейчас он понял значение фразу «даже в комнате полной искусства я бы всё равно смотрел на тебя». Он просто ходил и смотрел на парня рядом, что так увлечённо разглядывал картины вокруг. — Вот, эта похожа на тебя! Он указывал на картину с цветами. Тёмная комната, небольшая корзинка, до верху наполненная разноцветными полевыми цветами, разных размеров, разной высоты. И вновь он сидит перед холстом, выводя мазок за мазком, вспоминая в голове солнечное лицо, дарующее тепло и защищённости. Но на картине нет места ярктм цветам. Как и у этого парня — у него есть другая сторона. На кисти опять синий оттенок, больше грязный чем яркий. Он проводит линию от глаз до крыла носа, чувствуя правильность движений. Ещё одно. Вот уже вврисовывается глаз. Но он совсем не радостен — белая краска скопилась в уголке так и наровя потечь вниз, по линии щеки, а на синеватом лице ярко выражаются розоватые оттенки вокруг глаз, носа и… Губ. — С днём рождения, Ликси. Они привыкли постоянно находиться в разъездах, не бывать дома по несколько недель, пол дня тратить на прогоны хореографии в предверии камбека, сидеть в студии звукозаписи, повторяя свою часть раз за разом, пока наконец текст не ляжет на музыку с той самой интонацией. — У нас есть выходной, а мы как раз не на родине. Давай сходим в Лувр? В руках фотоаппарат, а на зеркальной камере не картины, а образ парня, что так рядом стоит, кто открылся ему, когда они ещё едва понимали друг друга, пока он был простым танцором в его глазах. Он смотрел на него и кажется внутри всё сжималось. Хотелось сказать ему, что он благодарен, несколько тысяч, нет, миллионов раз сказать заветное «спасибо» за то что принял меня, увидел меня. За то, что просто рядом. — Феликс… Глаза смотрят прямо, не тая ничего за собой. Они видят его насквозь, каждую его мысль, каждую, даже самую тайную, идею. И кажетмя, он уже знает, что в итоге будет, что сейчас ему скажут. Но он молчит, ловя смятение на лице парня. — Я тебя люблю.