Heat.

Фриц Крейслер —

Муки любви для скрипки и фортепиано.

      Резиденция владыки преисподней не отличается особыми изысками. Вот уже долгое время в ней царит абсолютная тишина, характерная полному отсутствию гостей и, более того, постоянных жителей. Быть может, раньше оно и было преимущественно ярче, величественнее, чище от постоянных хлопотаний прислуги и веселее от смеха сторонних обитателей. Сейчас же здесь темно, благодаря зашторенным наглухо оконным рамам, а витающую полупрозрачным шлейфом пыль, можно увидеть перед самым носом — таким плотным кажется облачный скоп песчинок по периметру всего замка. Покрытая «белым саваном» мебель, давно не используется в обиходе: массив хрустальных кандилябров не искрит сияющими бликами, переливаясь радужным соцветием, гладко лакированные столы из черного дубового дерева скрывает плотная, не пропускающая воздух ткань, наряду с резными стульями со всевозможными декоративными драпировками, различными бюро и комодами, инкрустированными золотой вставкой. Пышущая великолепием роскошь и богатые убранства, достойные высшей прослойки общества. Первородной семьи.       Увешанные картинами стены перестали внимать на себя пополнение иллюстрированных рядов. Время здесь застыло. Остановилось. Перестало функционировать, оставаясь глубоко в прошлом, в котором проживали глава семьи Магне, его жена и их дражайшая дочь. Из того, что более или менее отличалось живостью — самая верхняя башня в отдаленном крыле, откуда зачастую доносились звучные возгласы и всяческие ругательные выражения, далеко не из высокоморального тона. Именно там располагался кабинет единственного владельца этой обители, что частенько заседал над «рукоделием» и «крайне важными» научными экспериментами, в достижении которых он находил своего рода отвлечение и спасение от затяжной депрессии. Былое величие ушло в забытую степь вместе с грёзами, оставляя за собой лишь тонкое марево воспоминаний и болезненность утраты. Одиночество имело свойство забирать ясность мышления, как итог, проецируя себя во всех сферах: будь то отношения с близкими или же банальный уход за самим собой. Непоколебимая воля сдала свои позиции.       Однако, именно сегодня Самаэль впервые за столь продолжительный срок вновь ощутил вкус жизни. Он и не предполагал, что его недолговременный визит в отель выльется к общему взаимопониманию между ним и дочерью. Теплота, с какой Чарли говорила о спасении адского населения, практически окутывала искренней верой, которую он просто не мог не перенять и на себя. Будто погашенные доселе надежды и мечты заново вспыхнули воодушевлением и лихим энтузиазмом, а чертовы предубеждения канули в небытие вместе с негативным послевкусием. Она вдохнула в него яркие краски, вынуждая вновь лелеять этот мир, погрязший в алчности и пороке. Хотя изначально скептичный настрой не позволял вникнуть в суть происходящего, а путаница, связанная с Радио-демоном, вызывала ярость, непринятие, полное отторжение ко всей затее в целом. Сам факт его наличия бок о бок рядом с ней раздражал, нервировал как бельмо на глазу. Более того, раздражало его эго, масштабы которого можно соизмерить со всем Адом с прилагающимися к нему территориями. Шипящий шум и беспорядочные колебания в голосе. И эта навязчивая улыбка, кичащаяся чрезмерным самомнением и уверенностью в себе.       За весь день Самаэль испытал такой спектр эмоционального диапазона, какого не достигал последние семь лет, купаясь в разочаровании и отсутствии живого. Его разум затапливало различными мыслями о просветлении, а душевная ипостась чуть ли не искрила от дихотомии противоборствующих ощущений. Отблески воспоминаний раз за разом напоминали о себе, являя взору повтор сегодняшнего дня: вот они с Чарли обнимаются при встрече, а вот он знакомится со всеми остальными постояльцами и вторичным персоналом, в числе которого находит крайне раздражающую фигуру демона, чей пыл и гадские манеры оставляют желать лучшего. Это-ж надо постараться и возыметь такого рода храбрость, чтобы слать самого Дьявола нахуй. Только вряд ли подобную выходку можно охарактеризовать храбростью — скорее, дуростью и дефицитом инстинктов самосохранения. Приравнивать себя к тем, кто идет на поводу у эмоций Самаэль не станет из гордости. Ему претит мысль несбалансированности и неспособности отстоять собственную дочь в глазах какого-то пижона с оленьими рогами, наверняка пустившими корни до самого костного мозга. Руки бы ему поотрывать, чтобы не распускал лишний раз и дело с концом. Невозможность сосредоточиться на идее, которой занимается младшая Магне, зудит у самых склер, каждый раз противопостовляясь улыбающейся рожей надоедливого демона.       И пусть он совершенно отдает отчет своим действиям, но, будучи напряженным, не может в полной мере сконцентрировать внимание на делах. Поговорить с небесами. Договориться о встрече. Поговорить с небесами о встрече на их территории. Черт подери. Казалось бы, сущие пустяки, ха-ха, но маячившая фигура в красных лохмотьях нарушает непреложность нейронных связей, ввергая в монотонную реакцию рассудка, застывшего в параличе. Устоявшаяся система рушится под воздействием мыслей и мешает. Его, Аластора, фантомное присутствие мешает. Дико и наперебой. Так, что пальцы сжимают эфес трости до побеления костяшек. Так, что зубная эмаль исходит крошкой. Так, блять, что думать о чем-то еще становится все труднее и труднее, затягивая в воронку, из которой вряд ли можно выудить хоть что-то отдаленно похожее на продуктивный результат. Однако, выход из щекотливой ситуации находится там, где ему хочется меньше всего быть на данный момент, рискуя вновь вступить в неизбежную перебранку. С другой стороны, есть такое понятие «клин клином вышибают». Возможно, встреться он с ним в непосредственной обстановке вдали от чужих глаз — разобраться с этой проблемой получится куда проще и быстрее. А чем быстрее он разберется, тем эффективнее пройдут переговоры с небом.       Материализовав себя у самых дверей в одну из многочисленных комнат отеля, Люцифер едва заметно хмурится, возводит вверх подбородок и приличия ради отстукивает по деревянной поверхности, вскоре распахивая ту и бесцеремонно вторгаясь внутрь, не дожидаясь пригласительного. Ему оно без надобности. То, что предстает взору, вынуждает в очередной раз и в большей степени усомниться в кандидатуре радио-вещателя, как в партнере Чарли по управлению этим заведением. А усомниться определенно есть в чем. — Поедать себе-подобных, должно быть, приносит тебе немалое удовольствие, — состроив скептичный взгляд, владыка склоняет голову вбок, без лишнего интереса рассматривая смердящую тушу освежеванного животного на столе, подле которого расположился сам Радио-демон с приборами в руках, явно готовый приступить к яству. — Какое клише.       Тем временем Аластор, не ожидавший гостей в своих покоях и, будучи прерванным перед самой трапезой, «незримо» для чужих глаз стиснул вилку, ожесточенно вонзая ее в филейную часть оленьего мяса и тут же поднялся с места, театрально отсмеиваясь в ответ на колкое замечание. — Ваше Высочество, какой неприятный сюрприз! Чем обязан визиту в столь поздний час? — привычно затараторив в излюбленной манере, он с легкостью щелкнул пальцами, безапелляционно сменяя свой сегодняшний ужин на фарфоровый сервиз, к которому прилагался второй стул. — Судя по Вашему настрою, тема беседы располагает к чашечке ароматного чая. — Сахара три ложки, — требовательно, не спеша отвечать на вопрос, Люцифер проследовал к столу, демонстративно отряхиваясь прежде чем сесть и вальяжно уложить ногу на ногу, отслеживая краем глаз действия собеседника.       Обстановка постепенно накалялась, а некая нервозность, с которой Радио-демон совершал свои фрикции с предложенным напитком, отчасти забавляла, позволяя чувствовать себя в выигрышном положении — мало того, что явился внезапно, как снег на голову, так еще и прервал долгожданный ужин. Благодать. Самоутверждаться за чужой счет, мелко пакостить и прочее, не в амплуа владыки, но когда дело касается этого ублюдка, смевшего порочить воздух своим присутствием под одной крышей с его дочерью, он просто не может удержаться. Уголки губ удовлетворенно тянутся вверх, что не укрывается от блеснувших роговиц с алыми вкраплениями. Продолжительное молчание действует испытующе. — Дар речи растеряли от увиденного? Шокирующее, по всей видимости, зрелище для ангельских очей, — предпринимает новую попытку разговорить своего гостя демон, невозмутимо протягивая чашку с дымящимся содержимым. — Мои извинения Вашей тонкой душевной организации. — Ты наивно полагаешь, что эта картина может тронуть меня? Не забывай, с кем разговариваешь, Аластор, — приняв чайную пару и подцепив пальцем держатель, Люцифер невозмутимо пригубил напиток, скрывая хитрый прищур под полями шляпы. — О, извольте, Ваша персона столь «малозначима» и «незаметна» в глазах народа, из-за чего иной раз забываю, что Вы являетесь родоначальником греха, — незатейливо парирует тот, вскоре расположившись напротив. — Но являться прародителем искусства и быть всеведущим в его тонкостях не одно и то же. — Браво, ты стал бы звездой мотивационных сериалов, — с нажимом отвечает Магне, отпив еще пару глотков с характерно шумным прихлёбыванием.       У Аластора дергается веко, стоит ему заслышать сюрпающие звуки, а упоминание телевизионной чепухи, берущей начало от хронической неприязни к Воксу с его экранной порнографией, отправляет разум в легкий штопор, подкидывая различные картины, в которых он этой же грёбаной чашкой заставляет давиться своего названного гостя. Пальцы огибают фарфоровую ёмкость, отправляя содержимое в порядком набравшийся сквернословных выражений рот. — А Вы знаете толк в том, как проехаться по чужим нервам. — Не одному же тебе показушничать. — Отнюдь, позёрство не входит в мои лучшие качества! — Дай угадаю, оно их возглавляет? — Ха-ха! Катись к черту, яблочное недоразумение.       Некоторое время они оба испепеляют друг-друга взглядом, сияя острозубыми усмешками. Кажется, что разверзшееся противостояние можно даже разглядеть в воздухе за счет искрящихся разрядов электрической кривой, соединяющей линии от двух профилей напротив. Концентрированный жар, от которого плывущая прерия перед глазами становится осязаемой. Частота взбунтовавшегося пульса берет цель раздробить височные кости, пока длительная пауза вновь сжирает образовавшееся молчание, которое вскоре решает нарушить Самаэль. Ведь не за тем он сюда пожаловал, чтобы в очередной раз поцапасться с оверлордом. Искомой целью было иное, однако он вновь пошел на поводу у эмоций, позволил рассудку разомлеть под натиском гипнотичности этой искрометной близости. Недопустимо. Не родился еще тот, кто может выводить его из себя парой тройкой невзыскательных фраз. Не сегодня. Не сейчас. Никогда. Строгий монолит сдержанности априори должен быть путником его действий, слов и повадок. — Что-ж, раз мы обменялись любезностями, я бы хотел поговорить о насущном, — вернув себе легкую манерность, он вновь отпивает из чашки, откладывая ту в прилагающееся блюдце. — Не прошло и года, сэр, у монархов принято заставлять себя ждать? — Только в тех случаях, когда хочется, как ты выразился, «проехаться по чужим нервам». — Туше, — пожав плечами, Аластор зеркалит чужой жест, так же откладывая свой напиток в сторону, после чего продолжает, приосанившись для виду и расширив итак порядком красноречивую улыбку. — Я весь внимание! — Твое здесь нахождение. Я бы хотел поподробнее узнать условия прибывания, и за каким чертом такому законченному грешнику как ты, понадобилось помогать моей дочери в её делах с искуплением, — припустив едва веки, Люцифер отклоняется на спинку стула, расслабленно опираясь. — Ты весьма умел в манипуляциях, влиятелен за счет репутации из прошлых похождений, и из того, что я узнал за время нашего знакомства, не сторонник благотворительных услуг. — Ваше любопытство тешит мое самолюбие, ха-ха! Должен признать, времени Вы зря не теряли, — так вот где собака зарыта. Папаша извел себя переживаниями о любимой дочурке и немедля отправился прощупывать почву. Ну надо же, какая душещипательная сцена. — Когда дело касается благополучия Чарли, я стараюсь вырезать проблему на корню, — с явным намеком констатирует Магне, опасно сверкая взглядом. — Новорожденных щенят принято топить, когда они еще слепы. — Ну и ну, а Вы на удивление тот еще примерный семьянин! Как трогательно, будто ангелы мочатся мне в сердце, — картинно возложив ладонь на грудь, Аластор не придает значения напускной угрозе и вновь издает глумливый смешок, наблюдая скептичную реакцию в ответ на свой каламбур. — Не советую испытывать мое терпение, я итак слишком многое тебе позволяю. — О, разумеется, сэр! — разводя руки в стороны и подцепляя трость с микрофоном, демон прокручивает ее в пальцах. — Все элементарно, мое стремление находиться здесь обуславливается скукой. Тривиальность последних лет порядком подпортила мой новаторский гений, и в данный момент я нахожусь в поисках музы. — Творческий кризис? — выгибая бровь, Люцифер состраивает неверящее выражение, будто ему пытаются втюхать второсортную дичь из статейки крайне говёного журнальчика в самом конце после сканворда. — В точку! — Брехня. — И, тем не менее, это правда! Я нахожу усладу в страдании тех, кто отчаянно старается достичь небывалых высот, в конечном итоге с треском проваливаясь и скатываясь в адскую пучину неизбежного разочарования, — то, с каким маниакальным удовольствием он говорит об этом, вынуждает дьявола, к своему же удивлению, затаить дыхание, ввергая в минутное помешательство. — … Что-ж, меня не волнуют подробности твоих извращенных наклонностей и то, от чего ты ловишь кайф, — хмыкнув, он легко пожимает плечами, стараясь пропустить весь этот словесный высер мимо ушей, чтобы не стопориться лишний раз. — Приоритетным для меня является то, как твои действия отражаются на моей дочери. — Уверяю, мы с Чарли прекрасно ладим, она души во мне не чает, — нарочито медленно отвечает тот, вскоре добавляя. — Можете быть «покойны», папенька.       Упоминание «мы» и «Чарли» в одном предложении из уст этого поганца — царапает ушные каналы, а последнее слово действует как спусковой крючок огнестрельного оружия. Быстро и оглушительно. Магне глубоко вдыхает воздух, пропитанный пасмурными миазмами забитой не так давно живности, каждой клеточкой тела чувствуя, как нервный клубок закручивает свои петли вокруг собственной шеи, перекрывая доступ к кислородным шлюзам. Противоречие двух совершенно отличных друг от друга ощущений разом выбивает из колеи, но он сдерживается. Контролирует. Владеет над собой. — Не стоит фамильярничать, если не хочешь, чтобы я оторвал твой язык и скормил его церберам, — по слогам и низко. — Я чую Ваш ревностный настрой за версту, — пуще прежнего сщурив веки, Радио-демон испускает глухой смех, откровенно довольствуясь сложившейся ситуацией. — Должно быть, внутрисемейная коммуникация дается Вам тяжким трудом, ай-яй.       Вопреки всем возможным положительным прогнозам, игра слов все же выходит за рамки дозволенного. Святая святых — его взаимоотношения с дочерью, которые затрагивать в таком контексте является табу. Слишком запретная территория. Слишком личная для того, чтобы какой-то шарлатан вот так легко вторгался в нее и высмеивал все то малое, чего он достиг и успел выстроить за столь продолжительный промежуток времени. Самаэль поджимает губы, долгие секунды всматривается в лицо обнаглевшего собеседника, который и не скрывает своего вопиющего восторга от произведенного эффекта. Сука. Рогатая сука, отчетливо знающая, куда давить, чтобы заставить чувствовать себя не в своей тарелке. Разом хочется вскрыть эту черепушку и распороть по контуру раздражающей улыбки, вырвать глазные яблоки, налитые кровью, и отодрать грязный язык. Не чтобы отдать собакам на съедение, а чтобы сожрать его самолично, упиваясь каждым кусочком, перекатывая вязкий и глинистый привкус, как патоку. Почему-то он уверен, что во рту у демона такое же гадкое месиво из трупной затхлости и прогорклого масла. Мерзкое и пахучее, как туша ранее лежавшего здесь оленя. Люцифер вновь вдыхает сгусток воздуха, вскоре понимая, что хотел бы попробовать. Фиксация на этой мысли здорово встряхивает устоявшееся видение мира, вызывая в голове штурм из когнитивных искажений. Дисфункция. Полное нарушение здравости мышления и все это в таких габаритах, что проще удавиться, нежели разбираться в первоисточниках. А еще ему кажется, что теперь этот запах везде. Во всей комнате. В каждом ее закоулке. Даже в его одежде. В нем самом. И он почти ощущает фантомную грязь на языке, понимая, что сделал хуже, явившись сюда. Теперь это не просто симптомы болезни, а ее деструктивные последствия. — Что такое? Правда глаза колет? — поправляя чуть съехавший монокль, Аластор вскидывает подбородок, чем в очередной раз подстёгивает короля и возвращает его из подвешенного состояния в реальность.       А в реальности всё обстоит куда паршивее, потому что здесь нет никого, кроме них двоих. Не на что переключить внимание. Не на чем сконцентрироваться, чтобы не теряться в глубине чужих глаз. А собственным мыслям нет конца и края, они все больше и больше подбрасывают различные образы, в которых Магне ставит Радио-демона на колени, оттягивает большим пальцем нижнюю губу и скользит подушечкой вдоль кромки острых резцов, заговорщически приговаривая, чтобы тот был хорошим мальчиком и не кусался. Затем следующая картина, где собственная плоть погружается глубоко в тугую глотку, почти сразу набирая сумасшедший темп, толкаясь до задушевного хрипа радиоволн и слюнных выделений с уголков губ, не прерываясь, не позволяя вдохнуть, сильнее, хлеще, практически врезаясь до самого основания. Сдвиг по фазе, иначе это никак не объяснить. Столь яркой и ослепляющей кажется фантазия. Так вот он какой — вкус жизни. — Чарли рассказывала, что у вас чисто односторонние и потребительские отношения. Как она выразилась? Ах, да, папочка звонит только тогда, когда ему что-то нужно. Ха-ха, — а демон все не унимается, продолжает давить, насмехаясь и, видимо, забывая напрочь, кому бросает вызов таким образом.       Взгляд, с каким Самаэль смотрит в чужие глаза, практически метает молнии, а внутри, в самом эпицентре его грудной клетки шевелится ярость вкупе с тягучим жаром. И это пекло обволакивает сознание, скатывается по нервным переплетениям вниз, концентрируясь там, где сейчас так горячо и тянет. Остановисьостановисьостановись. — Если ты сейчас не заткнешься — я отымею твой блядский рот, — на грани рычания, до треска сдавливая в руке удобно подвернувшуюся трость с яблоком. — Что, простите?..       В мгновение ока лицо Аластора искажается ступором и некой растерянностью. Оцепенелое выражение застывает в весьма карикатурном виде, отображая всю палитру абсолютного непонимания. Он едва щурится, задумываясь, не ошибся ли с восприятием контекста и не послышалось ли ему вовсе. Словно считывая вопрос с периферии чужих размышлений, дьявол повторяет вкрадчиво и по буквам, будто старается убедить не только собеседника, но и себя в твердости своих намерений. — Я выебу твой рот, если ты еще хоть раз заикнешься о моих отношениях с дочерью.       Какое-то время оверлорд не находится ответом, а эмоциональная окрашенность, застывшая на лице, ни на грамм не меняется в соотношении с воцарившейся тишиной. Разумеется, он был готов к тому, что выведет Люцифера из равновесия, пошатнет, так сказать, его недавно приобретенную отцовскую уверенность и насладится гневными возгласами наперевес с угрозами расправы. Вероятность того, что его испепелят в конечном итоге приравнивалась к нулю, хотя бы с тем учетом, что Магне ни за что не стал бы расстраивать свою ненаглядную дочурку — а посему доводов продолжать начатое у него было предостаточно. Однако, то, что он услышал из чужих уст в данный момент, просто не укладывалось в сознании, выходило за грань нормального восприятия, да и вовсе разбивало убежденность в своих действиях. Даже в самых страшных кошмарах, какими он себя олицетворял для остальных, не представлялось нечто подобное. Нечто подобное мерзкое. Заставляющее рефлекторно поёжиться, потому что да, Аластор был уверен, ощущал на уровне инстинктов — дьявол исполнит свою угрозу. Растлит. Унизит. Растопчет. Это в его силах. Это в его власти. Забавная константа, ковыряющая забытое чувство пресмыкающегося характера, наглухо запрятанная и бившая вторым пульсом где-то под ложечкой. Вынуждающая отмереть и прокашляться, отвечая на выдохе. — Я Вас услышал. В свою очередь Самаэль расплылся в довольной улыбке, крайне невозмутимо вернувшись к остывшему чаю и осушив ёмкость до дна. Все с тем же хлюпающим звуком. — Чудно.