Nothing will be the same

Вся жизнь Ли Минхо покатилась под откос, когда его вечная опора и поддержка, человек, в котором он был уверен на все сто, его самый-самый лучший друг Хан Джисон признался ему в любви. Ни с того ни с сего, по пьяни, совершенно не шутя. Это было как пронзительный крик посреди ночи, который вырывает из пустого сна, как ослепительный свет прямо в лицо. Как удар под дых. Сколько бы ни прошло времени с того дня, это признание стоит у Минхо перед глазами, захватывает его ум каждый миг, когда он чем-нибудь не занят. Напоминает о себе утром, преследует днем, подкрадывается вечером и мучает всю ночь на протяжении нескольких месяцев. Вот Джисон, уже изрядно наклюкавшийся, зовет его: “Давай выйдем, хён”, и так очаровательно оттопыривает нижнюю губу, что ему невозможно отказать. Вот Джисон всю дорогу к выходу из душного бара виснет на нем, как мешок картошки, и Минхо, как самый лучший и добрый хён, о чем Джисон без устали ему напоминает, ведет его к выходу, на всякий случай, поближе к кустам. Вот Джисон дает сам себе легкие пощечины, приходя в чувство, и, заглядывая в глаза, просит уделить ему внимание. А что Минхо? Минхо готовится получить очередную порцию объятий, признаний, что такого друга у него никогда не было и уже не будет или очередную парную безделушку, которые сам Минхо считает не особо практичными, но все равно носит. И совершенно не ожидает услышать: “Я давно люблю тебя, хён”. Он мог бы истолковать по-разному. В конце концов, это не первый раз, когда Джисон говорит ему что-то подобное, но раньше это были благодарности за обед, за помощь с домашней работой. Никогда прежде голос Джисона не звучал так строго, никогда прежде его глаза не смотрели так умоляюще-отчаянно. — Во всех смыслах люблю, — продолжает Джисон, добивая. — Как мужчину. Бам! Это контрольный в голову. После этого не остается никаких сомнений в истинном смысле роковых слов, но Минхо все еще смеет надеяться, что Джисон проспится и забудет. А если не забудет, то смутится, скажет, что не имел в мыслях ничего такого, и они будут потом со смехом вспоминать этот забавный казус. Но Джисон перед ним стоит, будто бы абсолютно трезвый и вменяемый, и у Минхо совести не хватает похлопать его по плечу и ответить: “Я тоже тебя, Джисон, дружище, жесть как обожаю, пойдем еще бахнем?” А на что-то другое не остается ни сил, ни изобретательности. Минхо в ту ночь аккуратно снял с себя руки Джисона, которые висели, как плети, и сбежал, не оглядываясь. Знал, что малейшее промедление, капля сомнения — и он перестанет быть хозяином положения. Полночи бродил по городу, чуть не попал под машину, провожал одинокие звезды и лишь под утро вернулся в общежитие, в пустую, доверху вылизанную комнату. Думал, что-то в голове прояснится, но тщетно. Набатом било: “Я люблю тебя. Как мужчину люблю”. В понедельник им с Джисоном встречаться в университете. Минхо одновременно не может дождаться этого момента и, как огня, боится. Хочет прояснить произошедшее, потому что все еще смеет надеяться, что все это Джисону хватит ума обернуть в шутку, но почти уверен — этого не произойдет. Джисон встречает его коротким взглядом; больным, затравленным. Хочет подойти, порывается встать, но какая-то неведомая сила отбрасывает его назад, прижимает к земле, и он опускает голову. А Минхо не может даже попытаться сделать то же; все тело наливается тяжестью, и стыд, как яд, жжет, растекается. Он смотрит на Хана долгим нечитаемым взглядом, отмирает, пятясь к выходу, и сбегает снова. Хочется что-нибудь ударить до сбитых костяшек, но руки бесконтрольно дрожат и в кулак не сжимаются, в голове снова и снова звучат страшные слова, а в груди — пустота, словно что-то важное, вросшее накрепко вырвали с корнем, и рана пульсирует, кровоточит. Это их дружбу убили, уничтожили. Первый удар нанес Хан Джисон, а Ли Минхо растоптал окончательно. Они были дружны со средней школы, когда их семьи жили по соседству. “Объясни Джисону что-то там по математике, пока мы с госпожой Хан пьем чай, там немного надо.” Немного, как же. Минхо, который впервые получил все высшие оценки за семестр, ходил всюду с важным видом неиссякаемого кладезя познаний и жаждал внимания, а маленькой Джисон, смотрящий на него очаровательными глазками-бусинками, как никто другой идеально подходил на роль благодарного слушателя. Математику, увы, действительно долго объяснять не пришлось, но зато нашлось множество других тем, в которых Минхо не мог не умничать, а Джисон не мог не восхищаться таким замечательным хёном. Бок о бок, сочетая занятия и игры, они дошли до старшей школы, Минхо поступил в сеульский университет, и Джисон тут же изъявил свое желание попасть туда же. Обрадовался до полусмерти, что их заселили в одно общежитие, даже оббегал все дирекции, чтобы ему разрешили жить с Минхо-хёном. Не разрешили, но, когда Джисона это останавливало? Все равно львиную часть времени он проводил с Минхо, как и прежде внимательно смотря глазками-бусинками, игнорировал девчонок с любовными записками. Говорил, что ему никто, кроме Минхо-хёна, не интересен. Минхо перебирает все эти слова, как старые фотографии и думает, есть ли в них скрытый смысл? Был ли он в них уже тогда? Это, конечно же, значения уже не имеет, но погружение теплое прошлое ему все же приятней холодного настоящего. Может быть, это все, что у него осталось? Он продолжает обходить Джисона стороной, зная, что каждая их новая встреча будет сопровождаться ужасной неловкостью. Он не готов искренне и прямо посмотреть ему в глаза, но не может отвести взгляд со сгорбленной спины. Привычка, что ли? В какой-то момент даже ловит себя на мысли, что шпионит. Феликс, дружок-однокурсник Джисона, теперь все время вьется рядом, только и слышно: “Хани, пойдем поедим”, “Хани, пора на пары”, “Хани, держись за меня”. Поначалу Минхо подобное участие казалось излишним, даже раздражало, пока он однажды не заметил, что Джисон нуждается в Феликсе, как в поводыре. Может посреди коридора встать, глядя в пол, и отмереть, только когда его толкнут. Может потерять счет времени и остаться в столовой, в то время как занятия у его группы уже идут полным ходом. Джисона откровенно ломает, и Минхо, который в такие моменты не спускает с него глаз, но подойти не осмеливается, следом ломает тоже. Джисон сдается первым через неделю после той ночи. Он выглядит так, словно все это время не спал: глаза воспалены, щечки пропали, обнажив острые скулы, кожа побледнела. Скомкано и сконфуженно говорит: все, что было — ерунда, просит забыть и жить, как прежде. А Минхо ждал этих слов, очень ждал. Жаль, срок доверия к ним истек. Теперь им обоим кристально ясно, что Джисон лжет, себя выворачивает, чтобы склеить обломки того, что уже не срастется. Минхо хочет ему помочь, очень. Но как возможно дружить с человеком, который любит тебя? Когда снова и снова в голову бьет признание? Как касаться его, как смотреть на него, чувствуя, что невольным отказом причиняешь боль? Минхо больше не зовет ни к себе в комнату на ночевки, ни на прогулки, знает, им обоим будет ужасно неудобно отныне находиться наедине. Да и Джисон не пойдет, зачем ему? Не говоря нет, Минхо уже дал свой ответ, так зачем бередить открытые раны? Давать ложную надежду? Но Минхо хочет быть эгоистом, хочет, чтобы Джисон засунул свои чувства куда подальше и снова был его прежним веселым и беззаботным Сони. С каждым днем это желание растет, но вместе с этим растет и пропасть между ними — и такое расстояние в одиночку не переступить никому из них. Однажды он находит в своей комнате под кроватью пустую пачку из-под чипсов — осталась от последнего прихода Хана в гости, и его накрывает в первый раз. По руке скользят фантомные прикосновения, во рту скапливается слюна, а глаза так сильно режет — вот бы выплеснуть все, что внутри, да не выходит. Он бездумно сжимает фольгу, шуршит ею, разбавляя звон, словно от стеклянных капель, в ушах. Плохо. Очень плохо. Скорей бы кончилось. В ответ на робкие, все более редкие попытки Джисона приблизиться Минхо так и хочется спросить: “Ты мазохист?” Его бесит все на свете, и Джисон тоже. Любит давно, вот и любил бы тихо, не высовываясь, не ломая в одночасье все то, что они оба годами возводили. Злит виноватый взгляд, постоянная тоска, что окружает их обоих. Злит, что он не может говорить, как раньше, хотя по Джисону видно, как он старается. Даже когда многие их общие знакомые заверяют, что после осенней хандры Хан пришел в норму, Минхо при более близком рассмотрении видит — это совершенно не так. Джисон улыбается, но глаза выдают его с головой — в них пустота. Он не пережил, не принял отказ, не забыл про это ненужное чувство. Оно все еще Хана пожирает. И Минхо не может этого зрелища выносить. У него язык не повернется осознанно сказать Джисону какую-то грубость или послать куда подальше, но все остальное, что он не замечает или контролировать не в силах: некоторые жесты, эмоции, поступки, говорят о его намерениях вполне ясно. Минхо думает, что Джисон научился читать мысли, когда в конце концов сдается окончательно. Теперь Хан Джисон, как бельмо на глазу, мелькает слишком часто. Минхо и подумать не мог, что этого парня в его жизни так много, а ведь они даже не разговаривают. Каждое утро он видит, как Джисон закрывает дверь своей комнаты и будто бы нарочно дольше обычного возится с замком — ждет, когда Минхо пройдет мимо, чтобы не пришлось здороваться и стыдиться этого. На переменах глаза как-то сами выцепляют знакомую макушку вовсе не потому, что рядом мелькает такая приметная светлая голова Феликса, и Минхо прочь бежит, чтобы не столкнуться. Гораздо проще делать вид, что не замечаешь. Если Феликс взял на себя обязательство опекать Джисона и не давать ему оставаться одиноким, то Хёнджин взялся за Минхо. Тот был против, но не настолько, чтобы тратить драгоценные силы на то, чтобы отгонять от себя прилипалу, и надеялся, что скоро Хёнджину надоест. Как ему за два месяца не надоело — это какое-то чудо, Минхо был ему где-то в глубине души даже благодарен. Но его не могли не раздражать эти сочувствующие взгляды. Ясное дело, Хёнджин знает обо всем во всех подробностях: ему рассказал Феликс, Феликсу рассказал Джисон, или же, что более вероятно, тот догадался сам, потому что Джисон как будто перестал разговаривать совершенно. Но это же не означает, что теперь Минхо надо возводить в статус бедного-несчастного из-за несложившейся личной жизни. Тем не менее, Хёнджин — единственный человек, который соглашается общаться с ним больше, чем по делу, а Минхо такими разбрасываться не привык. — Мы с Ликси хотим устроить небольшую рождественскую вечеринку у меня. Придешь? — О, нет, одинокий волк не должен мешать вашему свиданию, — усмехается Минхо. — Что мне там делать? — Какое свидание? — пожимает плечами Хёнджин. — Все наши же там будут. — Будто бы это когда-то вас останавливало. “Все наши...” Значит, Хан тоже? Если так, то священная миссия избегать Джисона, пока не переболит, может провалиться — в квартире, когда их будет от силы человек восемь, шансов не пересечься почти нет. Он не задает этот вопрос, хотя очень хочет — Хёнджин заранее отвечает. — Джисон отказался, сколько бы Ликси не звал, можешь не переживать. Сердце колет — у Джисона ведь, кроме их компании, друзей особо нет. Неужели он такой праздник просидит в общаге один? После того, как его отшил Минхо... — Его точно не будет? — неуверенно переспрашивает он после недолгого молчания. — Поклянись. — Я съем пачку салфеток, если совру, — смеется Хёнджин и лезет в телефон, что-то быстро печатая. — Кстати, почему по-прежнему “одинокий волк”? Ты же такой, как бы моя бабуля сказала, завидный жених. Ни разу тебя не видел с кем-то. — Не знаю, — скрещивает руки на груди Минхо и чуть голову отворачивает. — Не любил как-то никого особо. — Прямо-таки никого? — щурит глаза Хёнджин. Он изо всех сил пытается быть веселым за двоих, неужели не понимает, как это странно со стороны выглядит? — Никого, — подтверждает Минхо. — Разве что Суни, Дуни и Дори. Может тоже, ну их, поехать домой к котам? Их любовь Минхо принимать всегда легко и приятно. — И все-таки... Ни одна девушка не нравилась? — Видал, конечно, симпатичных, — соглашается Минхо скорее из данности, мысленно уже обнимаясь с котами. — Но я бы не хотел с ними целоваться или, не дай бог, спать. Вечером тоска снова накрывает Минхо, и он достает огромную коробку с парными браслетиками, кулонами, кольцами. Каким-то неведомым образом, у самого Джисона они то терялись, то рвались, поэтому стабильно раз в две недели он преподносил Минхо новый и новый сюрприз. Минхо те, старые, утратившие по сути свою изюминку, уже не носил, но и выбросить рука не поднималась. Теперь же они для него на вес золота. Минхо смотрит на них, и вспоминает, вспоминает... Этот был подарен на первый день их знакомства, когда Джисон увлекался плетением фенечек, этот — на второй. В красную крапинку — на окончание Минхо школы, с золотыми нитями — на его отъезд в Сеул. Среди них всех Минхо видит уже потертый кулон с полумесяцем — у парного ему солнца, что у Джисона, сломалось крепление. Минхо даже и не подозревал, что его голова может вмещать столько мелочей. Он вдруг задумывается над разговором с Хёнджином снова. Конечно, самое главное он не озвучил. Никогда он в таком прежде не признавался другим. Ему никогда не были интересны отношения, поцелуи в фильмах вызывали только раздражение и скуку, а телу всегда хватало правой руки. Даже ради интереса, какого-то азарта он не встречался ни с кем, не ходил на свидания, не знакомился в приложениях. Зачем? Ему всегда с головой хватало Джисона, который и мертвого заболтает, и заобнимает так, что физического контакта больше ни с кем не захочется. Хоть в архологический музей с ним пойдет, хоть на дешевую комедию, и искоренне будет интересоваться всем происходящим. В нем нет фальши, интриг — про кого еще он мог бы с уверенностью так же сказать? С кем другим Минхо могло бы быть так же хорошо? Таких людей не существует, или он уже слишком стар, чтобы искать иголку в стоге сена. Что если он просто не умеет любить? Просто эгоист, черствый бездушный сухарь, сердце которого кое-как только коты и растопили? Это многое могло бы объяснять, в особенности то, что он каждый день видит своего лучшего друга буквально раздавленным и ничего не делает, чтобы как-то это исправить. Джисон... В сердце что-то сильно скребет, и Минхо калачиком сворачивается на кровати, обложившись браслетами. Сколько бы ни старался Хёнджин выглядеть доброжелательным, ему Джисона никогда не заменить! Никому Джисона не заменить. Такого друга больше у него никогда не будет. Может быть, если бы он тогда дал Джисону себя поцеловать, все иначе было бы? Один раз перетерпеть — конечно, это малая цена за многолетнюю дружбу. Минхо мог бы заплатить ее, и никакие его старомодные убеждения про первый поцелуй и все прочее не помешали бы. Но это слишком малая цена. Джисон бы этим не ограничился. Он бы таскал его на свидания, они бы ели одну лапшу на двоих, в кино садились бы на последний ряд... Ладно, они и так берут всегда последний ряд, чтобы и над парочками поржать, и ноги удобно закинуть друг на друга. Минхо мог бы пойти на это, и едва ли в этом случае он страдал бы сильнее, чем сейчас. Минхо дурак. Он исправляется: брали, закидывали... Это на самом деле даже не он: словно какая-то серая хтонь, сотканная из унылого дождя и грозовых туч, поселилась в нем и каждую попытку радостного порыва Минхо осаждает так, словно тот пытается улыбаться на похоронах. И Минхо подчиняется ей, вживается в нее. Никогда так больше не будет. Он, если что и мог сделать, то уже опоздал. Минхо идет к Хёнджину не потому что искренне хочет дома угрюмая тень тоски по Джисону обязательно бы снова стала издеваться над ним. А так, напиться и забыться — звучит как отличный план. Если Джисона не будет, есть вероятность, что Феликс - добрая душа, будет развлекать его наряду с Хёнджином, который, к слову, обещал это делать. Громкая музыка, куча еды, дурацкие игры — что может быть лучше? — Проходи, мой руки, — слышится из дальней комнаты. — Я скоро подойду. Минхо достает салфетку, чтобы вытереть руки и сразу чувствует, что-то не так. Эта дрянь совершенно ничего не впитывает, и по текстуре напоминает... — Рисовая бумага? Из дальней комнаты встречать гостя выходит вся собравшаяся на тот момент компания: хозяин квартиры, Ликс и Джисон фартуке. Его улыбка, пусть и не такая яркая, как была прежде, но все же гораздо более реалистичная, чем когда он пытался улыбаться Минхо, сразу померкла. Плечи ссутулились, голова опустилась. Он что-то пробормотал неразборчивое и сбежал на кухню. Минхо еле удержался, чтобы не рвануть следом. — Я тебя ненавижу, Хван Хёнджин, — говорит он негромко, а тот, словно пытаясь изобразить вину, отрывает от рисовой бумажки кусок и сует в рот, исполняет давнее нелепое обещание. Эта насмешка становится последней каплей. Минхо разворачивается и идет к двери. — Хён, ты что? Прости, прости, что обманул тебя, но ведь это не дело, когда вы так... Минхо бы даже врезал ему в другой раз, но сейчас всего его окутала серая хтонь, а она весьма громоздка, оттого медлительна. Перед тем, как громко хлопнуть дверью, он все-таки поднимает на Хёнджина взгляд. — Поздравляю, ты своим сахаром в голове испортил Джисону праздник. И мне тоже. Минхо хочет убежать. Убежать, закрыться в комнате. Его снова начинает трясти, он почти не смотрит на дорогу и спотыкается, когда слышит: “Минхо, подожди!” Он не понимает, кому принадлежит голос, но все же останавливается. Если есть хоть малейшая вероятность, что Джисон... Увы, это всего лишь Феликс. В домашних тапочках и футболке на морозе, очаровательно-злой, но все равно просто Феликс. — Ну уж нет, Ли Минхо! Ты сейчас развернешь свой зад обратно, вернешься в квартиру и будешь сидеть, как примерный гость! — Смешно, — скептическим взглядом смерил его Минхо. — Ты что ли меня остановишь? — Я тебе не мама, чтобы что-то приказывать или запрещать. Но ты трус, если и дальше думаешь так бегать. Джисону плохо, вы должны поговорить и помириться! Неужели тебе все равно? — Ага, только парадный костюм надену и пойду мириться. На мизинчиках? — Ты просто невыносим! — Это у вас с “Джинни”, — передразнил Минхо, — сахарная вата в башке. Одна на двоих. Не лезьте туда, куда не просят. Слушать этот бред бессмысленно, хотеть вернуться туда, хоть украдкой на Джисона смотреть, почти как в старые добрые — непозволительно, невозможно. Минхо разворачивается на пятках и уже хочет надеть наушники, как Феликс, словно давая последний шанс, негромко говорит. — А Джисон хотел, чтобы ты пришел. Кодовое слово “Джисон” вкупе с обнадеживающими “хотел” и “ты” в одном предложении для Минхо, как красная тряпка. Он опять разворачивается к Феликсу. — Он не знал ведь, что я приду. — Не знал, — миролюбиво соглашается Феликс. — Я сказал, что у тебя не выйдет, и он был расстроен из-за этого. — Он всегда теперь расстроен, — хмуро отозвался Минхо. — И только ты это можешь исправить. Не отнекивайся, пойдем в дом. Я очень замерз на ветру. А Джисон уже, наверное, все глаза в окно проглядел. Минхо резко вскидывает голову и смотрит на мерцающие гирлянды, в свете которых стоят две фигуры. Одна из них тут же отшатывается, словно уличенная в чем-то постыдном, и Минхо не может сдержать легкую полуулыбку. Он по-прежнему не знает, как объясняться с Джисоном, но, может быть, если он снова хотя бы просто посмотрит на него со стороны, серое чудовище внутри заглохнет? Постепенно гости стекаются: Бан Чан с бутылкой шампанского, Сынмин с двумя бутылками, Чонин, как истинный еще вчерашний школьник, запрягший Чанбина тащить ящик пива. Минхо не отстает — хоть он и с пустыми руками пришел, помогает накрывать на стол, стараясь не загадывать, как пройдет вечер. Все вокруг слишком веселые и радостные, и Минхо чувствует себя лишним на этом празднике жизни. Давит улыбку, которая, вероятно, выглядит жутко, и наблюдает краем глаза за Джисоном. Что уж поделать, привычка такая. Должно быть, остальные тоже ощущают сквозь него ауру угрюмой хтони и особо его не трогают, зато трогают Джисона. Как-то даже слишком много. Как будто приняв над ним коллективное шефство, они стараются не оставлять Джисона одного, не давать ему смотреть на Минхо, не давать думать о чем-то плохом. И Джисон, прежде подавленный, словно оттаивает. И чем радостнее Джисону, тем хуже Минхо. Джисон снова улыбается, и улыбается не ему. Минхо кусок в горло не лезет, он и голову поднять-то не может. Периодически ощущает на себе чужой испытующий взгляд, будто исподтишка брошенный, но каждый раз, когда хочет уличить в нем Джисона, мечтает уличить Джисона в том, что, несмотря на всех отличных парней рядом, он думает о Минхо, хочет быть рядом с Минхо, тот смотрит в другую сторону. Джисон старается веселиться, как может: интересуется, как успехи у всех по учебе, расспрашивает у Бан Чана о планах на музыкальную группу, и, по всей видимости, совершенно не страдает. И Минхо от этого выворачивает. — Ликс, прости, мне пора идти, — вскакивает Минхо. — Джинни, Чан, всех рад был повидать. — Так рано? А как же чай? — в недоумении отзывается Феликс. На шум сбегаются все сидящие, и даже Джисон, но Минхо не может заставить себя посмотреть на него. — Мне пора, пора, — как заведенный, бормочет он, путая ботинки. — В другой раз. Он вылетает так стремительно, что не успевает больше ничего услышать, и чуть ли не кубарем катится с лестницы. Встает, отряхивается, словно понимает — если не заставит себя подняться сейчас, вообще до общежития не дойдет, и бежит в серую мглу бурана. Минхо морозит. Он надевает самый теплый свитер, забирается под одеяло, прижимает колени к груди. Его трясет, как больного, а руки сами тянутся к телефону, как к единственному лекарству. На фотографиях в галерее он и Джисон. Джисон и он. Коты, которых мама прислала. Снова Джисон. Смотрит куда-то вдаль, приоткрыв рот. Показывает на что-то пальцем, заходясь в безудержном хохоте — эта фотография смазанная, но такая прекрасная, такая нужная. Джисон счастливый, яркий, в глазах звезды так и светятся. Пьяный, расплывающийся в широкой, такой светлой улыбке. Есть еще несколько коротких видео. Его голова лежит на плече Минхо, он держит за руку Минхо, касается Минхо, рядом с Минхо. Минхо тоже мазохист. У него щиплет глаза, взор затягивается мутной поволокой, а в груди жгет, нестерпимо жгет, словно каленым железом насквозь. Бьет себя в грудь свободной рукой, в одеяле глушит стон. И первый раз плачет, безудержно, отчаянно. А в голове Джисон улыбается, пальцы его перебирает, и от них жар по всему телу расходится, дрожь снимает. Шепчет уже совершенно другим голосом, мягким, ласкающим: “Я так давно люблю тебя, хён”. Минхо снова глушит крики в одеяле, утыкается носом в подушку, опять лезет в телефон, на этот раз в чат с Джисоном. Последнее сообщение — несколько месяцев назад. Пролистывает куда-то бездумно вверх, на сообщения почти полуторагодовой давности и с размаху обмороженными ногами будто вступает в лето. Хён, скоро придешь? Я голодненький))) Купил спагетти, сможешь сделать под своим фирменным соусом?)

Я поздно буду, лучше не жди

Я без тебя и твоего соуса есть не буду((( На Минхо накатывает новая волна и почти топит его. Листает дальше, но слова расплываются перед глазами, хочет увидеть еще что-то, прикоснуться, урвать последний солнечный луч, но вот снова серая тень бредет внутри, размахивая подвесками дождевых капель, кутает в шлейф и сметает все, словно и не было. А перед глазами снова Джисон: улыбается, смеется, смешно, так, как только он один умеет, оттопыривает губу и дуется. И сквозь перезвон серебряных нитей слышится далекое: “Я люблю тебя”, которое все расплывается, расплывается, отдается эхом. Минхо проваливается в бездну глубокого тревожного сна. Просыпается он весь разбитый, по телу словно катком прошлись. Голову ломит, хоть он и пил не так уж много. Кое-как отскребается от кровати и идет приводить себя в относительный порядок. Минхо после сна до полудня, пока похмелье еще не совсем отошло — самый смелый и решительный за последнее время, и он намерен сделать то, что следовало бы уже давно. Каникулы все ближе и ближе, и многие студенты уже считают своим святым правом пропустить парочку заключительных пар, но Джисон для этого слишком ответственный. Минхо лишь надеется, что того не скосило похмелье, иначе другого такого дня и случая, когда Ли Минхо набрался храбрости, может и не быть. Он замирает в коридоре, когда видит Джисона и какую-то незнакомую девушку напротив него, протягивающую конверт. То ли издалека в глазах рябит, то ли действительно бумага светло-розовая, но у Минхо уже колени подкашиваются. Девушка встает на цыпочки и тянется к Джисону, легко касается губами его щеки, и тот улыбается ей, и глаза его лучатся теплом, которое когда-то он дарил одному лишь Минхо. Минхо не может его потерять, не может отдать кому-то. Не может снова сбежать. Что-то неведомое и жгучее, что он старался держать в узде, затапливает его и плещется через край. Он не ведает, что творит. Ничего не видит перед собой, ничего не ощущает. Стрелой подлетает к Джисону, сжимает его запястье так, что у самого пальцы немеют, и тащит куда-то за угол, не чувствуя сопротивления. Сощуренные глаза ищут укромный уголок в людном коридоре и находят — туалет далеко не лучшее место для объяснений, но негде найти другое. Что-то дикое, необузданное, не ведающее никаких препятствий ведет его, застилая разум, тащит Джисона за собой, отрезая тихие: “Минхо, потише, больно”. Тому тоже больно — рука, касающаяся Джисона, ощущается инородно, и будто отрывается заживо от тела, когда тот делает неуверенную попытку вырваться. С грохотом захлопнув дверь, Минхо отпускает руку Джисона, чтобы схватить его за плечи, и зажать в углу. После сделанного уже любая дерзость кажется детской забавой, и Минхо поднимает на Джисона глаза, не различая, что в них. Ему лишь нужно, чтобы смотрели на него, видели его, не отвлекались ни на что, кроме него. Минхо не знает, что сказать, чем объяснить такое буйство. Все слова, которые он копил столько времени, вдруг смешались в ком и застряли в горле, да так, что едва получалось дышать. Все выходило из-под контроля. Сила, которой он вжимал Джисона в угол, осталась без ума, и лишь внимательный цепкий взгляд сколько-то удерживал его сознание. За одно мгновение многое пронеслось в его голове. Джисон мог бы оттолкнуть его — но он этого не сделал. Джисон мог бы хотя бы попытаться — но он терпеливо ждал. Объяснений? Едва ли Минхо мог их дать, не проговорив перед этим их несколько раз, как доклад, а малейшее промедление — и Джисон уйдет, будет прятаться лучше прежнего, и едва ли даст снова себя поймать. И Минхо в отчаянии приближается к нему, сталкиваясь лбами. Чуть приоткрывает рот, чтобы подхватить чужую мягкую губу, прижимается сильней и тут же отстраняется со звонким чмоком, чтобы наброситься снова. Он целоваться не умеет, но он старается так, как ни на одном экзамене за все время — ему жизненно необходимо не завалить его. Минхо не чувствует ничего, за что воспевают поцелуи — ноги у него подкашиваются и руки дрожат, кажется, только от страха, но если Джисону это нужно, если Джисон хочет этого, считает романтичным, если это нужно, чтобы вернуть их близость — Минхо будет целовать его до посинения, пока сможет шевелиться. Лишь бы Джисон улыбался ему, остался с ним. В теории Минхо знает, что в поцелуе должны принимать участие оба, но Джисон замер, как статуя, а Минхо не мог оторваться и посмотреть, что с ним. Не отталкивал, но и не отвечал. Не плохо, но и не хорошо. Сквозь собственный мандраж Минхо ощущает крупную дрожь тела Джисона, чувствует на губах соленую влагу. Он не знает по-прежнему никаких правил, да и Джисон прежде никогда не плакал перед ним, но по наитию Минхо отрывается от вспухших губ, поднимается мелкими касаниями по щекам, смахивая, сцеловывая слезы, и шепчет, как во вчерашнем бреду: “Сони, Сони”. Джисон начинает сползать по стенке — одну руку Минхо переместил на затылок, а второй недостаточно, чтобы удержать его. Падая следом, Минхо сгребает Джисона в охапку, прижимая носом себе в рубашку — когда не видит его лица, в голове что-то щелкает, проясняется. — Сони, Сони, — продолжает громко шептать он. — Ты ведь все еще меня любишь, да? Ты ведь меня не мог быстро разлюбить? Я согласен, слышишь, Сони. Ты хочешь, чтобы я был твоим парнем? Я буду, Сони, буду. Джисон громко дышит, сопит ему в шею, и все еще ничего не отвечает. — Ты только не оставляй меня, Сони, слышишь? Я не могу без тебя. Я все-все буду делать, я тоже буду любить тебя, Сони, как ты хотел, как ты хочешь. Ты ведь еще хочешь? Минхо весь напрягается, чтобы уловить малейший звук, малейший отклик, который ему скажет, что он на верном пути. И руки Джисона, прежде безвольно висевшие вдоль тела, а теперь крепко обхватывающие его спину — более чем явное подтверждение. Расплываясь в кривой улыбке, Минхо еще крепче вжимается в Джисона, словно хочет с ним срастись, успокаивающе массирует ему кожу головы. Кто-то за дверью яростно стучится, но Минхо бесстыдно игнорирует — разве может быть что-то важнее Джисона в его руках? Он так голоден до прикосновений к нему, что с трудом отрывает руку от его затылка, чтобы снова положить ее на макушку и провести вниз. Все свои слезы Минхо выплакал еще вчера. Он будет сильным теперь для Джисона, он возьмет ответственность, как самый лучший хён. Теперь еще и постарается быть самым лучшим парнем, если Джисон из-за этого будет с ним, если из-за этого он снова будет искренне улыбаться Минхо. Надо вот так целоваться, чтобы его Сони был счастлив? Ладно, он научится — не так уж это и противно, как казалось. В конце концов, это же его Сони, с ним они разве что только слюну еще не делили. Минхо таскал его после пьянок, к кустам водил и волосы придерживал, а Джисон обтирал его мокрыми полотенцами, когда Минхо лежал с температурой под сорок. Если они вот так в один миг расстанутся — оба не переживут. Теперь Минхо был в этом уверен. На пары они в тот день так и не пошли: Джисон не смог, а Минхо и не собирался. Не в силах отлепиться друг от друга, они добрели окольными путями до общежития, держа в кармане куртки Минхо переплетенные пальцы. Хотелось заговорить, но Минхо так боялся нарушить эту хрупкую идиллию между ними, что шел, будто в трансе, ничего не замечая. Как истинный джентльмен, проводил Джисона до его комнаты, все острее ощущая необходимость хоть что-нибудь сказать, но так и не сумев подобрать нужных слов. Джисон не смотрел ему в глаза — он все еще был смущен произошедшим, но прокушенные Минхо губы улыбались. Этого было для начала вполне достаточно. Когда он останется один, обязательно придумает, как объясниться с Джисоном, но не сейчас — слишком сильно потрясение от произошедшего и у него самого. Надо все разложить по полочкам. Это оказалось не так-то просто. У Минхо появился парень. У Ли, черт его дери, Минхо начались первые в жизни отношения, в которых он совершенно не знает, что делать, но и не имеет права облажаться. Это слишком серьезно, чтобы расслабиться. Ладно, предположим, до утра у Минхо еще есть время морально подготовиться, составить план действий и начать его реализовывать — долгое ожидание пошатнет едва установившуюся хрупкую связь между ними, тоненькую нить над пропастью. Сейчас Джисон ляжет спать, а утром Минхо будет во всеоружии. Правда, вряд ли его сон будет безмятежным. Минхо не любит просить о помощи, особенно у Хёнджина, особенно после того, как они расстались не на самой приятной ноте, но ему действительно больше не с кем посоветоваться в четыре утра. Он посмотрел несколько романтических фильмов залпом, едва не уснув на середине, искренне поржал с того, как тупят главные герои, однако по-прежнему не знал, что делать. Джисон не девушка, ему, наверное, не нужно на первое свидание нести цветы? Или нужно? Что им делать, как разговаривать? Что удивительно, Хёнджин не слишком-то обрадовался посреди ночи перспективой быть прощенным и делиться опытом. — Да чего ты меня спрашиваешь? Откуда я знаю, куда лучше сводить на первое свидание Хан Джисона? Спроси его самого. — Это же по-идиотски. Лучше ты спроси Феликса, а тот пусть спросит у Сони. — Мы тебе не сарафанное радио, и я не стану будить Ликса по твоей прихоти. Хочешь совет? Не пытайся выглядеть лучше, чем ты есть. — Такой, какой я есть, между прочим, Сони сердце разбил и замучил, — хмурится Минхо, подходя к окну. — Если не ради него стараться, то ради кого? — Да делай, что хочешь, хоть кол на голове теши. Я спать. И Хёнджин отключился. Минхо в который раз посетовал, что Хёнджину во всех положительных качествах далеко до Джисона, по крайней мере, в том, что тот бы его в такой беде не бросил. Он по-прежнему не знал, что делать, и чем светлей становилось небо, тем яснее Минхо осознавал, в какую яму он себя загнал с самого начала. Со вчерашнего дня. Вернее, с того вечера, как сбежал от Джисона. Стрелка на часах неумолимо отсчитывала время до утра, и Минхо готовился идти на еще даже не назначенное свидание, как на эшафот. Если прежде в своем беспросветной тоске он словно ходил по гвоздям, но хотя бы знал, что принесет ему каждый следующий шаг, то теперь его словно подвели к канату: одно неверное движение, одно проявление страха, и он упадет, разобьется, еще и утянет за собой Джисона. Сейчас, когда вокруг была нарушаемая лишь гулом с улицы тишина, Минхо в полной мере осознавал, что натворил. Черт возьми, он не только мазохист, но еще и неуравновешенный псих, который с чего-то решил, что имеет право так играть. Минхо так и не сумел нормально уснуть; прикладывался горячей головой к стене, видел перед глазами минное поле, делал неверный шаг и, вздрагивая, приходил в себя. Мысли перебивали одна другую, он и не сумел придумать ничего дельного. Утешало только одно — Джисон все-таки, даже после всего пережитого ему не чужой человек, и есть вероятность, что он к Минхо будет хоть сколько-то благосклонен. Никакого идеального решения ему в голову так и не пришло, оставалось ограничиться таким, какое было: в парке аттракционов, где, куда ни плюнь, толпа, им ни за что не удастся побыть в тишине и спокойствии, а значит, никто не задумается, насколько странно все происходящее. Пусть этот вырвиглазно-яркий визуальный шум застит им разум, и у Минхо будет чуть больше времени все продумать. Он действительно бесконечно волнуется, будто рядом не Джисон, с которым они чего только не пережили, а кумир его детства. В какой-то момент он ловит себя на том, что ему самому не так уж и весело, однако все это оправданно — Джисон чуть ли не светится от счастья, крепко руку Минхо сжимает, посылая по ней разряды дрожи. А большего и не надо: от одного только ощущения Джисона рядом что-то шевелится внутри у Минхо, пробивается сквозь тернии, готовится расцвести на январском снегу. Под конец дня у Минхо болит все, как у старика, и ни одну стенку он не миновал, не прислонившись к ней, но что-то приятно-тяжелое оседает внизу живота, когда Джисон неловко мнется у своих дверей, улыбается и, легко-легко обнимает его за шею, будто хрустального. Он слишком смущен, чтобы смотреть Минхо прямо в глаза — и слава богу, думает тот, потому что сейчас все его возвышенные чувства отключаются, их застилает смертельная усталость. А Джисон не должен видеть ее, не должен чего-то подозревать. Момент прощания кажется бесконечным. Минхо ползет к себе, поддерживая дух на все лады, и ему кажется, что Джисон все еще смотрит на него сквозь дверную щель, шпионит. Только когда он заходит в свою пустую холодную комнату, чувствует небывалое облегчение и падает прямо на пороге, и пол кажется в разы удобней кровати прошлой ночью. Когда первая встреча осталась позади, и Джисон вроде как даже остался ею доволен, Минхо стало легче, хоть и ненамного. Пусть прежняя тревога потерять Джисона ушла, ей на смену пришла новая — сделать что-то не так и оттолкнуть его от себя. Он даже составил себе в голове что-то наподобие списка, что нужно делать при встрече с Джисоном, чтобы неизменно оставлять о себе приятное впечатление, и, хоть само по себе его существование сильно на Минхо давило, он без него обходиться не пробовал. Если в первый раз Джисону пришлось такое по душе, не должно же что-то измениться за короткий срок? Единственной его отдушиной во всем этом был сам Джисон, его тихая радость, которой светятся глаза, негромкий, сдержанный смех. Да, он изменился, Минхо не мог не заметить. Ушли куда-то очаровательная ребячливость, похожий на хрюканье безудержный хохот, совершенно раскованная непосредственность, которая всегда забавляла их обоих. Минхо старался утешать себя тем, что тот просто повзрослел, но, когда краем глаза ловил прежнего Джисона рядом с Феликсом, ту раскрепощенность, которую при Минхо он не показывал, все становилось кристально ясно. И чем больше Минхо думал, что его гениальный план, выверенный до всех деталей, медленно, но верно сбоит, тем больше находил подтверждений этому. Джисон все больше молчал, когда они встречались. Робко поднимал глаза, словно порываясь что-то сказать, но тут же опускал, и поэтому их “свидания” походили на сходку глухонемых — Минхо старался тоже не болтать попусту, чтобы не сказать ненароком что-нибудь лишнее. Ведь многие жаловались, что он остер на язык и даже груб — что если он ненароком обидит Джисона, заденет за больное? Их отношения и так держатся на честном слове. Джисон все меньше случайно прикасался к нему. Конечно, они не могли держаться постоянно на расстоянии друг от друга, но тем не менее, во время прогулок каждый старался держать руки в карманах, тогда как раньше Джисон едва ли не запрыгивал на Минхо, подгоняемый неуемной энергией, хватал его за плечи, пристраивал голову на плечо. Теперь же, даже имея статус не просто друга, но парня, он будто бы стеснялся это делать. Да и сам Минхо не рвался: сделает положенный минимум, прописанный в плане, и делает вид, что этого вполне достаточно. А еще у него часто потеют ладони. Кому будет приятно, если за него будут хвататься такими руками? Джисон странно реагирует на подарки. Минхо, не имея в себе достаточно сил реализовывать на максимум все прочее, буквально заваливает Джисона всякой мелочевкой. Любишь парные браслеты? Держи десять штук. Фигурки? Любая коллекционная, какую пожелаешь, считай, уже твоя. Минхо не боится, что скоро у Джисона места в комнате не останется — он видит, что что-то делает не так, и усердствует еще сильней: берет подработку, после которой ни жив ни мертв, экономит на всём, чем может. Даже впервые в жизни, поступившись принципами, просит у Хёнджина в долг. Джисон не предлагает ему встречи. Инициатором их свиданий всегда выступает Минхо, он же организатор, он же тамада. Ему каждый раз тяжело и до, и после такого мероприятия, но стоит только вспомнить, как плохо ему было без Джисона, как в нем просыпается главный герой типичного сёнена, который на все лады заявляет, что ни за что не сдастся. Минхо всегда думал, что такие главные герои — упрямые тупоголовые дураки, которым очередные грабли по лбу, что о стенку горох. Неужели нельзя найти цель пореалистичней, если ничего не получается из раза в раз, неужели надо расшибаться в лепешку? Теперь же он в какой-то мере начинает их понимать. Прежде ему казалось, что та зловредная тень, что сидела в нем, исчезла навсегда, как только Джисон снова появился в его жизни — теперь же он явно видел, что она просто ненадолго отошла за попкорном. Конечно, те безумные истерзывающие ночи, когда Минхо умирал от осознания, что все кончено, ни с чем не сравнить, и он все еще готов признавать, что ничто хуже них быть не может, но и то, что происходит сейчас, никак не похоже на “долго и счастливо”, на которое он рассчитывал. Напряжение и неловкость никуда не ушли, и медленно подтачивали его изнутри. Минхо стал в разы более раздражительным. Прежде он терпеть не мог беспорядок, но теперь, когда сил на уборку не оставалось, он ненавидел пустые банки из-под пива возле кровати, коробки пиццы, пыль на полу и крошки на столе. Не дай бог что-нибудь попадалось под ноги Минхо утром, когда он был особенно злым: хоть упавшие штаны, хоть табурет — он все принимался пинать в разные стороны со всей дури, пока не начинали болеть ноги, а руки прямо-таки чесались что-нибудь ударить. Если от сигаретного дыма Минхо тошнило, то он начал с усердием пить. Вечером по баночке для хорошего настроения — немного, правда? А по две? Это было, как бальзам на душу после встреч с Джисоном. Он мог упахиваться до посинения, чтобы времени не оставалось на глупые мысли, но все-таки, приходя домой в загаженную комнату, не мог не чувствовать неправильности всего происходящего. Рядом с ним Джисон, но уже не тот, что прежде. От его объятий все еще тепло, но не настолько, чтобы новые ощущения грели сердце, как старые, пусть и поблекшие, воспоминания. Он улыбается, но от этой улыбки сквозит тщательно скрываемой тоской, она натянутая. Джисон никогда не притворялся, и Минхо не смеет его в чем-то осуждать: если он сейчас делает это, должно быть, есть причины. И причины наверняка в самом Минхо. Две баночки явно не хватает. Что насчет четырех? Только во время встреч с Джисоном он немного оттаивал; тот был, как свеча в морозную ночь: недостаточно, но в разы лучше, чем ничего. Буйство внутри него в такие моменты утихало — оно было все же слабее страха потерять самого дорогого человека. Обними его Джисон лишний раз — и у Минхо в душе цветы распустятся, но тот держится будто бы холодно, отстраненно. Спираль внутри Минхо закручивается все сильней: каждая мелочь подтачивает его терпение. Он срывается часто, но облегчения это почти не приносит. Ему казалось, что весь нерастраченный гнев копится в нем; вот-вот рванет в самый неожиданный момент. Когда Феликс случайно (именно что случайно, как можно было подумать, что он способен на пакость нарочно?) проливает ему на брюки кофе, стены, удерживающие его, трескаются. И Минхо взрывается. Орет, словно ему делают операцию без наркоза, не замечает совершенно, что Феликс вот-вот заплачет. Когда Хёнджин пытается привести его в чувства и дает размашистую пощечину, он чувствует, что что-то ломается окончательно, и лезет на друга с кулаками, будто бы именно тот повинен во всем, что происходит с ним. После всего этого Минхо чувствует себя совершенно опустошенным, словно все живое из него взяли и вынули. Он вдруг, на мгновение придя в себя, оглядывает столовую и не верит, что все это устроил он один: перепуганный Феликс, утирающий Хёнджину кровь из разбитого носа, Чанбин, которому Минхо заехал по скуле, когда тот ринулся их разнимать. И что, наверное, самое страшное — Джисон, смотрящий на него остекленевшими глазами. Минхо после всего этого не знает, как подойти ни к одному из своих друзей. Будь его воля, он вообще бы из своей загаженной комнаты со спертым воздухом никуда не вышел, так и умер бы под одеялом от стыда. Но Джисон сам пришел к нему через день. Он выглядел, словно принц, а Минхо ощущал себя чудовищем с осунувшимся лицом и грязной головой. Ему до безумия стыдно, что Джисон не может никуда присесть из-за того, что в комнате нет чистого места, что он сам выглядит отвратительно и ведет себя не лучше. Он старается морально подготовиться ко всему, но слова Джисона все равно ломают опоры под ногами. — Давай расстанемся. Что-то уже сломанное внутри Минхо трещит под прессом с оглушительным треском, воет, рвет на себе волосы, не в силах смириться с происходящим. Сам же Минхо поднимает на Джисона взгляд, полный неверия, боли и шока. — Ты сказал, что будешь любить, но ведь ты не любишь, — продолжил Джисон тихо. — Поначалу я и вправду не замечал этого: давняя и единственная мечта, как казалось, сбылась, и счастье ослепило меня. Но все-таки невозможно было не увидеть, что что-то не так. Ты себя потерял, тебе в тягость наши встречи. А я не могу смотреть, как ты мучаешься. — Ты... ты бросишь меня? Сони? — Я бы никогда не смог, — грустно усмехнулся Джисон. — Поэтому я хочу, чтобы это сделал ты. Словно хватаясь за спасительную нить, Минхо бросился к сидящему на табурете Джисону и схватил его за ноги. — Пожалуйста, Сони, — он затрясся, уронив голову Джисону на колени. — Сони, Сони. Не бросай меня! Я не смогу, я что-нибудь с собой сделаю... — Хо! — воскликнул Джисон, испугавшись вдруг не меньше самого Минхо. — Никогда так не говори, слышишь! Не смей! Он обхватил лицо Минхо, поднимая его так, чтобы смотреть ему в глаза. — Слышишь? Я давно люблю тебя, хён. И, когда я говорил, что люблю тебя во всех смыслах, это совершенно не значило, что я первым делом мечтаю стать твоим парнем и запрыгнуть к тебе в постель. Я просто хочу всегда быть с тобой рядом, и делать тебя счастливым, только и всего. Ты мне ничего не должен. Это вообще я виноват, что влюбился, это только моя проблема должна быть. Тебе не стоило... Голос Минхо подвел: только он хотел что-то сказать, как изо рта вырвался кашель и хрип. Поэтому он горячо зашептал: — Ты ни в чем не виноват. Это я, все я испортил и продолжаю портить. Просто ты не представляешь, как, — и без того слабый голос сорвался на хрип, — как я боюсь тебя потерять. — Я тоже, Хо, я тоже, — тихо сказал Джисон, вплетая пальцы ему в волосы и мягко массируя кожу головы. Минхо почти разморило под этими ласковыми касаниями. Он наконец-то отпустил ноги Джисона из крепкой хватки и положил ладони ему на бедра, как бы обнимая. Что-то теплое и нежное растекалось внутри него, заполняло трещины, исцеляло раны, и Минхо не смог сдержаться, чтобы не взять одну руку Джисона и не поцеловать костяшки пальцев. — Я очень боюсь отдаляться, — пробормотал Минхо, глядя на Джисона снизу вверх. – Может как-нибудь получится, может не будем расставаться? — Но как же нам тогда быть? Я не хочу, чтобы ты себя заставлял, это вообще последнее, что мне могло бы в голову прийти, когда я задумывался, что мы могли бы... Неважно. Впрочем, кто сказал, что, когда люди встречаются, они обязательно должны ходить на романтические свидания и целоваться? Думаю, мы могли бы и без этого обойтись. Если бы ты снова ложился ко мне вот так головой на колени, а я перебирал бы твои волосы. Или если бы ты, как раньше, позволял себя кормить. Или чтобы ты не стеснялся при мне ругаться матом, чтобы ты мне во всем доверял. Мне было бы вполне достаточно. Мы могли бы дружить, как раньше, но просто ты был бы еще крепче уверен в том, что я тебя ни за что не оставлю. Все это время Минхо слушал его с замершим сердцем. То, как Джисон сосредоточенно рассуждал, глядя в какую-то точку на стене, захватывало его дух, и губы невольно расплывались в улыбке, когда Джисон, погрузившись в воспоминания, улыбался. Едва-едва уловимая нотка печали все же проскользнула в его голосе, и Минхо вцепился в нее. — Если не хочешь, не верь, Сони, но я очень сильно тебя люблю. Больше всех на свете. И Джисон звонко засмеялся, глядя на Минхо, и столько в его взгляде было чувства и доброты, что у того все внутри сжалось. — Конечно верю, Хо! Ты ничьего больше общества не выносишь больше пары часов, и я, вроде как, доселе единственный, кого ты пускал к себе на ночевки. Может, я и правда особенный, и у меня есть шанс? И снова засмеялся. Смеющийся Джисон был прекрасен до боли в глазах. Даже недельная пыль, витающая по комнате, подсвеченная заглядывающим в окно поздним солнцем, возле его волос начинала блестеть, как песчинки золота. Минхо уже почти забыл, как звучит этот хрустальный искренний смех, и сейчас, глядя на Джисона, слушая его, касаясь его, чувствуя его тепло, ощущал небывалую легкость, вот-вот и сам, как пыль, полетит. — Джисони, можно я тебя поцелую? И Минхо тут же пожалел о своем порыве: Джисон перестал смеяться и словно опустился с небес на землю. — Может, пока не стоит? — Черт, прости! Я и не подумал, что от меня несет, как от... — Дело не в этом, — застенчиво и легко улыбнулся Джисон, склоняя голову. — Ты же знаешь, я не из брезгливых. Но давай сделаем это, когда ты будешь точно уверен, что этого хочешь? Из благодарности или от желания меня удержать не надо — я ведь и так с тобой. — Сони, я об этом и не думал. — Впрочем, я могу дать тебе поцеловать себя в щечку! Они ведь нравятся тебе, мои щёчки, не так ли? Но для начала ты сходишь в душ, закинешь вещи в стирку, а потом мы вместе тут приберемся. Я не ожидал, что ты способен устроить такой свинарник. А потом ты должен извиниться перед всеми нашими друзьями за ту драку... Лицо Минхо приняло наигранно-страдальческое выражение. Впрочем, этот план действий он всеми фибрами души одобрял и уже подошел к окну, чтобы впустить свежий воздух. — А можно авансом? Минхо, посмеиваясь, распахнул настежь окно и полной грудью вдохнул покалывающий, прохладный, влажный воздух. На душе стало неописуемо хорошо. Даже солнце, подмигивая ему сквозь облачную дымку широким боком, ластилось лучами к коже, согревало рвущееся наружу и поющее с первыми птицами сердце. — Только в виде исключения, — донеслось с дальнего угла комнаты. Совсем скоро подует ласковый южный ветер, принося с собой редкую поросль, растает снег, земля впитает грязевую кашу. И тогда наступит весна.