Dust

Энджел осматривается и думает, что у Хаска вкус отвратительный. Или же его попросту нет. Он сидит на кровати в его комнате, неловко сгорбив спину и вжавшись пальцами в одеяло. Чувствует себя как на столе патологоанатома, который вот-вот начнет его потрошить: вот здесь бесформенной опухолью разрослась ваша нелепая депрессия, вот там слизистую проело вашей тревожностью, рядом с ней легкие выжгло вашей исполинской печалью, а прямо под скальпелем гниет ваше избитое сердце. Энджел сглатывает, пялясь то на непонятного цвета шторы, то на огромный и наверняка наполовину пустой шкаф, а потом аккуратно переводит взгляд на Хаска, сидящего на подоконнике у расшторенного окна. Лицо того практически не видно против лучей кроваво-красных небес. Энджел только видит, как он устало вздыхает и достает из кармана портсигар, быстро мелькая огнем зажигалки и закуривая. — Так что ты делал на крыше? Энджел терпеть не мог, когда курили в его присутствии. Так делал Валентино, не расставаясь со своей тонкой трубкой и заставляя Энджела пассивно-агрессивно дышать никотиново-сладкой вонью. Проходяги из клубов так же дымили какой-то дешманской хренотенью, ложащейся на рецепторы мерзотно-горькой гарью. Энджел нервно делает вдох. Сигары Хаска пахнут так же отвратительно. — Смеяться не будешь? — Мне кажется, плач тут уместнее. Хаск снова затягивается, выдыхая в пространство собственной комнаты навстречу Энджелу, сидящему в практически осязаемом напряжении: позвоночник ощущается туго натянутой струной, мышцы — каменной грудой, способной вот-вот привести к обвалу, легкие — газовым баллоном без углекислого газа. Энджел думает, что это все какой-то бред, потому что не должно было так произойти. Никто не должен был так переживать только из-за того, что он решил пойти проветриться. Проветриться — проверить гипотезу своего галлюцинирующего или видящего седьмой парадоксальный сон мозга. Одно и то же, разницы вообще никакой нет. — Мне приснилось… или привиделось? Не знаю, короче, — выдыхает Энджел, отворачиваясь от Хаска, потому что ему никогда — и он в этом убежден — никогда не будет в полной мере хватать сил на то, чтобы смотреть тому прямо в глаза, прикрытые в оттенке флегматизма. — Как я умер. Что-то между ребрами начинает немного спазмировать, заставляя дышать глубже до легкого головокружения. Энджел пялится в одну точку на полу и не знает, как себя чувствовать — потому что не слышит ничего. Ответом ему становится только приглушенный звук очередной хасковой затяжки, бьющей в нос горьковатым запахом. — Я сбросился с крыши Хазбина, а вы все стояли наверху, кричали, звали, я не помню, что именно, и вообще, велика вероятность, что мне просто показалось… — Логично, это ведь сон. Энджел вскидывает голову и смотрит прямо на Хаска. Ни один мускул не трепещет на его обросшем лице, и Энджел думает, что это определенно не то, что он ожидал услышать в первую очередь после того, как Хаск несся к нему сквозь все этажи, позабыв про собственные крылья, а потом смотрел на него обезумевшими глазами, как бы говоря: ты конченый еблан, как так можно вообще? Сейчас Энджел видит лишь привычный похуизм. Оказывается, Хаску нужно совсем немного времени, чтобы прийти в себя. — Или галлюцинация, — бесцветно добавляет Энджел. — В общем… Я летел вниз, и мне было так… хорошо? И я… — Только не говори, что ты решил это проверить. Энджел невольно хмурит брови, пытаясь осознать, что вообще происходит. Этот говноед искал его по всему городу, бежал сквозь все блядские хазбиновские этажи и кричал только для того, чтобы сейчас бросаться едкими саркастичными фразочками? Учитывая то, что до этого он просто его оставил истерить в собственной комнате? Нет, это, конечно, не плохо. Хаск имел все права, а Энджел понял, что и хорошо, что никто в итоге и не увидел продолжения его спонтанной истерической вспышки — и так уже опозорился, куда еще. Поэтому, наверное, сейчас его больше успокаивал тот факт, что тогда Хаск ушел. А сейчас снова сидит и сверлит его своим ничего не выражающим взглядом — очень в его стиле. — Мне стало интересно, — говорит Энджел, — что я почувствую, стоя на краю крыши. Хаск сбрасывает остатки истлевшей сигары в пепельницу под рукой. — Ну и как? — спрашивает он, выгибая бровь и исподлобья глядя на Даста. — Почувствовал? — Нет, — почти что разочарованно выдыхает Энджел. — Ты все испортил. — Это я все испортил? — Хаск возмущен настолько, что ему приходится вытащить изо рта очередную сигару и засунуть обратно в портсигар. Энджел смотрит на то, как тот глядит на него чрезвычайно выразительным взглядом, в котором не разобрать, чего больше: гнева или чистосердечного удивления. — Ты же буквально… — Он не договаривает, явно стараясь удержать себя в руках, и нетерпеливо шипит сквозь зубы. — Ты ебаный кретин, я тебя, блять, ненавижу… Энджел только смотрит на его оскал и грустно улыбается. — От ненависти до любви один шаг, Хаски, м? — елейно тянет он, моментально переключаясь, и выгибается в спине, подобно кошке, но с места не встает. Хаск в тот же момент кривится в лице и устало вздыхает. — Угомонись уже, — отмахивается он в немой мольбе, а затем закидывает голову назад, прикрывая глаза и сгибая ногу в колене. — И пожалуйста… не делай так больше. Не делать так больше. Энджелу хочется усмехнуться, засмеяться а потом зайтись приступом неприлично-заливистого хохота. Не делать больше чего? Не жрать наркотики? Не галлюцинировать? Не истерить? Не чувствовать? Не ходить больше на работу? Не смотреть прямо в глаза Валентино, желая умереть? Не желать умереть? Не умирать? Что? — Тебе не понять. О. О. Тебе не понять. Ты не был на моем месте. Я не такой, я другой. Как там еще говорят? Энджел перебирает в голове множество шаблонных фраз после того, как до него доходит, что он только что не только словесно плюнул в рожу Хаску, но и обвинил в том, что тот ни в людях, ни в жизни не разбирается — социальный невежда, прикидывающийся всезнающим эмпатичным барменом, которому в действительности наплевать на все и вся. — О, — выдыхает Хаск, сцепляя руки в замок и облокачиваясь на собственные бедра, горбит спину и расплывается в неопределенной ухмылке, — я очень хорошо понимаю. — Он качает головой и спускается с подоконника, а Энджел дергается, когда Хаск направляется в его сторону. — Представь: ты занимаешься обычной рутиной, живешь свою обычную жизнь самым обычным днем, а потом внезапно узнаешь, что близкий тебе человек хочет умереть. И что? Энджел молчит. Энджел вообще не уверен, стоит ли ему что-то говорить, когда смотрит на Хаска, неумолимо приближающегося к краю кровати. Мельком замечает, как у того дергается хвост и сжимаются кулаки. — И ты не знаешь, как реагировать, — продолжает Хаск, поджимая губы и сводя брови к переносице. — Ты, сука, в тупике, потому что и понятия не имел, что за хуйня творится в его башке, и до какого исхода это все может его довести. Потому что ты его видел, нахуй, каждый день и вдруг всё — ВСЁ! — Хаск импульсивно вскидывает руки, уже почти что нависая над Энджелом и смотря в его перепуганные глаза сверху вниз. — Его больше нет. И честно? — Хаск рвано выдыхает, переводя дух, и смотрит куда-то в сторону. — Мне страшно. От всего этого и всех этих людей. Энджел молчит. Молчит и думает, что сейчас очень хочет сожрать парочку-троечку транквилизаторов, чтобы к чертям отключить мозг и не чувствовать всего того, что тащит из него Хаск своими словами. Что выбивает из него своими тяжелыми вздохами, сдавленными рычащими признаниями и осуждающими взглядами. И поэтому просто сглатывает в нелепой растерянности. — У меня богатый жизненный опыт, — горько усмехается Хаск, отвечая на повисший в воздухе вопрос. — Пф, — только и бросает Энджел, решая что лучшее решение — проигнорировать большую часть сказанного. Или сделать вид, что проигнорировал. — Иронично бояться здесь смерти. — Я не боюсь смерти, — чеканит Хаск. — Я боюсь того, что люди сознательно делают шаг ей навстречу. И я, — выделяет он, снова прожигая Энджела взглядом, — не хочу, чтобы ты был одним из них. Энджел дергается, когда Хаск кладет руку ему на плечо. Он может поклясться, что способен почувствовать сквозь ткань пошитого на заказ пиджака, как горит его кожа, а кровь разливается с бешеной скоростью под действием вулканически-адовых температур. Энджел боится, что еще секунда — и его затрясет так, как и самому Рихтеру не снилось, когда он свою злоебучую шкалу создавал. Потому что, без сомнений, Хаск это почувствует тоже. Поэтому резко берет лапу охуевшего Хаска в свои ладони, смотрит на него приторно-елейным взглядом и тянет переменившимся голосом: — Ох, ты так переживаешь за меня, это так мило, — включает актера театра, погорелого заживо и ко всем чертям собачьим. — Может, тогда залижешь мои раны, м, котик? Энджел возвращает лапу Хаска на свое плечо и направляет ее к шее, когда бармен резко дергается и отскакивает от Даста на безопасное расстояние. — Идиот, — произносит он сквозь зубы. — Ты обмефедронился, закатил истерику, чуть с крыши не полетел и все еще лезешь ко мне со своими тупыми подкатами? — шипит Хаск, складывая руки на груди, а затем качая головой и усмехаясь. Но не так, как он обычно это делал — как-то по-доброму что ли. — Чокнутый. Энджел улыбается. Он вообще думает, что в последнее время как-то часто стал улыбаться — слишком много, непозволительно много для его скромной персоны. По какой-то причине эта мысль его смущает, и он в очередной раз отворачивается. — Кстати, это был не мефедрон, а экстази, — бросает он, не видя, как Хаск в привычной манере закатывает глаза. — Так… Ты был у Вала? Звенящая тишина разрезает пространство комнаты, и Энджел только сильнее сжимает деревянный каркас кровати. — Ну типа. — Все в порядке? Энджел не знает, что Валентино мог бы сделать с другими, потому что привык лишь нападкам в свою сторону, теряя представление о поведении того с остальными. Конечно, вряд ли сутенер стал бы хлестать Хаска плеткой или сковывать в свою гадскую дымовую цепь — тот был конченым кретином, но не настолько. Но ему все равно страшно. Страшно, что Валентино добьется того, что сможет вселять страх не только в сознание своей почти что поломанной игрушки. — Это следовало бы спросить у тебя, — многозначительно отзывается Хаск, выгнув бровь. — Все нормально, честно. — Именно поэтому ты закинулся, — повышает тон Хаск, заметно раздражаясь от очередного энджеловского не то вранья, не то самовнушения. — Дважды, если я не ошибаюсь. Энджел молчит и думает, что Хаск придурок, потому что алкоголь не считается. А если и считается, то это было больше двух раз. Да даже если и не считается, то закидывался Энджел не один десяток раз — пальцев всех его рук не хватит, чтобы сосчитать то количество случаев, когда он валялся безвольным овощем под психостимуляторами или галлюциногенами, или всем сразу — вскрывай, растолочи таблетку в порошок, смешай с порошком, смешай с раствором, подожги, разогрей, почувствуй себя шеф-поваром синтетической кухни. Сунь под язык, зажми ноздрю, пусти по вене, вдохни и выдохни, откинь голову, забудь обо всем, что произошло. Забудь, кто ты. — Эй, — раздается набатом в голове Энджела. — Я могу казаться грубым и бестактным. — Да. — Так вот, что бы тебе не казалось, — настойчиво продолжает Хаск. — Мне не все равно. Никому не все равно, что с тобой происходит. И НЕ СМЕЙ, — повышает он тон, не давая вставить Энджелу и слова. — Не смей говорить, что все в порядке, это пиздеж чистейшей воды. Энджел молчит. Хаск дает ему время, чтобы собраться с мыслями. — И что? — Что и что? — Ты-то чем мне поможешь? — горько усмехается Энджел, с трудом глотая ком в горле. — Я сам не знаю, как себе помочь. Как ты думаешь, смогут ли в таком случае мне помочь другие разобраться с тем, чего я сам понять не могу? Энджел хочет заткнуть себе рот, а потом зашить самой острой на всем белом свете иглой, потому что хватит — правда хватит уже постоянно срываться, выплескивать собственные эмоции и показывать существо своего измученного жизнью и смертью внутреннего мира. Даже в таких малых масштабах, потому что за каждую слезинку, смешинку, крик и надломленный вздох он чувствует лишь первородный стыд. — Думаю, если не оставлять тебя в одиночестве, — осторожно начинает Хаск, — То, по крайней мере, ты не будешь сам себе вредить. Энджел многозначительно выгибает бровь, полагая, что над ним явно плохо шутят, потому что нет. Нет, он не до такой степени. Пока что. — Чего? — тихо спрашивает он, будто плохо расслышал. — Я не режусь, придурок. Хаск закатывает глаза и упорно борется с желанием приложиться лбом о ладонь собственной руки. Затем продолжительно смотрит на Даста, как на последнего идиота. — Наркотики, Энджел. И Энджел тупо замолкает. Потому что говорить нечего, и ему, наверное, стоит возразить и сказать, что он в любой момент может остановиться. Наркотики — не способ разрушить себя самого, забыться и отключить мозг, чтобы потом не вспомнить всего того, что было до пластиковой карты и скрученной в трубку купюры. Наркотики — игрушка, от которой всегда можно отказаться. Способ развлечься. Наркотики — оружие массового поражения, и Энджел с горечью в глазах понимает и всегда понимал, что медленно идет к неминуемому самоуничтожению. — И что ты предлагаешь? — ломающимся голосом спрашивает он в порыве задушить новый шквал эмоций, забившийся где-то на пути к глотке. — Няньчиться со мной всем отелем? Нет, спасибо. Хаск молчит, упрямо убеждая самого себя, что не видит ни дрожащих энджеловских рук, ни блеска на ресницах. Прикрывает глаза, глубоко вздыхает и отходит обратно к окну, садясь на подоконник. — Если тебе так будет спокойнее, — начинает он, пока Энджел до сих пор сидит и подпирает голову рукой, зарывшись пальцами в собственную шевелюру, — я не расскажу ничего Чарли и остальным. И Энджел поднимает на него глаза, хотя, наверное, лучше бы он этого не делал. Потому что Хаск видит там все, что так старался скрыть Даст: от немого шока до неумолимой слезливой горечи. Энджел тупо на него пялится в каком-то странном молчании — будто бы боится, что вся эта реальность может снова оказаться галлюцинацией, скажи он только одно неосторожное слово. Затрещит по швам и разобьется вдребезги, проходясь необточенным стеклом по всем внутренностям. — Но я могу попробовать составить тебе компанию, — выдает Хаск на одном дыхании, понимая, что ответа не дождется, а затем поспешно добавляет: — Если тебе это будет необходимо. В один момент в Энджеле все смешивается в безумном круговороте: и возмущение, и злость, и какое-то непонятное, щемящее чувство, название которому он дать не может. Он хочет подскочить с места, возразить и сказать, что это бред, что жалость ему не нужна и он сам прекрасно справится. Но почему-то вместо этого остается сидеть на месте и в очередной раз глотает ком в горле. А затем только кивает, чувствуя, что что-то внутри потихоньку теплеет. — Вот видишь, — слегка улыбается Хаск, приподнимая уголки губ и фыркая совершенно по-кошачьи. — Иногда не так уж и плохо поболтать с барменом. Энджел только неопределенно усмехается, качая головой и глубоко выдыхая. Затем окидывает комнату прощальным взглядом, понимая, что ему пора. Но почему-то не может ни встать, ни отцепить руки от деревянного каркаса кровати, зная, что в свою комнату он не хочет возвращаться. Зная, что сейчас он там находиться не сможет. Не там, где его в собственной блевоте нашла Чарли. Не там, где только с утра его трясло подобно тектоническим плитам Сендая. Не на диване в холле, где он будет лежать достоянием проходного хазбинского двора. Энджел думает, что это определенно плохая идея, но неуверенно тянет: — А можно мне… Эм… — Можешь поспать в моей комнате, — вздыхает Хаск и спрыгивает с подоконника, складывая руки на груди. — Я все равно собирался прибраться в баре. Энджел оторопело моргает пару раз, шокировано уставившись на Хаска. Нет, он знал, что тот довольно проницателен, но настолько? Теперь понятно, почему его так бесит напускная инфантильность Даста. Довольно очевидно для хаскового чутья и вполне себе устрашающе для Энджела, который берет себе на заметку: отворачиваться — плохая стратегия в игре с Хаском. Не поможет. — Спасибо. Хаск только кивает и направляется к выходу из комнаты, хлопнув дверью. Энджел сидит пару минут в абсолютной тишине, а потом зарывается под плед в хаскову кровать. «Колючий». Это все, что проносится в его голове, перед тем, как Энджел проваливается в глубокий сон.

***

Хаск чувствует острую необходимость вздремнуть, смотря на свое размытое отражение в стекле очередного начищенного стакана. Голова гудит, виски пульсируют в агрессивно-болезненном ритме, в горле мерзко и сухо, а глаза слипаются под тяжестью налитых свинцом век. У него почти нет сил думать, что произошло за сегодняшний день и зачем он разрешил Энджелу переночевать в своей комнате. Идиоту понятно, зачем. Хаск чувствует, как под кожей зудом все еще дребезжит нещадное чувство вины, переполненные мольбой глаза Энджела и забетонированные края крыши отеля. Внутри все тревожно передергивает, потому что ему кажется, что кто-то из них определенно ходит по краю лезвия — и Хаск уже не уверен, что это не он. Бред какой-то. — Ну на-до-же. Кто-то решил перечистить все стаканы в нашей скромной обители вместо здорового сна? Хаск вздрагивает и чуть ли не роняет стакан на пол, когда рядом внезапно материализуется Аластор черно-зеленой вспышкой. Хаск пытается успокоить собственное дыхание и подозрительно смотрит на будто затянутую швами улыбку перед своими глазами — жуть. Он думает, что никогда к этому не привыкнет. — Отвянь, радиочерть, — лаконично отзывается он, вновь забираясь пальцами в измызганную тряпку. — Если решил попугать кого-то на ночь глядя, я не лучший выбор. — Или, может, кого-то нужно было пригреть холодной ночью, — пропускает его реплики мимо ушей Аластор и будто улыбается еще шире, если бы только это было возможно. Хаск косится на него боковым зрением и хмурит брови, заподозрив неладное. — Как знать? — Знать не тебе уж точно, — бросает бармен и шумно опрокидывает стакан дном на стойку, стараясь утихомирить нарастающую злобу. — Чего надо? Аластор стоит в расслабленной позе, всем своим видом выражая абсолютно аристократическую непринужденность: счищает пыль с посоха и оценивает ухоженность собственных пальцев. Хаск упорно делает вид, что его это не бесит. — Ничего особенного, — нараспев произносит Аластор, перекидывая посох в другую руку и облокачиваясь на него всем телом. Хаск старается игнорировать то, что его буквально сверлят взглядом: надменно и совершенно безропотно. — Лишь хотел предупредить, что не стоит злить ребят, которые возомнили себя власть имущими. Хаск невольно вскидывает брови, всем телом поворачиваясь к радио-демону. — А я разве кого-то злил? — Пока нет, но можешь, — отвечает тот и косится куда-то в сторону. Хаск прослеживает направление его взгляда и понимает, что Аластор явно намекает на его собственную комнату. — Если не обдумаешь все хорошенько. У Хаска много вопросов. Много вопросов, и он не уверен, что готов задать их именно сейчас, потому что сомневается насчет своей догадки. Он смотрит на лестничную площадку второго этажа, ведущую к комнатам персонала и постояльцев, и сглатывает. Бред какой-то. — О чем ты… Хаск возвращает взгляд к пространству перед собой, где только что стоял Аластор, и не видит ничего, кроме края барной стойки. Ему приходит в голову мысль, что, может, ему все это привиделось? Может, он уже спит, или ему просто показалось? Хаск трясет головой, стараясь избавиться от странного наваждения и приходя к мысли, что Аластор совершенно точно минуту назад стоял перед ним и… и что? Нужно быть идиотом, чтобы не понять, что тот явно намекал на Энджела, и Хаска невольно передергивает. Он что… следил за ними? Подглядывал? Бр-р, чушь собачья, совершенно не в духе такого игрока как Аластор. С другой стороны, а что он сделает? Начнет рассказывать об этом всем подряд? Вряд ли. Вряд ли, а потому Хаск снова задумывается, что тот имел в виду. Угрожал? Предупреждал? Хаск ненавидел и ненавидит эти аласторовские недоговорки и непонятные игры, поэтому разбито проводит рукой по уставшему лицу и глубоко вздыхает — он подумает об этом позже. Он подумает об этом позже, а потому идет прямиком к красному дивану посреди холла.