Это началось давно

Это началось давно. Это не удивляло ни тогда, ни сейчас – мало ли было предпосылок? По-хорошему, в этом есть часть твоей вины. Тебе не стоило молча отпускать его ни тогда, когда он впервые пришел к тебе на осмотр из-за «странного самочувствия», ни тогда, когда он уходил той ночью. Конечно, тебя никто не обвинит – потому что никто не узнает. Никому и не нужно знать, наверное. В Зоне Гниения на многие километры вперед нет людей, это неизведанные и опасные земли… Зато в ней находится уродливое квадратное здание, оптимистично зовущееся «Центром Наблюдения №1». Ты со своей группой круглый год в нём торчишь из-за того, что на смену одному сезону какой-либо смертельно опасной дряни тут же приходит другой такой же, а окошка между ними едва хватает… Зато вы имеете возможность изучать миграции мертвых душ! Уже около шести лет вы тянете вахту, изредка выбираясь на отпуски. За эти шесть лет, что очевидно, происходило много чего. Пришлось привыкнуть к лишениям и постоянным зовам аномалий, и зовы эти редко стеснялись толстыми стенами. С кем-то пришлось попрощаться, кого-то похоронить, кого-то пристрелить самостоятельно… К этому надо было просто привыкнуть, что вы и сделали за неимением других вариантов. Эти земли дурно влияют на человеческий разум, постоянно проверяя на прочность. Если бы ты сказала остальным, пока еще было время, пока еще был шанс – так бы и сделали. Его было уже не спасти, если он сдался сам, было уже поздно. По-настоящему поздно стало теперь. Напев зова тварей из-за стен, что напоминает скорее китовую песнь, чем на самом деле слова – глубокий, низкий, протяжный стон, дробящийся стенами, зовущий выйти и слиться со звуком, обратиться в ледяную глыбу, отказаться от мерзкого тепла. И если прислушаться – тогда тепло, продуцируемое твоим телом, и правда кажется липким, неприятным и неестественным, словно слизь, лезущая из пор. Вы привыкли не прислушиваться, вся ваша группа привыкла не прислушиваться и молчать, когда из-подо льда доносится вой – если внутри, там, где теплящиеся огоньки жизни снуют туда-сюда, привлекая внимание тварей, появится еще один источник звука – тогда песнь поглотит его, начнет транслировать через него свой плач, и неважно, играющее это радио, человеческий шепот или звук разбившейся кружки. Это негласное правило: когда «киты» начинают петь, тогда вся исследовательская база погружается в тишину. Никто не застрахован от такого. Затычки в уши не помогают, потому что зов – это едва ли просто звук. Но это… Нет, размышления о природе зова имеет смысл оставить сухими строчками текста, ломящимися от заумных терминов и непонятных шифров в докладах. Сейчас же не о них. Он… Ты поняла всё с самого начала. Никто не заметил, кроме тебя – неудивительно. Когда у него «начала немного побаливать голова» через пару недель после последнего китовьего напева. Он длился неприлично долго – шесть часов к ряду, когда обычно твари подо льдом затихают через два-три часа. Тогда молчание напрягало больше плача, заполнившего каждую комнату – все и дышать боялись, когда зов начал выходить за свои привычные временные рамки. Твари молчали, набирая воздух, как и обычно, уложившись в среднее число периодичности, с которой они снова и снова привлекают к себе внимание. В последний час даже шелест ручки легко становился проводником зова, из-за чего отчеты пришлось отложить до лучших времен. Страх парализовал лучше любого нервно-паралитического ОВ, а когда наступила долгожданная тишина, не прерывающаяся не то что стоном из-за стен, но даже лишним вздохом – никто сначала не поверил, что этот момент наконец-то наступил, и оттого еще полчаса минимум все просидели в оглушающе плотном молчании… Да, а через две недели он пришел на внеплановый осмотр. Ты видела, что с ним что-то не так. Высокотехнологичные приблуды тоже, вероятно, выдали бы самый пугающий результат, решись ты их использовать. Его глаза уже тогда блестели, как у больного, он уже тогда неуловимо поменялся – да, никто не заметил, но ты, ты знала. Молчала, пока не стало слишком поздно. Конечно, ты привыкла хоронить бывших коллег – все привыкли. Но он… Он был с вами с самого начала, и почему-то поднять тревогу было слишком тяжело. Это неправильно, неправильно. Просто потом стало уже слишком поздно. Он ушел тогда и ушел позже. Ночью. Ночка эта выдалась на удивление спокойной, ты даже понадеялась, что он справится, на самом деле справится, или, что, может, ты сама ошиблась, хотя в глубине души понимала, что этого не может быть. Он ушел – снаружи холодно, но он и внимания на это не обратил. Поздно, поздно, стало слишком поздно. Ты ждала его появления, на самом деле. Как бы иначе ты его заметила? Ждала, но всей душой надеялась, что он выкарабрается… Как-нибудь. Помочь ему чем-то, кроме пули в череп было нельзя. Тем, кто сдался китовьей песне уже никак помочь нельзя. Он ушел и закрыл за собой тяжелую дверь, а потом растворился. Словно и не было его никогда. Груз с твоих плеч спал, и от этого становилось только хуже – никто не знает, что происходит с теми, кто сливается с зовом тварей из-подо льда. Возможно, милосерднее было на самом деле пристрелить. А ты… Промолчала. Ночь тогда была долгой. А его как будто никогда и не было. С момента его визита к тебе прошло несколько недель. Все что-то подозревали, но каждый своё – да и подозрений тех было слишком мало, чтоб и правда покончить с этим. Одержимость была такой… Тихой, что ли. Непривычно и неестественно тихой – когда в нём поселился зов, он почти не поменялся. Потом, конечно, наступило утро. Утро всегда наступает, вне зависимости от того, как долго ты не можешь решить, что делать. Он не вернулся, да и неудивительно – никто не возвращается после такого. Этот случай – один из многих, то, с чем жизнь учит мириться. В Зоне Гниения, где грязь и снег в равных пропорциях отравляют землю – смерти не редкость, даже такие жуткие. Это началось давно. А когда и почему – вопрос к вашему исследовательскому центру, а не к единой заблудшей душе.