словам москва не верила

— саш, а ты всегда меня любил? петербург застывает на полпути с тарелкой пышек в руках. миша, скромно сидящий на диване, улыбается и откровенно заинтересованно смотрит на романова. — так... от ответа зависит, останутся ли в моём дальнейшем распоряжении сто одна лилия, колье с рубинами, шоколадка и праздничное финансирование? — недоверчиво прищуривается саша, аккуратно ставя тарелку на столик и приземляясь на диван в метре от московского. — безусловно. придётся всё забрать и передарить, скажем, иваново. хоть работать начнёт нормально на радостях, — смеётся миша, подтягивая донельзя возмущённого романова к себе и обнимая за талию. хмурый саша поднимает взгляд на москву и тут же получает нежный поцелуй в лоб в качестве извинений. — миш, как ты вообще умудряешься составлять такие комбинации подарков? если честно, я нисколько не удивлюсь, когда узнаю, что цветы и колье мне выбрала твоя секретарша, а "алёнку" ты купил сам в каком-то ларьке, пока стоял в пробке по дороге сюда, — саша переводит взгляд с подоконника, где по многочисленным вазам распиханы белые лилии, на шуршащую шоколадку в своих руках и не может сдержать трогательной улыбки. миша никогда себе не изменяет. — я не силён в выборе букетов, ты знаешь, попросил самый красивый, — миша зарывается носом куда-то в основание тонкой шеи и вдыхает родной запах морского прибоя, — а колье я сам выбрал, отнюдь. — неужели?! — саша отстраняется от москвы в недоумении, поднимая брови в недоверии. — ты мне зубы не заговаривай, солнце ясное, — тянется к брендовой коробке, чтобы снова увидеть бриллиант и убедиться в абсурдности мишиных слов, — у тебя никогда не было вкуса в аксессуарах, ты дарил мне только золото и серебро в самой нелепой огранке это единственные украшения в нелепой огранке, которые я ношу, и я действительно думал, что ты безнадёжен. на лице у миши возникает дилемма. он не уверен, стоит ли раскрывать питеру карты. — э... я догадывался, что у меня плохо с этим... элитарным вкусом, но неделю назад моя секретарша проболталась екатеринбургу о том, что я собирался подарить тебе ожерелье из тридцати двух сапфиров — ну так, для оригинальности — на день святого валентина. его разорвало, конечно. знаешь, как орал? говорил, что не понимает, как с таким вкусом я всё ещё приближаюсь к тебе ближе чем на метр. но потом провёл мастер-класс. вижу, не зря. — боже, — саша закатывает глаза, но на его лице проступают признаки довольства. — хоть какая-то тема способна вас двоих свести. — ага. но он потом всё равно сказал, что я урод и пытаюсь тебя купи... — нева! — петербург вскочил с места, но поздно: кот уже довольно восседал на подоконнике на месте дорогой фарфоровой вазы, осколки которой вперемешку с цветами валялись в луже на паркете. — ты знаешь, сколько она стоила в девятнадцатом веке?! сейчас я тебя... наблюдая за разъярённой погоней романова за бедным животным, уже скрывшимся в недрах квартиры, тихо смеющийся москва уже аккуратно собирает цветы из груды осколков. ваза-то увесистая была. подарок одного из турецких ханов. — он бесит меня, — вернувшийся петербург в расстроенном состоянии с тряпкой в руках садится рядом. — всю жизнь холю и лелею, но он то наводнения устраивает, то это... — на вопрос ответишь, саш? — миша бережно отстраняет руку романова от стекла: выработанный с годами рефлекс. — я сам. — на какой? они справляются с беспорядком в тишине. саша относит куда-то остатки букета, а возвращается с бутылкой шампанского и двумя бокалами. садится на диван, жестом приглашает мишу на место рядом с собой и вручает ему штопор. пару раз глубоко вздыхает, потирая колени руками. — любил — как? в общем понимании этого слова или романтически? московский приподнимает краешек губ. решился всё-таки. — а если соединить все интерпретации? невозможно ведь любить, как партнёра, но не любить, как человека, — миша откупоривает бутылку с щелчком, но удержав пробку в руке. по традиции сначала наполняет пенящейся жидкостью чужой бокал. — правда, — вздыхает саша, принимая вино и задумчиво поглаживая каёмку посуды. — но... я даже не знаю, как описать то, что я чувствовал к тебе в детстве. сначала была слепая любовь — это период, когда я ещё не был с тобой знаком, но слушал рассказы о тебе и представлял, будто москва — огромный и сильный богатырь-завоеватель, но при этом ко всем добрый. если честно, ни одно предположение не сошлось. миша прыскает, мысленно соглашаясь с петербургом. добрым он тогда определённо не был. — а влюбился ты всё же во вредного тощего старичка с модельным лицом, — ухмыляется столица. саша закатывает глаза, но соглашается. — именно в такого. мне очень нравились твои волосы, кстати. но характер у тебя был, скорее, препятствием моему чувству. я влюбился в великую первопрестольную столицу с богатым прошлым — в москву. а уже после — в человека. — это чувствовалось. московский ложится к саше на колени, чтобы быть ближе и видеть легкий румянец, расползающийся по его щекам. точно так же петербург краснел на их уроках в восемнадцатом веке, когда миша его хвалил и позволял себе невесомое одобряющее прикосновение к тонкому плечу. — я ведь восхищался тобой безумно. а любовь росла постепенно: сначала наивная детская, потом настойчивая подростковая, а дальше юношеская, более осознанная. и я всегда старался это скрыть. не подобало же столице вешаться на кого-то, хоть и очень хотелось во второй половине восемнадцатого века. и... не только. романов поджимает губы, перебирая золотистые пряди в руках и избегая мишиных глаз. он ждёт насмешки, но руку нежно берут за кисть и подводят к губам, мягко прикасаясь поцелуем к одной из костяшек. после прижимают к груди и кивают, всё понимая. саше уже не хочется заставлять себя говорить на такую трепетную тему, но миша, очевидно, заинтересован в этом куда больше, чем в том, что уже во второй раз проснувшийся у него под боком телефон со входящим вызовом от собянина норовит разорваться от противной мелодии. московский раздражённо ставит его на беззвучку, ругаясь себе под нос, и снова обращает полный нежности взор на сашу. — а ты помнишь наш первый поцелуй? романов не сдерживается от улыбки. такие воспоминания приятны до покалывания в кончиках пальцев. вернуться бы в то время, когда у них всё только зарождалось и они были самыми нелепыми и счастливыми людьми на планете... — да. мне тогда было настолько мало лет, что если бы об этом узнала тверь, убила бы тебя, не раздумывая. — так, — смеётся миша, выставляя перед собой указательный палец, — во-первых, ребёнком ты не был, это произошло аккурат в день твоих восьмидесятых именин, а по-человечески тебе тогда уже стукнуло шестнадцать. ты вообще помнишь, во сколько лет тогда замуж выходили?! насколько мне известно, тверь сама с новгородом стала встречаться в глубоко девичьем возрасте. — не ассоциируй меня с девушкой, — шутливо брыкается саша, — мужчины тогда жениться могли с восемнадцати. — жениться, а не целовать тех, кого они любят! и только попробуй ещё раз пошутить, что я старый педо... — не буду, не буду, — посмеивается романов, накрывая рот московского рукой. — мне тогда долго ещё казалось, что я сам принудил тебя к этому, а ты из жалости согласился. — саш, уж к этому ты бы никогда меня не принудил, даже используя статус и что бы то ни было, — совершенно серьёзно заявляет миша. — да, инициатива была твоя, но я хотел этого не меньше. оба вообразили себе поздний майский вечер 1783-го, когда на именинах у петербурга гуляла вся столичная знать и приехал даже сам московский. подарка не привёз, пообещав саше всё, что тот сам захочет. — у нас с тобой тогда только-только стали налаживаться нормальные отношения. ты был таким красивым в тот день: в красном мундире, с уложенными волосами, в хорошем настроении... я полчаса ждал, когда ты наговоришься с екатериной алексеевной, чтобы попросить проводить меня до покоев, — театрально вздыхает петербург, сверкая лукавыми глазами, — и наверняка знал, что ты не откажешь. — я почему-то сразу понял, что ты или поговорить о нас с тобой захотел, или целоваться удумал. уж слишком нервно прозвучала та просьба. саша цокает. ничего не нервно! он, вообще-то, старался как можно невозмутимее говорить. но что уж тут душой кривить: наверное, хорошо, что москва был готов к этому заранее. — когда до двери твоей шли, ты ни слова не сказал. — я сказал, что знаю, какой подарок хочу, когда мы до покоев добрались. мне только это нужно было. — ничего на свете милее не видел, чем то, как ты взял меня за мизинец и потянул к себе, не решаясь и слова сказать о том, что делаешь, — москва чётко помнит, как у самого бешено билось сердце, как он даже не вспомнил о камалии, когда решительно сгрёб изящное тело в охапку и прижался поцелуем к нежным подрагивающим губам. сашенька цеплялся за его плечи, жался ближе, чуть ли не падал в сильных руках. и больше ничего не существовало для двух столиц в тот момент, кроме происходившего в дверном проёме петербургских покоев, где их в любой момент могли увидеть. но они не соображали ни черта. они медленно растворялись друг в друге. они, словно давно изголодавшиеся друг по другу, предавались долгожданной усладе. — начало великой любви. саша называет это очень правильно. те испытания, которые ждали их дальше, могли бы запросто разрушить эту связь, если бы она не была именно великой, несокрушимой любовью. — и твоя первая победа, — москва аккуратно достаёт из коробки рубиновое колье, принимая сидячее положение. он чуть приподнимает волосы романова, который послушно отвернулся, и помещает драгоценность на подрагивающую грудную клетку, застёгивая в основании шеи, — потом, как по накатанной, и турок, и французов... саша оборачивается, позволяя московскому оценить новый аксессуар на натуре. тот остаётся довольным, однако на колье бросает взгляд лишь на мгновение, а после — останавливает его на губах. — спасибо, — петербург подаётся вперёд и целует своего возлюбленного в уголок губ, пересаживаясь к нему на колени. — но я быстро сломался, когда ты сгорел. миша не любит говорить на эту тему. в его жизни есть два больных воспоминания: орда и война 1812-го. но если в первом случае он страдал ради себя и своего государства, то во втором — за любовь и во имя любви. — я ни разу об этом не пожалел. — а я в душе умер тогда, когда мне сообщили о пожаре. это, наверное, и стало моментом, когда я понял, насколько ты был мне дорог и как сильно я тебя любил. саша плакать не любит. жизнь сказала, что это — людской удел. по кому может горевать город? у него на руках всегда будет чужая кровь. есть ли у города право жалеть себя? ответственность за миллионы жизней никуда не денется. может ли столица позволить себе бояться? смешно. а плачут или от сожаления, или от жалости к себе, или от страха. тогда он рыдал с непонятным чувством. к нему пришло понимание, что москва — столица, третий рим, который всё-таки пал, но героически, за родину. а михаил московский сгорел за петербург. ужасна боль — настолько же, насколько сильна гордость. до сих пор. костяшками пальцев миша вытирает выступившие на глазах напротив слёзы, шепча что-то успокаивающее, что-то... смешное. видит, что не помогает, поэтому тянется губами к солёным бороздкам, по очереди сцеловывая капельки с обеих сторон. по традиции петербург эту тему вспоминал особо болезненно, потому что тогда, сидя на коленях у кровати неузнаваемого, практически уничтоженного москвы, всю боль его пережил с ним вместе, молился денно и нощно, ухаживал, себя винил во всём и жить не желал. — а я слышал, что ты говорил, когда в коме был, — миша прислоняется лбом к чужому, ласково заглядывая в покрасневшие глаза своего сентиментального петербурга, — правда, иногда приходилось старательно вслушиваться в эти невнятные бормотания сквозь истерику. но это хоть как-то отвлекало от физической боли! — дурак, — смущённо всхлипывает саша, отталкивая его на подушки и спрыгивая с дивана. бокал давно опустел, а им ещё два века обсудить надо. москва ту ещё тему для разговора выкопал — вот так душу выворачивать не каждый день приятно. десять лет после пожара стали непростым для них временем. миша лежал в коме, а саша переосмыслял их взаимоотношения в церквях на исповедях, параллельно следя за усиленной отстройкой первопрестольной. "сделайте так, чтобы москва не стала вторым петербургом. верните ее такой, какой она была, и не жалейте средств на камень", — это был приказ романова, отданный главному архитектору проекта по восстановлению сгоревшего города. — помню, я очнулся тогда совсем, и ты лежал у меня на животе в какой-то мудрёной позе. твои покои в зимнем сразу узнал. — миша, ты пролежал на моей кровати десять лет. я спал рядом с тобой каждый день. рабочий кабинет мне ещё в 1813-ом разрешили перенести туда же. на самом деле, москва отстраивалась ровно тридцать лет, поэтому её человеческое воплощение вплоть до петербургского наводнения оставалось, мягко говоря, в состоянии немощности. однако, когда бороться пришлось уже за сашу, настало время первопрестольной возвращаться в строй. — а вот когда одна пушистая мерзость захотела меня уничтожить, — нарочито громко проговорил саша, — уже мне не до смеха было. московский вспоминает, как он, тогда ещё живший в екатерининском дворце, держал на коленях неестественно холодную голову саши, который извивался, бредил и кричал от боли. зрелище было невыносимое и продолжалось около суток. будучи сам обладателем нескольких не успевших срастись ребер, москва слышал, как они с хрустом ломались у романова. тогда он тысячу раз проклял петра и его затею построить столицу именно у финского залива, а после отдал приказ проектировать огромную дамбу на неве. кот, кстати, тогда пропал из дворца на долгие восемь лет. — помню, как сенатская год спустя в крови утонула. я тогда ничего не понимал после комы. когда допрашивал людей, которых с ребячества знал и воспитывал, когда ссылочные им своей рукой подписывал, когда с государем на казнь решились против нашего же закона... — я тобой гордился. ты тогда на корню обрубил годами зревшую революцию — и правильно сделал. россия не готова была к переменам. — подготовилась основательно за сто лет, — бросает саша и встаёт, чтобы найти неву. они подошли к нехорошей теме. — всё ещё винишь меня в их смерти? — горько усмехается москва, опуская голову. ему очень хотелось узнать. — знаю я, что так нужно было. я сразу это понял. романовы три века на моих глазах умирали. но чего я тебе правда простить не могу, — петербург садится на стул с котом на руках, внимательно смотря в глаза москве, — это то, что было после. — я не помню. — я знаю, миша! ты ведь понимаешь, почему не помнишь? ты не был собой. я смирился с тем, что союз отобрал у меня имя, но не было и дня, чтобы я не проклял его за тебя — за то, чем ты стал, за твои красные, полные ненависти глаза, — петербург смотрит в небесно-чистые глаза напротив, а в памяти проносятся самые тяжёлые годы. сорок лет он беспросветно надеялся вновь увидеть настоящий цвет московских радужек, но лишь два коротких просвета застал на своей памяти. в первый раз голубые глаза вернулись, когда они впервые встретились после прорыва блокады наедине, в сашиной квартире. он был на грани смерти, а миша испугался тогда настолько сильно, что идеология в голове оттеснилась под напором эмоций. второй раз произошёл в семьдесят седьмом, когда шура пережил сильнейшую передозировку, а потом долго не мог вспомнить, действительно ли видел склонившегося над своей постелью плачущего москву без режуще-красных глаз. — послушай, — московский подался вперёд, пытаясь ухватить сашины ладони, но тот вместе с невой отклонился, — саша, тебе тяжело об этом говорить, давай не будем. — нет, я скажу тебе, — петербург непреклонен, хоть и глаза уже снова на мокром месте. они вздыхают одновременно, смотря куда-то в пол. настроение уже ни к черту, но саше очень хочется продолжить этот разговор, хотя бы потому что они очень редко затрагивают тему союза в повседневной жизни. — я... — петербург пытается подобрать слова аккуратно, — не хочу сделать так, чтобы ты вспомнил то время. что в стране происходило, ты из истории знаешь, но о многом умалчивается. миш, из тебя сделали тирана. ты говорил мне ужасные вещи. я боялся тебя, не верил твоим словам. я был один. у меня забрали всё, понимаешь? но... — саша, не надо, пожалуйста. мне очень, очень жаль. я никогда не смогу представить, что ты испытывал в то время, — миша прячет лицо в ладонях, не в силах смотреть на романова. будучи чудовищно сильным, влиятельным и внушающим страх правителем мощнейшего государства, он безнадёжно слаб перед единственным человеком. — но ни на мгновение не забрали мою любовь к тебе. москва уже никак не контролирует слезы. слова сашины он четко услышал, но именно сейчас они показались настолько невероятными, настолько... великодушными для него. он ждал честного "миша, тогда ты убил во мне все чувства", не надеясь на другое. дальше случилось удивительное. нева, спрыгнув с колен хозяина, подошёл к ногам московского, и, немного поразмыслив, запрыгнул к нему на колени. участливо всматриваясь в его лицо, он вдруг поставил лапы ему на грудь и лизнул подбородок. потом снова. и ещё раз. — господи, всегда же на меня шипел, — умилённо всхлипывает блондин, почёсывая кота под ухом. поднимает глаза на петербург и находит его с букетом лилий в руках. уже в хрустальной вазе. — помнишь, ты подарил мне такие же в девяносто первом? пятнадцать их тогда было, кажется... я тебя даже на порог не пустил, цветы выбросил на лестничную клетку. был под веществами. — это когда ты мне чуть голову не пробил пакетом с анальгетиками? — легонько смеётся миша. — их трудно было достать в то время, между прочим. — я их забрал потом. мне стало стыдно, но, когда я вышел из квартиры, цветы были сложены в букет и лежали рядом с пакетом около двери. я не сомневался даже, что ты так сделаешь. — я тогда готов был на цыпочках перед тобой ходить. посттравму ты из-за меня заработал. — из-за союза. удалить бы двадцатый век. — да, я кричал, что ненавижу тебя, бил посуду, закидывался героином назло. но, миша, сколько я себя помню трезвым, во мне не было ненависти. я злился, откровенно отрывался на тебе, не мог простить. но каждый грёбаный день вплоть до нового тысячелетия я ждал тебя и верил, что всё у нас вернётся. — не зря. саша слазит со стула, забираясь на колени к москве, помещая коленки по обе стороны от чужих бёдер под недовольные фырки сбегающего невы. заинтересованно рассматривает прекрасное, как всегда, лицо, проводя пальцами по белёсым бровям. замечает мелкие морщинки в уголках глаз. — боже, ты стареешь, — подводит неутешительный итог. — да, в девяностых кое-кто добавил мне достаточно морщин и седых волос, — щурится миша и собирается сказать ещё что-то саркастичное, но петербург коротко, воровато целует его. — это ты ещё легко отделался, — снисходительно отвечает он и следующим шагом зарывается блондину в шею, оставляя несколько тёплых поцелуев за ушком. — ну что, доволен ответом? — можно было просто сказать "да". — ты же знаешь: не в моём стиле. — саш, ты моя судьба, — миша залазит горячими руками под футболку младшего, начиная один за другим отсчитывать позвонки. — судьба, потому что мы столько всего пережили, или мы столько всего пережили, потому что судьба? — начинается, — звонко смеётся москва, вдруг крепко обнимая своего сашеньку за талию, которая уже двести лет не увеличивается ни на сантиметр и идеально помещается в его руках. — знаешь, если бы не ты, я бы не остался человеком надолго. — если бы не ты, я бы не опозорился перед священником, когда сказал, что в нашем случае жена — скорее я. и он ответил, что в таком случае нам нужно поменяться местами. — то есть, про то, как ты крестился от волнения левой рукой, мы уже забыли? — миша откровенно не может не ржать (в который раз огребая за это). он слишком сильно его любит, извиняйте.